И я все еще здесь

If it's ours and ours to use,

How can we refuse a cease of fire?

Between your heart and mine.

Tamino — Chambers

[......]

Отсмеявшись, они быстро приходят в себя. Как будто испытав неловкость от этой внезапной, искренней слабости, которая еще совсем не была им знакома — легкое и дурашливое веселье на двоих. Что-то новое. Они молчат. Пытаются привести внешний вид в порядок, поправляют одежду — движения чуть деревянные, более резкие, чем минуту назад. Корн, стянув резинку с растрепавшихся волос, заново собирает их в хвост, зачесывает назад, чувствуя, как пряди скользят между пальцев, и натягивает резинку. К своему удивлению, он замечает взгляд. Буквально неотрывный, внимательный взгляд. И тогда Корн немного поворачивается в сторону, чтобы посмотреть в ответ, и видит, как Вай смотрит, но не на его лицо, а именно на руки: на то, как резинка, обхваченная пальцами, скользит и обвивается вокруг темных прядей. В его взгляде нет привычной насмешки или оценки, вместо этого читается сейчас в Вае какая-то странная, завороженная сосредоточенность, будто он внезапно поддался гипнотическому сеансу и совсем не отдавал себе отчета в том, что засматривается. Корну хочется ухмыльнуться, хочется самодовольно думать, что, возможно, не только он один страдает от чужой красоты. Тут он вспоминает, что Вай буквально не так давно действительно подтвердил это. Ты красивый. Даже слишком. Вай правда так сказал. И теперь, видя этот потемневший взгляд, вспоминая эти слова, Корн вдруг и правда верит. Это оглушающее открытие, и в то же время — что-то до боли очевидное, ведь, в конце концов, они встречаются. Это нормально — считать своего парня красивым. Но все же Корн про себя визжит с этого, как ребенок. Вай не дает ему утонуть в этом моменте полноценно. Как будто пойманный на чем-то запретном, он резко отводит взгляд. Затем и вовсе внутри Вая словно щелкает переключатель, и он разом напрягается, лицо снова становится жестким, собранным, и вот, Корн только успевает затянуть волосы потуже, а Вай уже выходит из аппаратной, разминая кулаки — собирается драться. Корну удалось успокоить его настолько, насколько это было возможно, но сдержать полностью — задачка та еще. Вай — это стихия, которую можно лишь ненадолго отвести в сторону, но не остановить. Во всяком случае, Корн в своих силах совсем не уверен. Корн срывается с места следом, его сердце снова начинает биться чаще, но теперь не от смеха, а от тревоги, тяжелой и липкой. Про себя быстро отсчитывает: с тех пор, как они увидели друзей в зале, прошло не меньше трех минут, этого должно было хватить, чтобы те, поняв, что натворили, поспешно ретировались. Вряд ли Вай настолько обезумел, чтобы бегать и искать их по всему университету или, боже упаси, по всему городу. Логика кричит, что они должны были уйти. Но… — Я как раз собирался их увести! — раздается обороняющийся голос Прана. Вся четверка незадавшихся вуайеристов стоит у лестницы, ведущей в коридор. Они, черт возьми, еще не ушли. Почему? Ведь Корн буквально выиграл им время для этого маневра. В отчаянии Корн бьет себя ладонью по лбу, но тут же бросается вперед, потому что Вай уже несется на них, как самонаводящаяся ракета. — А мы уже все-е-е видели! — до безобразия довольно, растягивая слова, сообщает Пат. Пран пытается прикрыть его своим телом, как живой щит, в наивной надежде, что так он станет менее заметен. Как его не заметить, ведь этот придурок еще и подливает масла в огонь? Ну сколько можно? — Вы охуели? — рычит Вай, его голос — низкий, опасный треск. Он уже замахивается, чтобы отшвырнуть Прана и добраться до источника своего бешенства, но Корн в последнюю секунду хватает его сзади за плечи. Тянет на себя таким сильным рывком, что Вай, потеряв равновесие, откидывается назад, врезаясь спиной в его грудь. Корн не отшатывается ни на шаг, немедленно обхватывает обеими руками его запястья, создавая вокруг них живые плотные наручники. — Блядь, да не трожь меня! — Вай вырывается, дергая руками, но Корн держит. Продолжая бороться с ним, Корн бросает тяжелый взгляд на друзей, подмечая, что Мо и Чанг теперь прячутся за креслами, но не сбегают, должно быть, слишком любопытно. Его собственный голос звучит далеко не дружелюбно: — Какого хера вы здесь забыли? — Мы случайно, правда, — Пран снова пытается выступить миротворцем, смотрит виновато. Затем обращается уже к лучшему другу: — Вай, не надо. Вай вместо ответа косит взгляд на Корна, тот пытается ободряюще улыбнуться и поглаживает большими пальцами костяшки на его запястьях. На улыбку Вай ожидаемо не отвечает, но тяжело вздыхает, прекращая попытки сопротивляться захвату. — Почему, блядь, вы еще здесь? — шипит на них Вай рассерженной кошкой, и в его голосе слышна теперь усталость. — Я думал, это общая территория, так-то, — бросает Пат с преувеличенной, театральной невинностью, уже не прячась за спиной Прана, но и не делая резких движений. Корн чувствует, как под его руками мышцы Вая напряжены как сталь, тело готово к новому рывку. Он крепче сжимает запястья, надеясь, что не останутся следы на коже. Вай дергается — куда слабее, чем до этого. — Репетиция закончилась, — он кидает беглый взгляд на настенные часы, — почти час назад. — Да мы в библиотеке были, — наконец, поясняет Пат, все еще не в состоянии подавить смешки в голосе, — решили зайти позвать вас перекусить. Откуда мы знали? Вай делает резкое, отрывистое движение плечами, снова намереваясь вывернуться, но Корн продолжает держать с особым усердием — он знает, что физически все-таки сильнее. — Ладно, отпусти, — глухо произносит Вай, поворачивая голову к Корну. — Не буду я ничего делать, еще руки о них марать. Корн, уловив, что Вай действительно выглядит более осознанно и не собирается драться, с явным нежеланием все же его отпускает. Но продолжает следить за каждым его движением. Вай медленно разминает затекшие запястья, но не говорит и слова в упрек, глядя на красные следы от чужих пальцев. Проводит ладонью по лицу — долго, тяжело, словно стирая с кожи остатки гнева. Задерживает руку на переносице, сжимая пальцами, и издает длинный, глухой вздох, в котором слышится не просто усталость, а смиренное принятие неизбежного. — Блядь, — это одно слово звучит как итог всего произошедшего. Смотрит на всех откровенно осуждающим взглядом. — Можно было хоть не пялится? — И затем он обращается к единственному, на кого еще возлагает какую-нибудь надежду на адекватность: — Пран, ты же мог их увести? Пран снова разводит руками в беспомощном жесте, лицо выражает сожаление. — Я только пришел! — оправдывается он. — Мне надо было распечатки в лекционный зал занести. — Ну а почему не свалили, когда мы вас заметили? — Мы подумали, что было бы как-то невежливо сбегать. — Зато так получилось супер вежливо. Пран смущенно трет нос, а Корн в этот момент переводит свой взгляд на Чанга, который все еще выглядывает с опаской из-за спинки кресла, будто ожидая новой атаки. — Только попробуй сказать, что ты снимал это, — угрожающе, сквозь зубы произносит Корн. Чанг медленно, с преувеличенной осторожностью, показывается полностью. Поднимает руки вверх, демонстрируя, что они пусты. — Вам повезло, что я телефон оставил в сумке внизу, — бросает он, и в его голосе пробивается досада, смешанная с диким озорством. — Но я очень об этом сожалею. Вай поворачивается к нему всем корпусом, осматривая, и веселье в глазах Чанга стремительно тает. Корн, чувствуя, что буря, которая, казалось бы, миновала, может возобновиться, от любой кривой шутки, делает несколько решительных шагов, чтобы встать между Ваем и своими друзьями. Он видит, как напряжение понемногу спадает с плеч Вая, уступая место глухой, всепоглощающей усталости, которая, кажется, тяжелее любой злости. Но Вай все равно продолжает смотреть на Пата — уже не с бешенством, а скорее с брезгливым, острым раздражением, каким смотрят на мерзкое насекомое. — Ну вы и ебланы, — звучит уже не как угроза, а как констатация печального факта. Вай поправляет рукав футболки, отряхивает невидимую пыль с плеча с видом человека, только что совершившего огромную и бессмысленную трату энергии. Пат улыбается уже более по-человечески. Спрашивает только глупо: — Так, а что… насчет перекуса? Жрать охота. — Никакого перекуса, — перебивает его Вай тоном, не терпящим никаких возражений, и ступает к лестнице. Корн на секунду задерживается, глядя на своих друзей, качает головой, с выражением, которое ясно говорит: «Ну вы, блядь, и даете», а затем, подхватив их сумки с задних рядов, разворачивается и идет за Ваем. Они молча выходят на улицу через тяжелые университетские двери, Вай забирает свою сумку, но не останавливается, идет вперед, глядя прямо перед собой. Корн тенью следует за ним, сохраняя дистанцию в пару шагов. Он чувствует себя странно: тело ноет от усталости и нервного напряжения, а где-то глубоко внутри, под всем этим, пульсирует тупая, глупая, непреодолимая радость. Радость от того, что он здесь. Что он с Ваем. Что они — это они. Даже если так глупо. По пути им встречается Пакин, тот самый старшекурсник-инженер, что в прошлом готов был наброситься на Корна только за то, что он ступил на их территорию, а затем совершенно переменился в присутствии Вая. Корн замечает его в компании каких-то ребят у забора, и Пакин, отвлекаясь от разговоров, провожает Вая долгим тоскливым взглядом. Подойти не решается — Корн и сам задается вопросом, дело ли в том, что Пакин видит его, идущего рядом с Ваем, либо же в том, что старшекурсник просто считывает состояние самого Вая по лицу и движениям, а потому решает не нарываться. Довольно забавно, конечно, учитывая, что это они должны бояться Пакина, как старшего товарища. Но парень не выглядит злым или враждебным, когда смотрит на Вая. Отчасти Корну даже жаль его, когда он угадывает в выражении лица старшекурсника очень знакомые ему черты безответной влюбленности. Вай его даже не замечает. Когда они выходят за пределы университета и переходят через дорогу, Вай наконец сбавляет шаг. А затем и вовсе сворачивает к стене ближайшего невысокого здания, прислоняется к ней спиной и закидывает голову назад. Закрывает глаза. Они стоят так некоторое время, и тишина между ними даже не давит, скорее дает обоим передышку, чтобы привести в порядок разбегающиеся мысли, утихомирить адреналин, еще гуляющий в крови. Вай выкуривает сигарету, не глядя на Корна, Корн просто стоит рядом, подпирая стену, и ждет. Молча отсчитывает про себя секунды, превращающиеся в минуты, не пытается ни заговорить, ни прикоснуться. Не вторгается в его личное пространство, в его мысли. Вай медленно затягивается. И только когда Вай выбрасывает окурок в урну, выпрямляется полностью, отрываясь от опоры, Корн говорит: — Давай я провожу тебя до дома? Он спрашивает, уже готовый к отпору. Ожидая, что Вай отмахнется, сорвется на нем, не имея возможности выместить свой накопленный гнев иначе. Даже мысленно уже принимает эту ситуацию, как необходимую жертву. Но Вай в очередной раз за день удивляет его. Он смотрит на Корна, и в его глазах нет совершенно никакого гнева, только измученная уязвимость. Усталость, дошедшая до самой сердцевины. Но гнева — нет. — Эта аппаратная точно проклята, — говорит он с намеком на шутку, и Корн не может не улыбнуться на эту попытку, потому что он видит — Вай старается вернуть себе прежний вид. — Больше никогда нам нельзя там с тобой находиться вдвоем, понял? Идем. Только сначала мне нужен кофе. Вай первым делает шаг в сторону, но идет медленно, дожидаясь, пока Корн последует. Корн не спорит, готовый идти за ним, куда тот только пожелает. И поэтому они идут по вечерним улицам. Молчание между ними тонет в гуле оживленного города: в реве мопедов, в отрывках чужих разговоров, в музыке, льющейся из открытых дверей баров. Фонари отбрасывают их длинные, искаженные тени на асфальт, и эти тени сплетаются, сливаются в одно пятно, а затем снова расходятся. Люди снуют туда-сюда, торопливые или веселые, разноцветные неоновые огни выхватывают из темноты клочки лиц и вывесок, превращая город в пестрое, живое полотно. И в самом сердце этой суматохи они идут плечом к плечу. В этой безмолвной прогулке есть какая-то чарующая, хрупкая легкость, будто они оба выдохнули после долгой задержки воздуха. Корн бросает время от времени взгляд на профиль Вая, освещенный мерцающим светом витрин, и кожа его кажется мягкой голубой глиной, что хочется протянуть руку и провести совсем невесомо кончиками пальцев по щеке. Он видит, как Вай слегка прищуривается от ярких вспышек, как аккуратно обходит чересчур медленных прохожих, как прядь волос падает ему на лоб, и он, не сбавляя ходу, поправляет ее — движение легкое, почти небрежное, но в нем столько врожденной грации, что у Корна на мгновение перехватывает дыхание. Как и всякий раз, когда дело касается Вая. Про себя Корн с удивлением думает, когда все так успело поменяться, что теперь он выступает для Вая не в роли провокатора, на которого прежде за любой взгляд сыпалось с десяток угроз, а в роли того, кто Вая успокаивает и пытается удержать. Раньше Вай никогда не позволял ему такой близости, не давал такого права на вмешательство. Теперь же, пусть Вай ругался, пусть продолжал вырываться, Корн не чувствовал совершенно, даже на секунду, чтобы та ярость была направлена лично на него. Напротив, Вай злился на всех, даже на Прана, но не Корна. Хотя еще неделю-другую назад Корн точно попал бы под горячую руку, даже будучи ни в чем неповинным. Теперь Вай не отталкивал его, как врага — он, можно сказать, позволял себя удерживать. И его буря стихла именно под ладонями Корна, будто признавая их единственным допустимым прикосновением в момент хаоса. Разумеется, мысли слишком самонадеянные, но все же Корн не может не признать, что за последние дни они стали ближе, чем за те две недели, когда пытались встречаться. Теперь они, наконец, учатся вместе, движутся в одном темпе. — Они правда достали, — внезапно, без предисловий, говорит Вай. Он не поворачивает головы, смотрит прямо перед собой на размытый свет фар. — Не то чтобы я не ожидал от них какого-то дебилизма. Но эта наглость… — Слушай, — вздыхает Корн, он не перебивает, лишь находит момент, когда Вай затихает, так и не подобрав достаточно емких слов для своего возмущения. — Я знаю, что ты их не особо прям любишь, но они неплохие. Дурные просто… Бывают чуть раздражающими. Вай фыркает, почти неслышно. Его брови, темные и четкие, сдвигаются к переносице в легкой, скептической гримасе. — Чуть, да, — передразнивает он. В его голосе нет явного желания задеть или уколоть. Это скорее констатация абсурдности такого определения. Корн пожимает плечом, и в его голове начинается лихорадочный поиск оправданий, аргументов, слов, которые смягчат остроту ситуации. Ему очень хочется, чтобы они ладили. Это иррациональное, глупое желание, но оно сидит в нем глубоко и ноет. Потому что эти идиоты — его идиоты. Его друзья. Его компания с первого курса, с совместных прогулов, дурацких проектов и тысяч банок газировки, стаканов пива, выпитых за разговорами ни о чем. Это значит, что они так или иначе будут в его жизни — год, может, два, может, и больше. Они — часть пейзажа его существования. При всех их недостатках они важны ему. И Корн хочет, чтобы Вай тоже был в его жизни — не частью пейзажа, разумеется, скорее центром всей картины. Всего его мира. Он хочет, чтобы Вай был. И если ему повезет, чертовски повезет, и Вай останется с ним, то это неминуемо приведет к тому, что Ваю придется чаще взаимодействовать с этой самой компанией. И вот здесь возникает трещина. Потому что, если Чанг, Мо и даже Пат уже давно приняли Вая — в своем уродливо-фамильярном стиле — то самому Ваю этот шаг дается с видимым усилием. Корн видит это, как никто другой. Видит, как Вай старается. Терпит бесконечную, дребезжащую болтовню Пата, потому что все-таки это парень его лучшего друга. Сидит с ними за одним столом в буфете, что стал оплотом перемирия между факультетами. Здоровается через силу с инженерами, выпивает вместе с их теперь уже общей компанией в барах, подавляя в себе порыв уйти. Меньше язвит, меньше нарывается. Правда, старается. Но за этой вымученной терпимостью Корн ясно различает глухое, практически непрекращающееся раздражение. Его друзья для Вая — как фоновый шум большого города, который нельзя выключить, но который никогда не превратится в любимую мелодию. Иногда их можно почти не замечать, иногда можно даже позабавляться, но большую часть времени — раздражает. И от этой мысли на сердце у Корна ложится груз, тянет вниз, к земле. Он смотрит на профиль Вая, на эту линию челюсти, освещенную золотым светом витрины ювелирного магазина, и ему вдруг становится не по себе. Страшно, что этой трещины окажется слишком много для их слишком хрупкого, слишком странного общего мирка. Страшно, что однажды она разойдется настолько, что ему придется выбирать. И, к своему стыду, хотя Корн и хороший друг, всегда был хорошим другом, Корн знает свой выбор наперед. Смотрит на Вая и знает. — Сюда зайдем. Корн, погруженный в свои мысли, запоздало фокусирует взгляд. Перед ними — неприметная дверь с матовым стеклом, подсвеченная изнутри теплым янтарным светом. Вывеска маленькая, стилизованная под старину, и Корн не успевает прочесть название, прежде чем Вай уже толкает дверь — колокольчик над дверью звякает, Вай заходит, и за ним закрывается дверь, словно отрезая от всего мира. Корн запоздало следует, и, когда он переступает порог, его обволакивает густой, сложный аромат — свежемолотых зерен, ванили, нагретого молока и чего-то еще, древесного, уютного. Шипение кофемашины, приглушенный джаз из колонок, тихий шепот парочки за угловым столиком — эта знакомая симфония на секунду возвращает его в обыденность. Но тяжесть в груди никуда не девается, сидит там холодным узлом. Вай уже общается с бариста, и, расплатившись, прислоняется к стойке локтями, глядя в пустоту за стеклянной витриной с пирожными. Корн не успевает услышать, что тот заказал, остается стоять в стороне, дожидаясь. Не пялится, а просто наблюдает краем глаза, изучая без навязчивого внимания, временами скользит взглядом по лицам других посетителей, но, не находя ничего примечательного, снова возвращается к Ваю. Его взгляд всегда, всегда возвращается к Ваю. Спустя минут пять ожидания Бариста ставит на стойку два высоких картонных стакана с крышками, Вай подхватывает их плавным движением, прощаясь с работником, и разворачивается к Корну. Корн, не ожидавший этого, слегка выгибает бровь, вопросительно, взгляд скользит с лица Вая на стаканы и обратно. Вай ничего не объясняет, просто протягивает один из стаканов, держа за середину, так, чтобы Корн мог легко взять. И прежде чем осознать, что он делает, Корн в абсолютно наглом и намеренном жесте на секунду — всего на долгую, растянутую секунду — накрывает своей ладонью не только стакан, но и пальцы Вая, которые еще не успели разомкнуться. Кожа под его ладонью теплая, сухая, костяшки пальцев уже знакомо острые. Он чувствует легкое, едва заметное вздрагивание, но Вай не отдергивает руку, позволяет этому касанию случиться. Корн удовлетворенно наблюдает за этим моментом. Затем медленно отводит руку, забирая напиток, и пальцы Вая соскальзывают вниз. — Спасибо, — говорит Корн, и его улыбка рождается сама собой. Вай лишь хмыкает в ответ, отводя взгляд, делает первый глоток, и Корн наблюдает, как его веки на мгновение смыкаются — не от удовольствия, а будто от попытки сконцентрироваться, собрать себя по кусочкам после всего случившегося за этот день. Корн тоже пробует свой напиток, отмечает с легким удовольствием, что, хотя здесь варят не такой вкусный кофе, как в заведении рядом с универом, Вай все-таки хорошо запомнил его вкусы. Когда они выходят на улицу, воздух, чуть прохладный, вечерний, наполненный запахом асфальта и выхлопных газов, проникает в легкие. Корн делает несколько шагов за Ваем, глядя на его спину, на ту самую знакомую, гордую осанку, и ощущение не до конца разряженного напряжения снова подкатывает к горлу. Он нагоняет его, идя рядом, и после паузы, окрашенной сомнением, спрашивает: — Ты как вообще? Вай не меняется в лице. Продолжает идти по тротуару ровным, размеренным шагом, удерживая стакан с кофе на уровне губ, свободная рука спрятана в карман легких брюк, взгляд устремлен куда-то вдаль, за линию огней на противоположной стороне улицы. Сейчас он полностью собран, абсолютно спокоен, вид у него такой, словно вообще ничего в этом мире не может потревожить его или вывести из равновесия. Движения плавные, легкие, почти танцующие — он будто скользит змеей, а не идет. И, черт, он так невыносимо красив в этом мерцающем свете вечернего города. Фонари и неоновые всполохи выхватывают из темноты резкие скулы, линию губ, блеск глаз, превращая его в живое воплощение какого-то урбанистического, холодного и притягательного искусства. — Не надо спрашивать так, будто кто-то умер, — отвечает он спустя несколько секунд размышлений, не поворачивая головы. Голос ровный, без интонаций, но в нем слышится легкая усталость, ни намека на раздражение. — Я в норме. Просто не понимаю, как можно быть такими бестолковыми. — Это не из злости. У них такая норма общения. — Норма, — повторяет Вай, отхлебывая еще кофе. — Которая сводит с ума любого, у кого есть хотя бы зачатки нервной системы. У них вообще есть понятие личных границ? Или для инженеров это что-то недоступное для понимания? Корн не может сдержать улыбку, уголки его губ сами собой ползут вверх. Старая песня. Знакомая, почти родная мелодия вражды. — Ты сейчас разговариваешь с инженером, — подстрекает он, но не с вызовом, а скорее с мягкой иронией. Не то чтобы такие язвительные замечания его как-то задевали. За эти года они стали привычны, как потертая, но удобная старая куртка, купленная когда-то на распродаже и с тех пор надежно служившая. И даже теперь в этих извечных колких напоминаниях о непреодолимой пропасти между архитекторами и инженерами есть какая-то извращенная, но теплая ностальгия. Ностальгия по тем временам, когда адреналин бил в виски, кулаки сжимались до хруста, а они в кровь разбивали друг другу лица, не думая ни о чем, кроме следующего удара. Конечно, Корн не хочет сейчас возвращаться к тому, что было — у него теперь есть нечто в тысячу раз ценнее. Но вспоминать все еще иногда… довольно забавно. Как смотреть на детские фотографии, где ты с дурацкой стрижкой и в смешной одежде. Нелепо, чуть стыдно, но все же дорого сердцу. Вай, наконец, замедляет шаг и осматривает его с головы до ног — медленно, оценивающе, с преувеличенной критичностью. Его взгляд скользит от кроссовок Корна, по джинсам, задержавшись на расстегнутой рубашке инженерного факультета, накинутой на темную футболку, и поднимается к лицу. Он говорит скептически, с легким презрением знатока: — Ты тоже не слишком цивилизованный. — И, выдержав секундную паузу, добавляет: — Хотя даже так, конечно, мне достался лучший экземпляр со всего инженерного факультета. Корн замирает на полуслове. Его мозг, уже подготовившийся к привычной словесной дуэли, отключается. Нога, не успев вовремя опуститься, цепляется за невидимую неровность асфальта, и он чуть не спотыкается, делая нелепый, короткий шажок в сторону, чтобы восстановить равновесие. Кофе едва не проливается, но ему очень везет. Сердце дико стучит где-то в горле. Он поднимает взгляд на Вая. Видит ту самую, фирменную, ехидную улыбку, которая всегда предвещала новую атаку. Но сейчас в ней, в этом искривлении губ, в прищуренных глазах, Корн разглядывает едва уловимый, но все же значимый оттенок ласки. — Вот как ты теперь считаешь? — растеряно выдыхает Корн, и его собственный голос звучит чуть хрипло, сдавленно. — Если бы я считал иначе, — произносит он, глядя прямо перед собой, — наверное, я бы встречался с кем-то другим, да? Затем Вай пожимает одним плечом, делая вид, что это очевидно, и начинает идти дальше, попивая кофе. Корн чувствует, как по спине, от самого копчика до затылка, пробегает разряд — как будто кто-то на миг выключил весь гулкий шум города — рокот моторов, отголоски музыки, шепот чужих жизней — и в этой внезапной, звенящей тишине прозвучала единственная нужная, идеально чистая нота, резонирующая с чем-то глубоко внутри него. Эта нота гасит последние остатки холода в груди, превращая их в теплый пар. — «Лучший экземпляр», — наконец, повторяет Корн, проталкивая слова сквозь улыбку, которая не желает сходить с его лица. Он качает головой, делая вид, что оценивает эту фразу, и пытается утопить самодовольство в следующем глотке кофе. — Звучит как приговор. Или как отзыв на подержанный мотоцикл. — Ну, с мотоциклом мне проще, — парирует Вай и бросает на него быстрый взгляд сбоку. — Его можно починить, когда он ломается. Заменить детали. Или продать. — А меня нельзя? — Корн нарочно делает голос обиженным, поднимая брови. Вай задумывается на пару шагов, делая вид, что этот вопрос действительно требует усиленного анализа. Они молча пьют кофе, Корн поглядывает на него, и свет от одинокого уличного фонаря падает на Вая сверху, серебря волосы. — Ну вот я тебя и купил, — говорит он, наконец, и в этом тоне слышится отголосок той же язвительности, но теперь она смешана с чем-то твердым, почти собственническим. — Больше не продается. Корн фыркает, и чувствует, как изнутри его все распирает странное, легкое головокружение, будто он сделал глоток шампанского на пустой желудок. Эйфория, сладкая и пьянящая, разливается по венам. — Когда это ты меня купил? — спрашивает он, все еще смеясь, и в его голосе звучит настоящее недоумение, смешанное с восторгом. — Только вот что, — Вай пожимает плечами, но его губы тоже растягиваются в едва уловимой улыбке. — Купил тебя за кофе. — Дороговатая покупка вышла. Диалог кажется безумным, глупым, но вместе с тем — самым настоящим. Корн никогда не мог представить, что они будут вот так идти вместе по городу, пить кофе, за который его, собственно, и купили, и нести какую-то чушь. Чушь, но за каждым словом спрятаны важные, выстраданные признания. Вай на этот раз поворачивает к нему лицо полностью. — Стоила каждого бата, — возражает он тихо, но твердо. И в его взгляде, прямым и открытым, нет уже ни капли шутки. И почему-то это честнее и надежнее тысячи красивых слов, обещаний. Потому что Вай не бросает слов на ветер. Он заключает сделки. И если он говорит, что купил, значит, он не собирается возвращать товар. Шум города окончательно отступает, превращаясь в далекий, не имеющий значения гул. Корн не находит, что ответить. Никакие слова на их новом, изобретенном языке не подходили. Любой ответ кажется слишком слабым, слишком бледным перед этой тихой, стальной уверенностью. Поэтому он просто кивает. Один раз, коротко, но твердо. Принятие. Согласие с условиями. Подпись под договором. Улыбка на лице Вая становится чуть теплее, почти что мягкой. Корн улыбается в ответ, и они идут в сторону общежития. Эта прогулка под покровом ночи, после ссоры, после смеха, после молчания и этой купли-продажи кажется ему не просто дорогой домой. Она кажется самой правильной дорогой из всех, что он когда-либо выбирал.

[......]

На следующий день друзья ожидаемо не испытывают мук совести, напротив, пребывают в почти праздничном настроении, веселятся от души, зная наверняка, что Корн их не тронет по-настоящему. За обедом, сидя в ресторане за карри своим исключительно инженерским составом, они снова поднимают эту тему. Немного оправдываются, конечно, сказав, что действительно не собирались подглядывать, но так вышло абсолютно случайно. — Нет, ну вы придумали тоже — прямо в аппаратной! — контраргументирует Пат с набитым ртом. — Даже в нас с Праном нет столько дерзости. Вы же там, как на витрине. — Да заткнись, — бросает раздраженно Корн, отпивая из стакана сок. — Этого не было в планах. Мы просто разговаривали. — А ну-ка, а удобно разговаривать, когда его язык в твоей глотке? — Судя по тому, что мы видели, очень! — Мо радостно машет вилкой над головой, привлекая внимание ближайших столиков. — Я вам глаза выколю, чтобы не пялились больше. Мо улыбается до ушей. — А вы собираетесь повторить? — Не забудь позвать меня с камерой! — Чанг прячет усмешку за телефоном. Корн бросает в него смятой салфеткой. — Вот вам и готовая постановка, — Мо возводит мечтательный взгляд к потолку. — Никакого мюзикла не надо. — Да-а, — тянет Чанг, наваливаясь на его плечо. — Если бы такое можно было показывать со сцены, успех был бы гарантирован. Такой накал, такие эмоции… Корну приходится только раздавать им подзатыльники весь день и тяжело вздыхать. Он знает: эти идиоты будут дразнить еще долго, шутки «готовую постановку» и «накал страстей в аппаратной» теперь прочно войдут в их обыденный фольклор, станут такой же неотъемлемой частью жизни, как анекдоты про занудного профессора или истории о пьяных выходках на первом курсе. Сам он уже почти не злится. Слишком привык к этой пустоголовой, неудержимой энергии своих друзей, к их полной, почти животной бесцеремонности в вопросах личных границ — да он и сам прежде был таким же. Для них его жизнь — открытая книга с картинками, и они считают своим долгом комментировать каждую иллюстрацию. Это утомительно, но не смертельно. Огорчает другое: Вай заявил, что больше не сядет «с этими недоумками» за один стол никогда, и тут уже Корн не знает, правда ли он собирается сдержать свое слово, либо им все еще движут эмоции. Корн решает взять себе на заметку обсудить это как-нибудь позже, может, когда они с Ваем сами окончательно разберутся в своих отношениях и выстроят крепкий фундамент. Так или иначе, весь вторник проходит мимо Корна сплошной смазанной полосой, и он не выхватывает из этого потока сменяющихся событий ничего, что стоило бы его внимания. За исключением вечера. А именно — вечерней подготовки к экзаменам в библиотеке, когда они вдвоем с Ваем усаживаются за один стол друг напротив друга, как делали несколько раз, только начиная отношения. Стеллажи, уходящие ввысь, приглушенный гул чужих разговоров, запах старой бумаги и пыли — все это создает привычный, уютный фон. И это не кажется чем-то особо удивительным и странным, но Вай снова покупает им обоим кофе, делится так по-будничному своим карандашом, когда карандаш Корна ломается и, в целом, не бросает даже кривого взгляда в сторону Корна — полностью сосредоточенный на учебе он его, наверное, даже не замечает. А вот Корн не может перестать глазеть. Он сидит, вертя в руках тот самый карандаш, все пытается себя заставить начать записывать и вдумываться в текст, но не может, совершенно не может. Смотрит со своего места на Вая поверх раскрытого учебника, и до того свежи в его памяти кадры их близости в аппаратной, что реальность начинает наслаиваться на то, что было до. Он видит тонкие пальцы Вая, сжимающие ручку, и представляет, как эти же пальцы впиваются в его плечи. Видит, как тот проводит языком по губе в задумчивости, и вспоминает вкус его рта, горячего и влажного. Видит белую полоску оголенной кожи на запястье, когда Вай поправляет манжету, и его собственные пальцы рефлекторно сжимаются от желания провести по этому участку, почувствовать пульс, поцеловать, укусить. Он не просто смотрит, нет, Корн попросту пожирает Вая взглядом, проваливаясь в свои фантазии. Думает. О том, как в следующий раз, когда они останутся по-настоящему наедине, он не станет ждать инициативы от Вая или болтать о пустом — просто подойдет, возьмет его за подбородок и поцелует, чтобы выбить из него всю спесь. О том, как заберется руками под его одежду — не с нежностью, а голодом — чтобы снова ощутить под ладонями ту самую горячую, гладкую кожу на талии, которую он совсем не успел вдоволь изучить. О том, как пройдется языком по его длинной шее, от мочки уха до ключицы, чувствуя, как Вай вздрагивает и замирает. О том, как услышит тот самый сдавленный, беспомощный хрип, так напоминающий стон, который Вай издал, когда уже почти полностью потерял контроль. Он хочет снова дойти с ним вместе до того состояния, где нет места ни язвительности, ни отстраненности — только чистое, беззащитное желание. Он хочет снова ощутить ту дрожь на своем и чужом теле, которая казалась безудержной и хаотичной, но вместе с тем была синхронной между ними, как и было синхронным их возбуждение. Боже, он так хочет… — Не пялься. Ты отвлекаешь. Голос Вая, ровный и низкий, разрезает его фантазии, как лезвие. Вай даже не поднимает головы, его взгляд все так же прикован к конспекту. Но, разумеется, он заметил. Всегда замечает. Да и не то чтобы Корн хорошо скрывался, слишком потерял бдительность. Он вздрагивает и виновато опускает глаза на страницу. — Прости. Вай не отвечает, но его тяжелый выдох сложно как-то конкретно трактовать — то ли он раздражен, то ли просто устал, а может, есть в нем что-то еще, до чего Корн не в состоянии добраться. И он просто смотрит на свою тетрадь, где формулы и теоремы плавают в сплошном тумане, пытается сосредоточиться, но единственное, что он видит перед собой, — это отражение света в темных волосах Вая и воспоминание о том, какими они были растрепанными и мягкими в его руках всего сутки назад. Вспоминает их абсурдный разговор за кофе по пути домой. Вспоминает это душераздирающее, но простое «Ты красивый», оброненное без всякой обороны. Думает о том, что нужно позвать Вая на свидание — так ведь обычно делают. Если они собираются перейти на новый уровень в их отношениях, Корну хотелось бы сделать это, как подобает и в подходящем месте — точно не в аппаратной или где-то еще в университете. Разумеется, он не думает о том, чтобы пригласить Вая на ужин при свечах и подарить цветы, о которых без умолку трещит Пат уже долгое время. Но после их примирения они еще не ходили на свидания — да и прежние попытки едва ли можно назвать удачными. Корн вертит эту мысль в голове, и уже, когда они идут вдвоем домой, спрашивает: — У тебя ведь завтра смена? — Ага, — коротко отвечает Вай, поправляя сумку на плече, — сразу после тренировки. Фонари уже зажглись, отбрасывая на мокрый после недавнего дождя асфальт длинные, расплывчатые тени. Они идут рядом и только вдвоем, совсем неспешно, плечи почти касаются. В сумке у Корна лежат нерешенные задачи, но его голова занята другим. Он перебирает в уме варианты, ищет слова, которые не прозвучат как отчаянная просьба или наглое вторжение. Они проходят еще несколько шагов под мерный шум проезжающих вдали машин, и тогда Корн спрашивает: — Может, мы завтра после смены куда-нибудь сходим? Вай не отвечает сразу. Он смотрит куда-то в темноту между зданиями, и его профиль кажется задумчивым. — Я буду допоздна, потом не хочу никуда. Корн кивает. Асфальт под ногами кажется более неровным, он ощущает волнение, делает глубокий вдох, затем такой же глубокий выдох и смотрит прямо перед собой на убегающую вдаль дорогу. — Тогда что насчет четверга? — В пятницу уже премьера мюзикла, — напоминает Вай, и его взгляд становится более собранным, почти деловым, — так что в четверг, если не забыл, у нас генеральная репетиция. Стены возможностей смыкаются. Корн чувствует легкую панику. Он почти выпаливает, ускоряя шаг: — Тогда в пятницу, если… — В пятницу у меня снова смена, — перебивает его Вай, все так же ровно, но теперь его взгляд скользит по лицу Корна. — Я уйду сразу после выступления. Они доходят до перекрестка и замирают, ожидая зеленого сигнала светофора. Вай поворачивается к нему полностью, пока мигает желтый. — Но, если хочешь, — добавляет он все же, когда Корн уже не ждет ничего, — в пятницу, можешь прийти за мной. В груди у Корна что-то сжимается — смесь нежности и нарастающего нетерпения. Вай не приглашает его пойти куда-то. Он разрешает ему прийти за ним. И это, конечно, не свидание, но Корну очень хочется теперь ждать эту чертову пятницу.

[......]

Корн не слишком вслушивается в торжественные речи Тото, что со сцены перед залом, полным зрителей, благодарит всех участников и особенно выделяет преподавательский состав, что способствовал постановке, и Кесию с Чатри, которые упорно следили за своими подопечными, взяв на себя полную ответственность за успех сотрудничества двух факультетов. Все проходит как нельзя лучше — Корну даже не приходится переживать. Он просто музыкант. Отыгрывает, где надо и как надо, даже временами не вслушиваясь в происходящее на сцене — действия, доведенные уже до автоматизма, пальцы уверенно скользят по струнам, а любимый медиатор, найденный где-то и когда-то Ваем, ощущается в руке и правда как настоящий талисман, пока выводит из струн ладные звуки. Они выстраиваются все вместе на сцене для поклона, и Вая оттесняют к левому краю, где стоит Тото, в то время как Корн стоит справа рядом с музыкантами. Они обмениваются лишь мимолетным взглядом перед тем, как их всех отпускают, и Корн видит — Вай в хорошем расположении духа. Только бы никто не успел вывести его из себя. Вокруг шумно до головной боли, студенты снуют туда-сюда, заряженные успехом и предстоящими выходными. Мелкими компашками разбредаются отмечать, и самого Корна где-то внизу уже ждут друзья, но он остается с Ваем до последнего, сидит терпеливо в кресле, упираясь коленям в спинку следующего, и просто копается в телефоне, смотрит какие-то смешные видео, скидывает Пату. Когда Вай, наконец, заканчивает разговор с Чатри и Тото и неспешно прощается, он подходит к Корну, где лежат его вещи. — Может, мне тебя проводить? — Корн поднимает взгляд на Вая, что закидывает сумку на плечо и берет в руки бутылку с водой. Вай не доносит горлышко до рта, так и замирает. Смотрит бесстрастно, но вскидывает одну бровь. — Я тебе все еще не принцесса. — Знаю, — охотно соглашается Корн, вставая и убирая телефон в задний карман джинсов. — Я и не подумал о таком. — Тогда не надо меня так сильно опекать. Вай делает несколько глотков и резко разворачивается. Первым идет по проходу к дверям, но не уходит — останавливается у последнего ряда и, не оборачиваясь, дожидается, пока Корн поравняется с ним. Молчаливое, упрямое приглашение. Вместе они выходят в ярко освещенный коридор. — Мы уже обсуждали, — говорит Корн мягко. — Это забота. Это нормально. Ты тоже обо мне заботишься, не замечал? — Может, ты еще и поработаешь за меня? — парирует Вай, глядя на него искоса, и в его ехидстве нет ничего, кроме простого упрямства, он не злится и даже не пытается задеть Корна на самом деле. Такое простое, почти милое поддразнивание между ними и правда в последнее время заменяет прежние острые углы, о которые прежде они бились все время в попытке поговорить. Этих острых углов становится меньше. Агрессии становится меньше. Недосказанности становится меньше. Корн не может не заметить, как Вай, пусть и совершенно по-черепашьи медленно, но открывается ему, начинает доверять, начинает видеть в нем не опасность, но действительно опору. То же самое делает и Корн, наконец, отучаясь бояться сказать лишнее слово, знающий, что он может, черт возьми, положиться на Вая. И именно поэтому он легко улыбается сейчас, отвечая: — Боюсь, я так ловко не справлюсь. Вай коротко хмыкает. — Ну оплатишь пару штрафов за разбитую посуду, ничего. Научишься. Они выходят на улицу и останавливаются на середине дорожки, ведущей к воротам. Шумные друзья уже машут им руками, но в этот момент Корн с готовностью променял бы вечер с ними на возможность пройти еще хотя бы несколько сотен метров рядом с Ваем. Повисает короткое молчание, Корн не торопит Вая, так как сам не хочет к ним идти, и он бы хотел сейчас взять Вая за руку, обнять, вдохнуть его запах, но он не решается сделать это на глазах у всех — все про них знают, про них болтают, но настолько открыто проявлять свои чувства они не привыкли. Поэтому он просто стоит рядом, засунув руки в карманы брюк. Медиатор привычно оглаживает кожу, и Корн незамысловатыми движениями принимается перебирать его между пальцев, размышляя о том, что нужно обязательно не забыть забрать в понедельник свою гитару. И тогда Вай внезапно говорит, глядя куда-то в сторону темнеющих крон деревьев: — Не надо меня провожать. Корн спокойно кивает, укоряя себя за то, что все же чувствует легкий укол нарастающей обиды. Но почти сразу Вай поворачивает к нему голову, и в его глазах нет льда или раздражения, в них — что-то более уязвимое. — Позволь мне привыкать к твоей заботе постепенно, — И, чуть склоняя голову, чтобы спрятать взгляд за челкой, он внезапно совсем ранимо добавляет: — Пожалуйста. Корн застывает изваянием, совершенно лишенный дара речи. Столь откровенные признания между ними случаются все еще до ужаса редко. А эти слова, сказанные без привычной брони, значат больше, чем любое согласие. Это не отторжение, а простая, человеческая просьба о терпении. Признание того, что эта забота Ваю нужна, но принять ее сразу — все еще невыносимо сложно. Корн это понимает, и в этот момент столь хрупкая, мягкая фигура на фоне нарастающего лета и вечерних теней кажется ему самой красивой, что он видел прежде. Не огонь гнева в глазах. Не обольстительная отточенная улыбка. И даже не откровенный вызов в словах. Нет, вот это нежное чарующее существо, что просит Корна дать ему еще немного времени и смотрит с зачатками настоящего доверия — это самое лучшее, что знает Корн, и, если бы Корн не любил его настолько, насколько это вообще возможно, то он непременно полюбил бы его прямо сейчас. Корн понимает, о чем Вай просит. И сам тоже учится многому вместе с ним. Поэтому он только кивает с легкой обнадеживающей улыбкой. Он знает: каждый шаг с этим человеком — это длинный путь. Это компромиссы и ошибки, споры и работа над собственными страхами. И этот длинный путь Корн хочет проходить вместе с ним, не оглядываясь. — Хорошо, — добавляет Корн, пытаясь вложить в свой шепот все те чувства, что сейчас томятся в его груди. — Без проблем. Тогда я приду после смены, как договаривались. Вай коротко проводит ладонью по его локтю — безмолвное «спасибо». И они идут в сторону ворот. — Вы там че так долго? — недовольно жалуется на них Мо. — Опять развлекались в аппарат… ай! Корн, не раздумывая, заряжает локтем ему в ребра. Он абсолютно не желает, чтобы Ин или Па, либо, что еще хуже, вездесущий Луи, который уже с любопытством озирается на них, стали задавать вопросы и узнали бы от болтливого Мо больше, чем следует. Не желает, чтобы хоть кто-то из них посмел испортить Ваю настроение. — Завали, — говорит Корн сухо, бросая на Мо предупреждающий взгляд, в котором ясно читается: «Еще одно слово — и тебе конец». Мо отходит на несколько шагов, но проводит пальцами по рту на манер застегивающейся молнии, затем выбрасывает «ключ» и улыбается. В этот момент Па поворачивается к Ваю. Складывает руки и смотрит на него своим самым жалобным, умоляющим взглядом, который обычно срабатывал безотказно. — Вай, а ты совсем никак не можешь поменяться сменами? — вздыхает она. — Отметить бы всем вместе ваш крутой мюзикл! Вай смотрит на нее, и его лицо смягчается. Он улыбается ей доброжелательной, простой улыбкой, которая так контрастирует с его обычной язвительной усмешкой — и да, Корн все еще напрягается, к своему стыду, когда видит, как он общается с ней, но искренне надеется эту гадость из себя когда-нибудь вытравить. — Нет, сегодня выйти некому, — говорит Вай спокойно, но непоколебимо. — Да это не проблема. — Тогда мы могли бы посидеть у вас, — предлагает воодушевленно Пран, закидывая руку ему на плечи. — Составим тебе компанию. Вай глотает быстрый смешок, язвит: — Чтобы вы над ухом орали? — Он легонько хлопает Прана по закинутой на его плечи руке и спокойно отстраняется. — Только больше работы. Нет, валите уже. Пран лишь смеется, принимая поражение. Па надувает губы, но совсем скоро понимает, что дальше давить бесполезно. Корн смотрит, как Вай, не прощаясь, уходит, а затем чуть заторможено поворачивается к друзьям, которые уже спорят, в какой бар идти. С глубоким вздохом присоединяется к этому обсуждению. Они шумят на всю улицу, и в конечном итоге Пат тащит всех в знакомый бар через два квартала. Яркий свет, громкая музыка, запах жареной еды и пива. Они делают заказ, Корн улыбается шуткам, даже подпевает знакомой песне, но часть его сознания остается там, на темной дорожке. Он ловит себя на том, что смотрит на дверь бара, как будто ожидая, что она откроется и в проеме появится знакомый силуэт. Позволь мне привыкать к твоей заботе постепенно. Эти слова звучат в нем тихим эхом, заглушая шум вечеринки. Он понимает. По-настоящему понимает. Для Вая, человека, который всю жизнь полагался только на себя, выстроил вокруг себя неприступную крепость, даже просто позволить кому-то захотеть о нем заботиться — это акт огромного доверия. И это доверие нельзя требовать грубой силой, нельзя пытаться схватить все и сразу. Так что Корн проявляет чудеса терпеливости, которой никогда особо не славился. Они очень долго сидят в баре и сильно напиваются — бар гудит, как большой, теплый улей, девчонки кокетничают друг с другом и делают милые селфи, Мо не может заткнуться, как он был хорош в своей роли в постановке, Луи болтает о каком-то сериале, а Чанг делится, что в эти выходные идет на свидание с той самой девушкой с факультета искусств, от которой он уже некоторое время без ума, и все его нестройным хором подбадривают. Пран и Пат время от времени, изрядно пошатываясь, уходят вдвоем в уборную, и никому не нужно спрашивать, зачем они делают это вместе. Они болтают обо всем на свете. Вечер кажется Корну бесконечно долгим, растянутым, как жвачка. В нем есть веселье, тепло дружбы, но где-то на периферии сознания постоянно тикает невидимый метроном, отсчитывающий минуты. Бросает время от времени взгляд на часы, проверяя параллельно с глупой надеждой, нет ли новых сообщений от Вая, и почти не пьет, в отличие от остальных. Позволяет себе один стакан пива, да и все, отмахивается простым нежеланием, но на деле не хочет приходить к Ваю в пьяном состоянии, ведь завтра выходной, завтра никуда не надо, они могли бы погулять по городу, побыть наедине. В голове у него стучит одна мысль: «Можешь прийти за мной». Конечно, Корн может и придет. Наконец, мучительное сидение подходит к концу. На улице ночь, свежая и даже слегка прохладная после душного зала. Корн долго отделывается от Пата, который, захмелев, ловит приступ бесконтрольной, всеобъемлющей нежности и норовит обнять его так, чтобы хрустнули ребра. — Ты ж мой лучший друг! — сипит Пат ему в ухо. — Да знаю я, знаю, — терпеливо отстраняет его Корн. — Иди к своему Прану, он по тебе скучает. Конечно, это всегда работает. Пока Пат озирается, Корн отскакивает на безопасное расстояние и на ходу пишет Ваю: «извини, я возможно опоздаю минут на десять, не против подождать?» Спустя какое-то время, когда Корн, уже окончательно распрощавшись со всеми, торопливо пересекает кварталы, ему приходит ответ: «Бз проб.» Ответ немного смешит и настораживает хотя бы потому, что Вай обычно никогда так не сокращал предложения. И не ставил точки в конце. И Корн идет еще быстрее. Ожидая увидеть привычную картину — Вая, вытирающего стойку или подсчитывающего выручку с сосредоточенным видом, — Клог попросту замирает на пороге. Бар пуст и погружен в полумрак, горят только дежурные огни. Ни персонала, ни посетителей, ожидаемо, уже нет, но за дальним стулом у бара сидит Вай — всем телом наваливается на стойку, голову подпирает рукой, и в его позе читается расслабленность. Рядом стоит полупустой стакан с остатками какого-то темного, явно крепкого напитка. Корн подходит ближе, и его охватывает волна смятения. — Вай? — тихо произносит, останавливаясь сбоку от него. Вай покачивается и поднимает голову, медленно моргая, словно пытаясь сфокусироваться. Взгляд его, обычно острый и прямой, сейчас плавает, не цепляясь ни за что. — Ты пришел, — говорит вдруг Вай, и его голос хриплый, слова слегка заплетаются. — Ты… ты что это, выпил? — не может сдержаться Корн. Вай никогда не напивался на смене. Он любит выпить, он может выпить — но не на смене. Не так. Вай всегда был образцом профессионализма, холодного контроля. Да, он мог позволить себе стаканчик пива под самый конец смены, но то, что Корн видит перед собой — это совсем не стаканчик пива. От него разит алкоголем, и не нужно спрашивать, чтобы понять, сколько он выпил — явно прилично много. Вай издает короткий, булькающий звук, похожий на смешок. Берет стакан в руку и, прежде чем Корн успевает отобрать, опрокидывает остатки в себя. Затем просто вяло отталкивает от себя пустой стакан, и тот с грохотом катится по стойке — Корн только подхватывает на самом краю и ставит подальше, чтобы не разбился. — Немного, — отвечает Вай, и в его глазах на секунду проскальзывает что-то темное. Он пытается встать, но его тело не слушается. Он покачивается и тяжело опускается обратно на табурет. Корн инстинктивно делает шаг вперед, чтобы поддержать его, но Вай отмахивается от него слабым, неточным жестом. — Не надо. Я в порядке. — В порядке? Ты же никогда не пьешь на работе. Корн, не скрывая беспокойства, обходит с другой стороны, встает у самого края барной стойки, затем немного склоняется и кладет руку на лоб Вая, проверяя температуру. Кожа прохладная и слегка влажная. Вай медленно поднимает на него взгляд. Стеклянная дымка в его глазах на мгновение рассеивается, сменяясь чем-то более осознанным. Он ловит руку Корна, которая касается его лба, и прижимает ее к своей щеке. — Ты такой холодный, — выдыхает Вай, и его дыхание пахнет виски и цитрусами. Он трется щекой об его ладонь, как кот, ищущий ласки. — Ну я ведь с улицы, — бестолково отвечает Корн, ощущая, как тревога нарастает с каждой секундой. — Давай я отведу тебя домой. Корн пытается мягко высвободить руку, но Вай сжимает ее сильнее, не отпуская. — Не хочу домой, — бормочет Вай, взгляд скользит вниз, к губам Корна, и в его глазах вспыхивает знакомый огонь, но на этот раз он мутный, неуправляемый. — Хочу… чтобы ты остался. Корн кратко сжимает их почти переплетенные пальцы, чувствуя, как от этих слов сердце подскакивает к горлу. — Я здесь, — заверяет Корн, насилу улыбаясь, — я останусь. И тогда Вай тянет его за руку в попытке не то просто подвести ближе, не то совсем повалить на себя — движение неуклюжее, лишенное привычной грации. А Корн инстинктивно упирается в угол барной стойки и, видя, как сам Вай уже покачивается на месте, быстро выхватывает вторую руку из пальцев Вая, крепко поддерживая за талию, чтобы не упал. Вай, словно и не замечая этого, только пьяно усмехается и проводит пальцами по его предплечью — медленно, нарочито чувственно. Соблазняюще. Вполне понятно, что он делает. — Вай, остановись, — глухо шепчет Корн, заглядывая в туманные глаза. — Ты нажрался. — Да ладно? — фыркает беззлобно Вай. Другая его рука опускается ниже, на бедро Корна, сжимая через ткань одежды — жест властный, но слабый. Корн чувствует, как по его спине пробегают мурашки — собственное тело откликается на прикосновение — память о страсти слишком свежа, — но разум кричит «нет». — Нет, — повторяет вслух Корн и пытается отстраниться. Его голос дрожит от напряжения. На лице Вая появляется гримаса — смесь обиды и разочарования. Корн и сам чувствует, как у него сжимается горло, он хочет обнять Вая, не для страсти, а для утешения и ласки. Но предугадывает, что сейчас любое прикосновение может быть понято неправильно. Он подходит к Ваю вплотную, но не касается, просто стоит рядом, глядя на него — на этого гордого уверенного человека, который сейчас едва может связать два слова в четкое предложение. И тихо просит еще раз: — Давай я отведу тебя домой? Вай смотрит на него несколько секунд, и пьяный туман в его глазах понемногу рассеивается, сменяясь усталым, болезненным пониманием. — Ну пойдем, — бормочет он с кривой усмешкой, — проведешь меня до дома. Он снова поднимается, движения его рассеянные, неуверенные, и Корн тут же подает ему руку, чтобы поддержать, а Вай ее, на удивление, не отталкивает — напротив, хватается так, будто боится, что Корн передумает. Пальцы другой цепляются за его предплечье, холодные и немного дрожащие. Вай встает и медленно проводит задумчивым взглядом по стенам пустого бара, будто проверяя на последних остатках трезвого разума, все ли в порядке. Корн интуитивно повторяет его жест, убеждаясь, что бар, в общем-то, готов к закрытию — свет приглушен, стулья стоят на столах, вся посуда убрана, если не считать одного-единственного пустого стакана на краю стойки, из которого пил сам Вай. Корн даже не знает, как он в таком состоянии смог все убрать, а, может, он успел напиться уже позже, но это все Корну совершенно не нравится. Ненадолго он оставляет Вая у табуретов, чтобы найти за баром его сумку, взваливает себе на плечо и сразу возвращается, перехватывая под руку, чтобы помогать идти. Когда они делают шаг по направлению к двери, Вай вдруг смеется — звук странный, немного разбитый. — Или это я тебя провожаю? — спрашивает он, покачиваясь. Вая от выпитого вовсю ведет. Корна вовсю ведет от самого Вая. Корн с ответным смешком подтягивает его к себе чуть ближе, перехватывая за плечи, чтобы стабилизировать. — Сегодня уж точно тебя провожаю я, — говорит тихо, но убежденно. — За байк тебе в таком виде нельзя. Вай очаровательно, по-детски кивает, соглашаясь (еще бы), и они, наконец, гасят остатки света в заведении, выходят на ночную улицу. Корн прислоняет Вая к стене у входа, давая ему точку опоры, а сам поворачивается к двери. — Где ключи? Вай рассматривает ночной фонарь с видом человека, никогда не видевшего ничего прекраснее. Он только слабо пожимает плечом, но даже не отвлекается от столь увлекательного занятия. — От бара, — уже настойчивее поясняет Корн, сдерживая улыбку умиления. И вот тогда Вай смотрит, наконец, на него — отблески ночных огней пляшут в его глазах озорными огнями, и он запрокидывает голову немного вверх, обнажая зубы в опасной улыбке. — В кармане, — шепчет он хрипло и двигает бедрами из стороны в сторону — вызывающе, почти сексуально, если бы это движение не было таким карикатурным и неуклюжим из-за градуса алкоголя в крови. — Можешь дать? — спрашивает Корн, чувствуя, как ветер холодит кожу, а улыбка Вая, напротив, делает ее только горячее. — Возьми, — отвечает он все так же просто, но в этом слове — вызов, откровенная игра. Корн замирает на секунду, глядя в эти лукавые глаза. Воздух между ними снова наэлектризовывается, но на этот раз это странная, искаженная алкоголем версия их обычного напряжения. Совсем странно. Почти дико. Он медленно, даже не дыша, опускает их вещи на асфальт, затем подходит к Ваю ближе, пока тот продолжает следить за каждым движением Корна. Когда Корн опускает руку и засовывает ее в правый карман узких джинсов Вая, тот совсем не двигается, только смотрит на Корна сверху вниз, и его взгляд — смесь вызова и ожидания. В правом кармане ключей не оказывается. Приходится засунуть руку в левый. И в этот момент Вай немного подается вперед. — Нашел? — шепчет развязно, и его губы оказываются в сантиметре от уха Корна. Корн напрягается еще больше, нервно сглатывает, чувствуя под тканью одежды тепло бедра. Шариться по чужим карманом слишком интимно, тем более, в такой ситуации. Тем более, когда Вай буквально каждым жестом пытается его спровоцировать. Пальцы нащупывают металл связки, и именно в этот момент Вай наклоняется еще немного и быстрым, неточным движением прижимает свои губы к щеке Корна. Поцелуй пьяный, влажный, больше похожий на неловкую случайность. Но не случайность. И оттого обжигает. Корн резко выдергивает руку с ключами, словно порезавшись. Сердце колотится. Он хочет податься вперед и по-настоящему поцеловать, прижать к стене еще крепче, буквально до треска, и стереть с Вая эту пьяную улыбку, вернуть тому контроль — или, наоборот, окончательно его лишить. Но он не может. Не сейчас. Не так. — Нашел, — хрипло говорит Корн, отступая на шаг и разжимая кулак с ключами. И когда Корн уже закрывает бар, вспоминая, какой из всей связки подходит к этому замку, Вай вдруг начинает копошиться сбоку от него. Обернувшись, Корн видит, что тот достает из другого кармана пачку сигарет, с трудом удерживает ее, открывает, но совсем не может вытащить сигарету наружу — пачка полная, зацепиться не за что. — Давай ты потом, — начинает Корн, осторожно протягивая руку, чтобы забрать. Но Вай обиженно отнимает руки, опасно покачивается, почти заваливаясь на бок. — Нет, — говорит он упрямо. — Сейчас. Всего одну. Он снова пытается вытащить сигарету, пальцы скользят по фильтру, сминают его, но ничего не выходит. Он издает звук раздражения, близкий к рычанию. Вид такой простой, бытовой беспомощности, совершенно несвойственный обычному Ваю, любящему контроль и справляющегося со всем без проблем, заставляет сердце Корна сжаться. — Ладно, — сдается он с тяжелым вздохом. — Дай сюда. На этот раз Вай, побежденный собственным телом, безропотно отдает ему уже смятую пачку. Корн ловким движением извлекает одну сигарету и протягивает. Вай берет ее с торжественным благоговением, словно ему вручают настоящий дорогой подарок, и сразу засовывает в уголок рта. А затем стоит некоторое время в этой нелепой обездвиженной позе, словно позабыв, что нужно делать дальше. И вдруг понимает самое главное. Взгляд медленно фокусируется на Корне. — Помоги прикурить, — просит он почти беззвучно, чуть смущенно. — Где зажигалка? — спрашивает вымученно Корн, хотя уже догадывается. Кажется, он натыкался на нее пальцами, пока исследовал карманы. — В кармане. Корн закатывает глаза, но в уголках его губ дрожит непроизвольная улыбка. Эта абсурдная ситуация, этот могучий и язвительный Вай, несамостоятельный сейчас, как ребенок, одновременно смешат его и заставляют становится сентиментальным идиотом. — Ну так достань ее. На этот раз Вай не дразнит просьбой еще раз залезть в его карманы, делает сам. С видимым усилием опускает руку, нащупывает карман джинсов, возится некоторое время, но все же извлекает зажигалку. Его пальцы плохо слушаются, и он едва не роняет ее на землю, но Корн ловким движением подхватывает пластиковый корпус на уровне коленей. И тогда Корн осторожно приближается, нависая над Ваем. Щелкает колесиком, и маленькое, трепещущее пламя вспыхивает в темноте, отбрасывая подвижные тени на их лица. Правая рука Корна поднимается и прикрывает пламя от ночного ветра, левой он осторожно подносит огонек к самому кончику сигареты. Точно так же, как делал сам Вай, когда Корн впервые попробовал сигарету с ним возле этого же бара. Тогда Вай смотрел на него с насмешкой и… чем-то еще. Сейчас в его взгляде нет насмешки. Вай стоит неподвижно, его взгляд прикован к лицу Корна, освещенному этим крошечным костром, но губы, бледные и сухие, слегка смыкаются на белом фильтре, и он делает глубокую, неровную затяжку. В тишине ночи слышно, как табак с тихим треском разгорается, отвечая на прикосновение огня. Запах горящей бумаги и табака тут же врезается в воздух и оседает между ними. Вай откидывает голову назад, отрываясь от пламени, и выпускает первую струйку дыма в холодное ночное небо. Его лицо на секунду искажается волной какого-то почти болезненного облегчения, как будто это не никотин входит сейчас в его легкие, а некое спасительное лекарство. — Спасибо, — хрипит он на выдохе, и в этом одном, простом слове нет ни игривости, ни язвительности, которые он обычно вплетает в любую благодарность. Только ранимая искренность человека, которому действительно нужна помощь. Корн гасит зажигалку и отступает на шаг, засовывая ее себе в карман — на всякий случай, чтобы больше не пришлось ее просить. Он смотрит, как Вай курит, опираясь о стену спиной, его силуэт в темной одежде кажется невероятно одиноким, тонким и хрупким на фоне грубой, серой кладки. И Корн думает, что даже в этом — самом неуклюжем, разбитом на миллион осколков состоянии — этот человек умудряется быть чертовски, несправедливо притягательным. Просто необъяснимо. — У тебя смешные уши, — вдруг сообщает Вай после очередной затяжки, и Корн замечает, что тот тоже внимательно рассматривает его теперь. Корн невольно смеется, интуитивно поднимает руку, чтобы провести пальцами по собственной мочке, будто проверяя их форму. — Э, спасибо, — отвечает абсолютно неловко он. И тогда Вай, не отрывая от него взгляда, понижает голос, говорит не громче шепота, но так вкрадчиво, так интимно, будто делится самой главной тайной на свете: — Они мне всегда нравились. Слова повисают в воздухе, обжигая Корна изнутри сильнее любого спиртного. Он замирает, пытаясь поймать смысл, встроить эту фразу в текущую реальность пьяного вечера, в образ разбитого, прислонившегося к стене человека. Но не успевает он ни ответить, ни даже как следует осмыслить это неожиданное, пьяное признание, как от Вая звучит уже совсем другое: — Не хочу домой. Корн тяжело вздыхает, дергая ощутимо себя за волосы. — Но мы же договаривались, — напоминает Корн, вкладывая в слова всю имеющуюся в нем строгость. — Не хочу. — Вай. Тебе нужно поспать. Вай затягивается уже более осознанно, медленно, как делал всегда, сколько раз они курили вместе на заднем дворе университета. И смотрит теперь на Корна — не сквозь него, а прямо в него. Дым выходит тонкой струйкой из уголка его губ, намеренно в противоположную сторону от Корна, и в его глазах, все еще мутных от алкоголя, появляется странная ясность. И тогда он произносит слова, от которых у Корна перехватывает дыхание и земля на секунду уходит из-под ног: — Пойдем к тебе? Просто. Прямо. Без хождений вокруг да около. Внутри Корна все обрывается. Мысленная суета, попытки все обдумать, взвесить — все это разбивается о простоту этого вопроса. К тебе. В его личное пространство, куда он еще никогда не приводил Вая. Прежде они никогда не бывали дома друг у друга. Это казалось чем-то слишком резким. Паника, острая и холодная, пронзает его. Если Вай переступит порог его квартиры в таком состоянии — пьяный, изнуренный, снявший с себя все защитные слои, — то что тогда? Корн боится того, что между ними может случится. Боится того, Вай снова предпримет попытку его спровоцировать, а он сам не сможет воспротивиться. Что его собственная, долго сдерживаемая потребность в этой близости, в этом человеке, возьмет верх над здравым смыслом. Что он в конечном итоге просто воспользуется его уязвимостью. Корн смотрит на Вая — на его бледное лицо в свете фонаря, на темные пряди волос, упавшие на лоб, на губы, все еще держащие сигарету — и видит в нем одновременно и объект своего самого сильного желания, и самую большую потенциальную ошибку. Язык будто немеет. Он не может ни согласиться, ни отказаться. Просто замирает, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит звон от внезапно нахлынувшей тревоги. Этот простой вопрос ощущается как точка невозврата. И тогда Вай добивает его. Тушит сигарету размашистым неровным движением по стене, бросает куда-то на асфальт и говорит то же, что сказал не так давно в стенах бара: — Я хочу чтобы ты остался. И Корн просто не может сказать ему «нет». Корн просто не может. Он сжимает напоследок челюсть, чувствуя, как зубы со скрипом проезжаются по зубам, и побеждено выдыхает: — Хорошо. Идем. Вай по-детски улыбается на эти слова и цепляется за протянутую ладонь, что помогает ему оттолкнуться от стены и не упасть. Дорога до общежития Корна в долгие пятнадцать минут проходит в оглушительной тишине. Корн бережно ведет Вая под руку, но тот, кажется, даже слегка трезвеет от свежего воздуха и прогулки — шаги все еще неуверенные, но он уже не так сильно клонится набок. Вай молчит, размышляя о чем-то своем. Корн же думает только о том, какой у него в комнате бардак и что он совсем не так представлял завершение этого вечера. Он надеялся, что они погуляют, может быть, где-то посидят. запланируют свидание — настоящее и нормальное. Поднимаются на лифте они тоже в полном молчании, людей в такое время почти нет, они едут вдвоем, но Вай даже не предпринимает попытку приблизится, стоит у стены и рассматривает себя в зеркало с каким-то вниманием, словно видит впервые. А затем Корн открывает дверь в комнату, и его охватывает странное чувство — будто он впускает в свое святилище дикого зверя. Или, напротив — загоняет священное существо в подвалы борделя. Нетвердой походкой Вай переступает порог, сбрасывает с себя обувь, даже не глядя, а Корн ставит у двери свою и его сумку. Шумно выдыхает, видя, как Вай в нескрываемым любопытством осматривается — взгляд скользит по заваленному бумагами и какими-то снеками журнальному столику, по дивану у стены с ворохом подушек, по немытой кружке в раковине, от телевизора к окну. Вай хмыкает. — У тебя… уютно. Корн обходит его, чтобы приобнять за плечи и подвести к дивану. — Садись, — говорит он бестолково, чувствуя в этот момент себя так, будто он сам был гостем в собственной квартире. — Я принесу воды. Когда он подает стакан, их пальцы соприкасаются — и в этом нет того изящества и мягкости, которую помнит Корн в момент, когда он забирал из рук Вая стакан с кофе. Они синхронно вздрагивают, будто впервые дотронувшись друг до друга, но Вай молча кивает, принимает воду и пьет жадными глотками, в рекордные сроки осушая до дна. — Принести еще? — спрашивает Корн, когда Вай отдает ему стакан и принимается дальше рассматривать комнату — стены и полки с книгами. — Нет. Корн еще некоторое время стоит над ним с пустым стаканом в руках, не зная, куда себя деть, да и что делать в такой ситуации. Прежде у него в гостях бывали только Чанг, Пат и Мо, и они вели себя здесь настолько по-свойски, что даже не особо приходилось задумываться о вопросах гостеприимства. Они знали, где у Корна лежит, не спрашивали разрешения, чтобы залезть в холодильник или включить телевизор, раскидывали вещи. Это казалось всегда правильным. Сейчас же он не знает, нужно ли предложить Ваю поесть, либо дать сменную одежду, а, может, отправить в первую очередь в ванную, чтобы хотя бы вымыл руки и умыл лицо. И тогда он выбирает последнее, как самое безобидное и рациональное: — Ты, эм, — начинает он неуверенно, — давай я покажу, где туалет, чтобы ты… Вай просто коротко кивает, его взгляд все еще затуманен, но в нем проскальзывает тень понимания. — Ага. Он доводит его до двери, что рядом со спальней, включает свет и, пока Вай задумчиво осматривается на пороге, моет руки после улицы сам, а затем достает из ящика чистое полотенце и новую, полностью запакованную, зубную щетку. — М, — выдавливает из себя Вай, когда Корн передает эти вещи в руки, задерживает взгляд на щетке. — Часто приводишь гостей с ночевкой? — и в его вопросе читается не простое любопытство, а распаляющееся недовольство. Но Корн отвечает спокойно и честно: — Нет, просто привык всегда держать запасную и все. Давай. Он хлопает Вая по плечу совсем мимолетно и выходит прежде чем тот успевает что-то сказать или, что еще хуже, дотронуться до Корна самостоятельно. Он оставляет его одного, тихо закрывая дверь, а сам тут же прислоняется к стене в коридоре, слушая приглушенные звуки за дверью, и пытается унять дрожь в руках. Он все еще не понимает, что происходит. Все еще не верит, что, блядь, после всего, что было между ним и Ваем в прошлом — теперь он включает воду в раковине у него в ванной и моет руки его мылом. Находится на его территории абсолютно добровольно, хотя и не сказать чтобы в трезвом уме. Но Вай здесь. И это заставляет его с каждым новым вдохом поглощать все больше и больше паники. Но следом щелкает следующая, более практичная мысль — Вай захотел остаться, значит, же должен где-то спать. И совсем не хочется предлагать ему тесный и неудобный диван, заваленный его же вещами. Принять такое решение оказывается на удивление легко. И отвлечься кажется даже приятным. Он уходит в спальню и с решительным видом начинает стягивать с кровати простыню и пододеяльник. Достает из шкафа свежий комплект белья — простой, серый, пахнущий чистотой, — и начинает застилать, меняет пододеяльник. Он заворачивает уголок, поправляет подушку, и в этот момент слышит, как дверь в ванную открывается. Корн замирает, не оборачиваясь, слышит нетвердые шаги и молится богам, чтобы это были шаги по направлению к залу, где изначально они и находились. Но затем звук обрывается совсем рядом, и в желании убедиться, Корн медленно оборачивается. Вай стоит в дверном проеме, опираясь плечом о косяк, волосы влажные после того, как он, должно быть, умывался. Алкогольная дымка в его глазах не рассеялась, но теперь в ней по новой горит что-то знакомое, острое, опасное. Будто кто-то просто берет и поджигает его, как зажигалку. Он смотрит на Корна, потом на аккуратно застеленную кровать, и уголок его губ ползет вверх, образуясь в ухмылку. — Готовишь постель? — тянет он с явно читаемыми игривыми нотками. — Для меня? — Да, поспишь тут, — отвечает Корн, пытаясь на остатках воли игнорировать этот тон и эти взгляды. Снова оборачивается на кровать в желании проверить, точно ли он все сделал, а затем, смотрит на Вая, чтобы спросить, нужна ли ему сменная одежда. Но он не успевает. Вай в несколько шагов оказывается рядом, что даже удивительно, если он едва стоял на ногах полчаса назад. Затем он все же пошатывается, спотыкаясь о собственную ногу, и Корн подхватывает его за плечи, помогая выпрямиться. Затем хочет отстраниться, дать им больше пространства между друг другом, но Вай уже поднимает руку, кладя уверенно на его шею почти под самой челюстью. — Значит, ляжем вместе? — Вай, — устало зовет Корн, пытаясь вразумить — и его, и себя. — Ну это ведь твоя кровать. — Я посплю на диване. — Как-то нечестно. — Давай завтра поспорим на эту тему от души? А сейчас… Но Вай, не дослушав, просто затыкает настойчивым поцелуем. Воздух вырывается из легких Корна. Губы Вая жаркие, влажные, движутся с пьяной хаотичностью, но вместе с тем — с испепеляющей настойчивостью. Поцелуй на вкус как зубная паста с весьма резкими оттенками табака и виски, и это такое крышесносное, совершенно новое для Корна сочетание, что Корн на секунду теряется. Его тело отвечает само по себе — губы приоткрываются, ладони инстинктивно хватаются за бока Вая, чтобы удержать равновесие. Это не тот неуклюжий чмок у бара. Этот поцелуй настоящий — глубокий, полный того самого узнаваемого, хищного голода, который Корн помнил по их лучшим моментам. Который знал по себе весьма хорошо. Вай целует глубже, просто с разбегу набрасывается на него и вкладывает в этот поцелуй всю свою пьяную, отчаянную тоску и всю свою трезвую, ядовитую уверенность. Руки поднимаются, впиваются в волосы Корна, притягивая ближе, а тело прижимается к нему, заставляя почувствовать каждую линию и каждую мышцу. Корн явственно ощущает, как жар внизу живота усиливается, требуя большего, требуя поддаться. Хочет. Боги, как он хочет. Руки Корна, только что державшие Вая, теперь упираются ему в грудь, создавая барьер. Он тяжело дышит, губы горят, а в глазах — буря из желания и муки. — Вай, не надо. Подожди. Вай целует его снова, совершенно не слушая, и Корну почти больно, как сильно пальцы оттягивают волосы у самых корней. — Вай, — зовет он снова в самые губы. И тогда Вай подталкивает его к кровати, что стоит буквально в полушаге от них — Корн не падает, но под весом Вая вынужден сесть на край, и Вай, буквально сваливаясь следом чуть левее, уже прижимается к нему. Не раздумывая, целует Корна с такой необузданной страстью, что начинает кружиться голова. Корна так кроет, как будто это он выпил весь бар. Ему страшно делать следующий вдох, потому что, кажется, что в пространстве не остается ничего, кроме запаха Вая — его кожа, смешанная с потом и алкоголем, легкий флер парфюма и сигарет. И этот запах проникает в него, он сводит с ума. Начинает темнеть в глазах. Собственные предупреждения в голове затихают, и тогда Корн сдается, руки находят Вая, обнимают снова за талию, прижимают его еще ближе. Он отвечает на поцелуй с той же яростью, с тем же отчаянием. Потому что это — Вай. Самый сложный, невыносимый и единственный человек, которого он хочет. Вай довольно стонет в его губы, заметив отдачу, шарит беспорядочно руками по всему телу Корна, оставляя не просто ожоги, а будто вырывая кожу. Корн чувствует его каждым нервом, как Вая откликается ему — как напрягаются мышцы спины под его ладонями, как тот выгибается, всем весом прижимаясь к нему, пытаясь слиться воедино. Но затем Вай совершает рывок, неуклюжий, но полный пьяной целеустремленности, перебрасывает ногу через бедра Корна, грузно опускаясь на него сверху, и всей своей массой толкает его назад. Удар головой о матрас оглушает на секунду. Корн лежит, зажатый между телом Вая и постелью, и его руки инстинктивно обвиваются вокруг него, притягивая еще ближе, глубже в этот водоворот. И в этот самый миг полного хаоса, когда его веки настолько тяжелы, что ему кажется, словно он ослеп, а дыхание сплетается с дыханием Вая в один прерывистый ритм, он все же усилием воли открывает глаза. И видит, что Вай тоже смотрит. Их взгляды встречаются. Глаза Вая темные, блестящие, но блеск этот — стеклянный, чужой. В них нет привычной остроты или того редкого, выстраданного тепла. В них — пьяный туман, отрешенность и какая-то детская, неосознанная потерянность. Это взгляд человека, который не совсем здесь, не совсем в своем уме. И этот взгляд, как ушат ледяной воды. Тело действует даже быстрее, чем он успевает осознать — руки, только что ласкавшие Вая, с силой отталкивают — грубо, неправильно. Сам Корн подскакивает на месте, пытаясь как можно скорее скинуть его с себя, и Вай, не ожидавший совершенно, с приглушенной реакцией, просто теряет равновесие и, съезжая с коленей Корна, падает с кровати. Глухой удар тела о паркет отдается в тишине комнаты обвинительным стуком. Корн пораженно стоит перед ним на негнущихся ногах, чувствуя ледяной стыд за то, что только что сделал, за то, как жестко и испуганно отшвырнул его, тем самым причиняя в очередной раз физическую боль. Но только он выходит из оцепенения и собирается опуститься рядом, чтобы помочь встать, как Вай, совершенно не обидевшись, даже будто и не осознавший, что только что произошло, встает на колени перед Корном. Он смотрит на Корна снизу вверх, и на его губах играет кривая, развязная ухмылка, когда он бормочет: — Ну если ты так хочешь… И прежде чем Корн успевает что-либо понять или сказать, он кладет ладонь на ногу Корна, ведет чувственно по ткани джинсов вверх от колена до самой ширинки, задевая его предательский стояк. По телу проходится болезненный спазм. И эта картина — Вай, стоящий перед ним на коленях — будто выстреливает в голову из револьвера, хотя в руках у Вая нет вовсе оружия, и бросается этот человек так опрометчиво и жестоко теперь только улыбками и взглядами. — Нет! — голос Корна вырывается не криком, а высоким, почти писклявым звуком, полным неподдельного ужаса. Он испуганно перехватывает его руку за запястье, дергает на себя, заставляя Вая прервать этот опасный путь — пальцы его обжигающе горячие. — То есть, не так! — Корн пытается вложить в слова всю свою решимость, но они выходят сдавленными, дрожащими. — Не сейчас. Ты меня не слышишь? Но Вай и правда не слышит. Или не хочет слышать. В его взгляде вовсю горит упрямство, присыпанное пьяной неосознанностью. Вместо того чтобы сдаться, Вай использует захват Корна как точку опоры. Вставая с колен, он резко толкает Корна назад. Не готовый к этому, Корн отступает на несколько рваных шагов, врезаясь поясницей в ребро компьютерного стола, клавиатура со звоном отъезжает от края, несколько мультяшных фигурок, вздрогнув, падают вниз. Прежде чем он успевает опомниться, Вай уже над ним — руки упираются в столешницу с обеих сторон от бедер Корна, безжалостно замыкая его в ловушку из своего тела. Пути к отступлению отрезаны. И, ведомый лишь одной своей пьяной идеей, Вай пахом прижимается к Корну, заставляя того ощутить через слои ткани и собственное возбуждение, и его. Корн почти стонет, но глушит звуки, стискивая зубы. Затем Вай наклоняется вперед, и его губы находят шею Корна чуть ниже уха — влажные, горячие, такие приятные. — Хватит ломаться уже, — бросает Вай, выдыхая ему под подбородок, и в его голосе впервые за вечер проскальзывают нотки настоящего раздражения. — Вай, остановись, — голос самого Корна — это уже не просьба, а предупреждение, низкое и хриплое. Он упирается ладонями в грудь, чувствуя под пальцами истеричный стук его сердца. — Ты не в себе. Ты не понимаешь, что делаешь. — Понимаю, — он прикусывает кожу болезненно-приятно. — Ты тоже хочешь. Губы Вая скользят к ключице, тазом он еще раз подается вперед, и Корн невольно закидывает голову назад, подавленный волной собственного желания. — Хочу, — мучительно признается Корн на выдохе. — Но, блядь, не так. И, понимая, что отталкивать уже нет смысла — это только разожжет пьяный азарт — он вместо этого крепко обнимает Вая поперек лопаток, буквально врезая в свое тело, но держит в руках так, что Вай не может даже пошевелиться, будто одетый в смирительную рубашку. Он обезвреживает Вая, чтобы спасти его от него же самого. И от себя. Собственное возбуждение спазмами проходится по телу, принося почти физическую боль, но он обнимает Вая со всей имеющейся в нем нежностью и решимостью, надеясь вразумить, успокоить, остановить это. Он повторяет про себя: в таком состоянии Вай не отдает себе отчета. Это был бы не акт любви, а акт использования. И Корн, пройдя столь долгий путь в их отношениях и собирающийся проходить его с Ваем и дальше, не способен на это согласиться. Чувствует, как напряженные мышцы спины под его ладонями дрожат от рывков. Очередной выдох дается с заметным усилием, когда Вай в его руках брыкается, пытаясь продолжить начатое, но Корн держит и успокаивающе гладит по спине. — Тихо, — шепчет Корн ему в волосы, прижимаясь виском к растрепанной макушке. — Все хорошо. Просто успокойся. Вай пытается мотнуть головой, зубы его клацают, когда он промахивается, но уже в следующую секунду все тело Корна пронзает острой болью, когда Вай кусает его за плечо. Корн шипит ему в макушку, зажмурив глаза, но держит только крепче, пока зубы вонзаются в кожу сквозь ткань рубашки и давят на кость. Пытаясь не концентрироваться на этой обжигающей боли, Корн говорит уже громче, вкладывая всю свою нерушимую убежденность: — Я хочу тебя трезвым. Ты понимаешь? Чувствует, как Вай замирает в его руках, как челюсть его слабеет, дыхание, раньше горячее и прерывистое, на секунду затихает. — Я хочу, чтобы ты помнил, — чувственно продолжает Корн, ведет ладонью вдоль позвоночника. — Чтобы ты реально хотел и выбрал это. Чтобы утром ты посмотрел на меня и не пожалел. И тогда Вай медленно поднимает голову с его плеча и смотрит. Корн видит, как слова медленно доходят до него, пробиваясь сквозь алкогольный туман, и Вай медленно моргает, пока взгляд теряет агрессию, сменяясь тяжелой, невыносимой утомленностью. Вся пружина его решимости разжимается, и Вай постепенно обмякает, расслабляется, уже не борется за право вырваться, а просто стоит в его руках, ослабевший и, кажется, наконец, пришедший в себя. Со сдавленным выдохом Вай роняет голову обратно на плечо Корна и трется лбом о складки одежды, словно пытаясь пригладить оставленный укус. — Хорошо, — произносит он на грани разбитого шепота. Алкоголь и эмоциональное истощение окончательно берут верх, и Корн ощущает явственно, как Вай начинает проваливаться в сон. Все еще не справившись с дрожью в собственных коленях, Корн напоследок проводит ладонью по волосам Вая и мягко отводит его от стола. — Давай, — тихо говорит он, обнимая Вая за плечи и направляя к кровати. — Тебе нужно поспать. Вай уже совсем не сопротивляется, шаги его неловкие, но послушные, и он падает на матрас, как подкошенный, тут же переворачиваясь на спину. Лицо прячет в изгибе локтя, когда говорит: — Ты останешься? И в этом коротком и жалобном вопросе столь много ранимости сейчас, что у Корна обливается кровью сердце. Поправляя под ним скомканную простыню, он медленно качает головой, хотя Вай этого не видит. — Я посплю на диване. — Нет. Вай с трудом отнимает руку от лица, приоткрывает веки. Мутный взгляд находит Корна безошибочно, и он смотрит на него с обидой — той самой, которой никогда не было места в прежнем Вае, собранном и язвительном, той, которая уже не раз проскальзывала в нем сегодня. Выбивала из Корна весь воздух. Что-то невероятное. Вай упрямо просит: — Останься. Здесь. — Вай… — Корн вздыхает, чувствуя, как на него накатывает новая волна усталости. Он не уверен, выдержит ли еще одну схватку, но Вай, то ли прочитав это по его лицу, то ли догадавшись самостоятельно, вдруг перебивает: — Я не буду… — он делает паузу, чтобы сглотнуть, словно ему трудно выговорить слова. — Ничего не буду делать. Просто останься. Он замолкает, и в тишине комнаты его просьба висит между ними, тихая и беззащитная, как легкий шелест шелка на ветру. Корн смотрит на него — на бледное лицо, на темные подрагивающие ресницы, на безвольно раскинутые руки. И его сопротивление тает, сменяясь той самой трепетной, почти болезненной нежностью, которую он долго и тоскливо взращивал в себе. Которую до недавних пор приходилось прятать — оттого ее теперь так много, оттого она так давит. И поэтому Корн сдается в очередной раз за вечер. Обходит кровать, гася по пути свет в комнате, и аккуратно, стараясь не потревожить, укладывается спиной на самый край, оставляя между ними даже слишком много свободного места. Корн просто смотрит в потолок, подмечая периферическим зрением, как Вай переворачивается на бок лицом к нему. Вай больше ничего не говорит, даже не пытается дотянуться или сократить расстояние. Он поправляет подушку под головой и полностью затихает, а Корн все смотрит в неровные тени, проступающие от света из-за штор, вслушиваясь сперва в яростный стук собственного сердца, а затем, когда оно постепенно затихает и возвращается в привычный ритм, Корн сосредотачивает внимание на дыхании Вая. И думает обо всем, что только что произошло. Стыд накатывает горячей волной, сжигая изнутри. Он вспоминает свои собственные руки, с такой готовностью скользившие по коже Вая под рубашкой, свой стон, сорвавшийся с губ в ответ на поцелуи. Как на несколько секунд — всего на жалкие мгновения — он был готов забыть все — о его состоянии, о морали, о последствиях. Был готов сорваться с цепи, точно пес, и взять то, что так страстно предлагали ему пьяные губы и руки. А потом, сквозь стыд, пробивается другое чувство — огромное, щемящее, переполняющее его до краев. Любовь. Не та страстная, ослепляющая одержимость, что преследовала его мрачной тенью долгие месяцы, а что-то более глубокое и тихое. Он лежит рядом с самым сложным, колючим, прекрасным человеком, которого он знает. И он так, черт возьми, его любит. Пальцы непроизвольно сжимают край простыни — до боли хочется повернуться и прикоснуться, просто положить руку на его плечо, притянуть к себе и почувствовать, как теплое дыхание осядет на его коже, как Вай прижмется к нему в ответ, доверяя свой сон и позволяя охранять. Он почти слышит, как его собственное тело умоляет его об этом: мурашки бегут по коже, но он не двигается. Лежит в этой темноте и слушает. Только когда дыхание справа становится глубже, медленнее, более размеренным, и Корн понимает, что Вай уснул, он позволяет себе медленно, очень медленно повернуть голову. В полумраке он видит его лицо — расслабленное, беззащитное, лишенное всей спеси и самоконтроля. Всех вывернутых наизнанку эмоций. Простое мягкое лицо. Боль в груди становится почти физической. Господи, как же он прекрасен. Корн задерживает дыхание, боясь нарушить этот миг, смотрит на него еще несколько долгих минут, впитывая каждую деталь, словно пытаясь запечатлеть это ощущение — смесь вины, нежности и абсолютной, безоговорочной любви. Потом лишь с тихим, почти неслышным вздохом, он так же осторожно поднимается с кровати, обходит с другой стороны и поправляет одеяло, которое Вай с себя сбросил, натягивает его до самого подбородка. Позволяет себе на секунду застыть в этой позе, пальцами касаясь его плеча, но почти сразу одергивает руку. Он бесшумно выходит из спальни, напоследок приоткрыв на проветривание окно, и закрывает за собой дверь. В ванной он долго умывается, чистит зубы, словно пытаясь вытравить малейшее напоминание о вкусе табака и виски, что все еще вертятся на языке. Гипнотизирует взглядом поставленную в стаканчик вторую зубную щетку и совершенно не может собрать себя по крупицам в нормального человека. Лишь рухнув на диван, даже не сбросив одежду, он накрывается не глядя первым попавшимся пледом и чувствует, как сам он на самом деле хочет спать — веки быстро закрываются, и Корн проваливается в глубокий сон.