И я все еще здесь

Однакові й різні — ми рівні сьогодні

Між нами півкроку, між нами безодня.

Бумбокс & Тіна Кароль — Безодня

[......]

Пробуждение, словно выныривание из-под толщи воды — резко и как-то даже оглушительно. Корн просто в один миг выпадает обратно в реальность, принимая сидячее положение, и сперва осматривается так, словно видит незнакомую комнату. Но он у себя дома. Все в порядке. Только вот почти сразу вспоминает, что у себя дома Корн не один. Напрягаясь всем телом от пробившего волнения, Корн старательно прислушивается, задержав дыхание — с улицы доносятся привычные звуки, где-то в коридоре за пределами квартиры кто-то звенит ключами, но больше ничего. Тогда Корн проверяет свой телефон, брошенный на журнальный столик еще вчера, как они пришли — на часах уже половина двенадцатого дня, весь лайн забит сообщениями от Пата, Чанга и Мо. Корн пролистывает без особо интереса селфи Пата, какие-то смешные видосы от Мо, а на последний вопрос Чанга: «хэй!!!!!!!!! мы завалимся к тебе сегодня смотреть фильмы и жрать готов?» Корн только устало пишет: «прости в другой раз давай, чувак» И роняет телефон куда-то в складки пледа. Закрывает лицо руками, давит пальцами на глаза, трет лоб, сжимает зубы. И лихорадочно звенят в голове мысли. Он здесь. В его спальне. Стыд, острый и жгучий, пронзает Корна, заставляя сжаться. Зажмуривается крепче в попытке остановить мыслительный процесс, но картинки уже красочно вырисовываются перед глазами заботливой рукой самого талантливого художника: встреча с пьяным Ваем в баре, все его провокации и откровенные слова, его губы, его руки, их, черт возьми, общее дыхание, наполненное возбуждением и градусом алкоголя. Слабость его воли, что дрогнула ненадолго и почти позволила случится тому, о чем они оба жалели бы. Корн бы себя после не простил, даже если бы это смог сделать Вай. И теперь Корн просто не знает, что с этим всем делать. Хочется сбежать, хотя бы ненадолго, но куда он сбежит из собственного жилья? Не может ведь он оставить Вая здесь одного, даже не предупредив. Тяжело вздохнув, Корн откидывает плед, поднимается с дивана и медленно разминает шею, затем плечи. Все тело ноет от неудобной позы. Первым делом он крадется к приоткрытой двери спальни и заглядывает. Вай лежит на боку к нему спиной, одеяло сбито до пояса, спина ровно поднимается и опускается в ритме сна. Корн замирает, наблюдая за этим несколько секунд, смесь облегчения и новой тревоги сжимает ему горло. Он жив, он дышит, он… здесь. Корн закрывает дверь плотнее, чтобы звуки не разбудили Вая. Стоит так у двери еще несколько минут, будто зависшая программа, не в силах выдать следующую команду. Мысли крутятся вхолостую, возвращаясь к пьяным прикосновениям, к собственному отчаянному сопротивлению, к чувству вины, что давит на плечи тяжелым грузом. И все это превращается в банальную неловкость перед лицом неизбежного: когда-нибудь Вай проснется, и им нужно будет поговорить. Что скажет на все это Вай? Что скажет он сам? Не разрушит ли этот нелепый инцидент то, что они уже со второй попытки только начинают выстраивать мелкими деталями? Но здравый смысл, этот надоедливый, но неубиваемый механизм, потихоньку берет верх над паникой: для начала, нужно привести себя в порядок. Хотя бы для видимости контроля над ситуацией. Корн пробирается в ванную, и щелчок включения света кажется ему оглушительно громким. В зеркале на него смотрит уставший парень с помятым лицом и взъерошенными волосами, которые он тут же стягивает нервными движениями подобранной резинкой. Умывается ледяной водой, пытаясь смыть и остатки сна, и вчерашний стыд, все еще прилипший к коже. Уже стоя с щеткой в зубах, он вдруг натыкается взглядом на вторую — такую же, как у него, но темно-зеленого цвета. Новая волна неловкости, острая и жгучая, ошпаривает его с головы до ног. Так странно, что теперь рядом с его зубной щеткой стоит другая — чья-то, нет, даже не чья-то, а именно Вая. И в то же время это кажется чем-то до боли правильным и даже желанным. Абсолютная мелочь. Когда с этим покончено, Корн снова возвращается в спальню, двигаясь как вор, подходит к тумбочке и ставит на нее стакан прохладной воды и блистер с таблетками от похмелья. Наказывает себе уйти и даже не смотреть, но, черт возьми, смотрит — на спящего Вая, на его растрепанные волосы, на это расслабленное, беззащитное лицо, почти полностью зарывшееся в подушку. Он лежит тихо, не ворочается, и только чуть вздымающаяся грудь напоминает о том, что он дышит, а, значит, живой. И так Корну хочется его коснуться, так хочется остаться рядом и просто наблюдать, и он делает это, торгуясь мысленно с собой, что обязательно уйдет через минуту обязательно, да и что такого, ведь в этом нет ничего плохого, и это куда менее безобиднее, чем то, что он мог сделать вчера. Корн простоял бы так еще целую вечность, как самый настоящий маньяк, но до него внезапно доносится настойчивый стук в дверь. Он вздрагивает, что сердце прыгает к горлу, смотрит по инерции сперва за спину, затем — проверяет Вая, но тот даже не шевелится. Это хорошо. Сжав кулаки, Корн крадется из комнаты, осторожно закрывает за собой дверь и затем уже более раздраженно ступает по полу тяжелыми шагами, пока не открывает входную дверь — на пороге, к его ужасу, Чанг и Мо, довольные, бодрые, как черти, в противовес ему самому. Только этого ему не хватало. — Хэй! Мы с чипсами и пивом! — объявляет моментально Мо, приподнимая пакеты и не забывая при этом специально пошуршать. — Какого хера? Сейчас полдень, — шипит на них Корн, продолжая держать дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть их лица, но не предлагая войти. В горле пересыхает. — Я ведь сказал, давайте в другой раз. Они живут в одном общежитии, и обычно такие внезапные визиты — норма, они часто проводили выходные вместе, если не разъезжались по домам. Но сейчас… сейчас в его спальне спит Вай. И от этой мысли все внутри сжимается в тугой комок. — Мы решили задобрить тебя едой, — поясняет Чанг, пытаясь заглянуть в щель. — Тем более, у тебя самый большой телек. — Слушайте, сейчас реально… — начинает Корн, но взгляд Чанга уже падает вниз, а на лице расплывается самая несносная из всех его улыбок. — Эй, а это, случайно, не сумка Вая? — он подмигивает Мо, толкая в бок. — Гляди-ка. Корн бросает взгляд на пол, где действительно валяются их с Ваем сумки, оброненные вчера впопыхах. Как ошпаренный, он выскальзывает в коридор общежития, буквально выталкивая друзей окончательно за порог. Плотно закрывает за собой дверь, отрезая им любой обзор внутрь. — Да тише вы, — ругает их хмуро, чувствуя, как мочки ушей уже вовсю горят. — Да ну, ты серьезно? — не унимается Мо, его брови ползут к волосам, и он заглядывает Корну за плечо, как если бы он имел возможность через широкую дверь еще что-то рассмотреть. — Это моя сумка. Просто… купил себе такую же. — Ага, как же, поэтому ты так нервничаешь? — Я не нервничаю, просто не выспался. Все, проваливайте, — говорит Корн резко, приваливаливаясь к двери спиной, и смотрит на друзей настороженно-осуждающе. — Вай реально у тебя? — Чанг свистит. — Чувак… — Он просто спит, — вырывается, наконец, у Корна, и он тут же ненавидит себя за этот оправдательный тон. — Он остался… переночевать… — Ага, еще бы он не спал, — хмыкает Мо, раскидывая руки с пакетами в стороны. — Вы, небось, до утра отмечали успех нашего мюзикла. То-то он не захотел с нами идти, а у него, оказывается, планы куда грандиознее были. — Я сказал, проваливайте, — голос Корна снова становится твердым. И затем он вдруг вспоминает, цепляется за эту мысль: — Чанг, разве у тебя не свидание сегодня? — Так ведь вечером, — отмахивается тот. — Нужно полдня как-то время убить, а не то я на стены полезу от мандража. И в этот момент Корн смотрит на них уже более осознанно и серьезно, и теперь он видит их не как назойливую помеху, а видит — своих друзей. Чанг, который болтает о свидании, но в уголках его глаз читается та самая, знакомая всем, нервозность перед важным событием. И Мо, который всегда приходит с чипсами и дурацкими шутками, когда кому-то из них туго. Они ищут его компании, его поддержки, и, осознав это, Корну хочется согласиться провести с ними время, потому что это его друзья, и ему правда не все равно. Хочется сказать: «ладно, заходите, идиоты». Разлить это пиво по стаканам, включить дурацкий фильм, дурашливо посмеяться над переживаниями Чанга. Либо, напротив, пойти к Мо и посидеть на смешных пуфиках за приставкой под сопливую музыку, что он всегда включает на фон. Он правда хочет, потому что это его друзья. И потому что ему правда, до боли, не все равно. Но затем он снова слышит тишину за своей спиной. Тишину, в которой спит Вай — собранный, язвительный Вай, который и без того вряд ли будет в восторге, вспомнив, в каком виде позволил себя видеть вчера. Каким он был перед Корном. Но если он проснется и, будучи в таком состоянии, застанет в зале еще посторонних людей, которым он даже не учился и, кажется, не собирается учиться доверять, Корн не представляет, как сильно это может его надломить. Это уже будет не просто неловкость — это будет катастрофа. Это будет публичная казнь для его гордости. И это заставит Вая закрыться еще сильнее, выкрутить всю свою оборону на полную. И это, в свою очередь, разрушит то хрупкое и нежное, что едва начало зарождаться между ними. Страх перед этим оказывается сильнее дружбы, сильнее чувства вины перед ребятами. Потому что Корн всегда хочет выбирать его. — Блядь, я, — после небольшой паузы выдыхает устало Корн, стукнувшись затылком о дверь. Он зажат в ловушке — не может ни впустить их, ни уйти с ними, ведь не позволит же он себе оставить Вая одного в том хрупком состоянии, в котором они оба оказались после того, что натворили. — Честное слово. Простите. Но не сегодня. Сегодня нельзя. Чанг и Мо переглядываются. Сначала на их лицах застывает маска недоумения, но Чанг первый не выдерживает. Он издает короткий, сдавленный звук, который против его воли прорывается сквозь сжатые губы. Ухмылка, теплая и беззлобная, медленно появляется на его лице, заставляя морщинки лучиками разбежаться от уголков глаз. — Э, ты гляди, какой подкаблучник! — выдает он со смешком и снова подталкивает локтем Мо, который, наконец осознав ситуацию, тоже начинает смеяться. — Да Вай счастливчик! Я сам почти влюблен, глядя на эту преданность. Мо медленно, с преувеличенно театральным почтением, качает головой, а затем скрещивает руки на груди, принимая позу древнего мудреца, размышляющего о бренности бытия. — Как быстро растут чужие дети. — Да заткнитесь вы уже. Но его собственные губы предательски вздрагивают, пытаясь сдержать нахлынувшую волну облегчения. Он чувствует, как каменная глыба на плечах начинает крошиться. Они не злятся. Понимают. И хотя все, что они говорят сейчас, очень тупо и даже смущает, но он рад. Черт возьми, они и правда его лучшие друзья. — Ладно, серьезно, — Чанг смягчает тон, его ухмылка сменяется простой, открытой улыбкой. — Мы поняли. Все в порядке. Ничего страшного. — Спасибо, — Корн кивает, и в его голосе только искренняя благодарность. — В следующий раз — выпивка с меня. — О как, записано! Встрепенувшись, Мо снова грохочет своими пакетами. Все трое тут же инстинктивно замирают, прислушиваясь к двери, словно опасаясь, что Вай с ножом вырвется наружу и набросится на них. Тишина. Даже Чанг и Мо вздыхают с облегчением, и затем Мо совсем ехидно добавляет: — И архитектора своего зови! — Ну, если выпустишь его из спальни до того, как мы все состаримся. Они наваливаются друг на друга, приглушенно хихикая, согнувшись пополам и закрывая рты ладонями, словно школьники. Корн покачивает головой, но уже не скрывает широкой, настоящей улыбки. — Проваливайте уже, болваны. — Да проваливаемся, проваливаемся, — Чанг на прощание похлопывает его по плечу. — Только давайте, не деритесь там слишком сильно. Корн отпихивает его, но вопреки этому говорит ободряюще: — Удачи на свидании. Веди себя прилично. — Само собой! Они разворачиваются и, перебрасываясь уже более громкими шутками, идут по коридору в сторону лифта. Их силуэты уменьшаются, а голоса медленно растворяются в гуле общежития. Корн стоит еще секунду, слушая, как их шаги затихают, затем медленно поворачивается, заходит обратно в квартиру и тихо, стараясь не издать ни единого звука, запирает дверь. Щелчок замка кажется ему оглушительным в наступившей тишине. Только после этого Корн понимает, что, на самом деле, давно ничего не ел. И Ваю тоже нужно будет поесть, когда проснется. Корн понятия не имеет, как переносит Вай сильное похмелье и бывает ли оно у него вообще, но Корну обычно после особо запойных вечеров всегда хотелось говяжьего бульона. И, хотя он не особо умеет и любит готовить, ему не остается ничего, кроме как пойти искать в холодильнике мясо, чтобы приготовить что-то, что Вай не откажется съесть и что его не убьет.

[......]

После душа становится значительно лучше. Теплая вода смывает с кожи и остатки липкой изнуренности, и вчерашнего стыда, и запахи готовки. Корн натягивает чистые вещи, зачесывает мокрые пряди назад, чувствуя, как капли воды стекают за воротник футболки. Пальцы на мгновение тормозят у висков, пока он раздумывает, сушить ли феном или оставить так, но решает не шуметь лишний раз, а потому лишь вытирает пряди старательно полотенцем, рассматривая в запотевшем стекле свое размытое отражение. Когда он заходит проведать Вая в следующий раз, он уже не спит — Корн понимает это по моментально напрягшимся плечам и дрогнувшей коленке. Он лежит все в той же позе спиной к двери, но уже скинул полностью одеяло, и Корн замирает на несколько секунд в полной нерешительности. Сердце делает тяжелый удар. Ну что ж, он готовился к этому все утро. А потому подходит ближе, останавливаясь в шаге от кровати и смотрит на нетронутый стакан с водой. — Вай? — его голос звучит тихо, почти робко, нарушая звенящую тишину. — Ты проснулся? Вай не отвечает, но его спина напрягается чуть больше. Корн и сам не знает, чего именно боится, но боится. Не знает, как подобрать в такой ситуации слова. Сказать «доброго утра» будет глупо. Шутить или лезть с прикосновениями — неуместно. Корн опасается переборщить с заботой, помня, что Вай просил выдавать ее строго дозировано, но, так или иначе, он хочет этого сейчас — позаботиться о нем. Помочь ему. Дать понять и словом, и делом, что все в порядке и случившееся ночью никак не должно менять их отношения. Не меняет отношение Корна к Ваю. — Эй, — Корн снова пытается, мягче, — ты в порядке? Молчание, густое, упрямое. Корн чувствует стену перед собой, об которую годно только биться головой. Медленно, стараясь не делать резких движений, Корн подходит к кровати вплотную, чтобы сверху вниз заглянуть за плечо и увидеть на профиль Вая. И видит — его глаза открыты, широко и вполне осознанно. Вай смотрит в одну точку на стене, не моргая. Лицо — маска, совершенно непроницаемая, ни единой морщинки, ни тени эмоции. Только легкая бледность и темные круги под глазами напоминают о вчерашней ночи, но это все мажется неровными тенями в полумраке задвинутых штор. Вай дышит ровно, и даже слишком ровно — как человек, который контролирует каждый вдох и выдох, чтобы не выдать слабости. Корн зависает, глядя на этот живой, но абсолютно закрытый портрет. Он понимает, что Вай не хочет разговаривать, он уже ушел вглубь себя, в ту самую крепость, из которой Корн с таким трудом его выманивал — а теперь дверь захлопнулась снова, на этот раз, возможно, наглухо. Этот взгляд не просто избегает его — он отрицает существование Корна. — Я принес воды, — говорит бестолково Корн, только бы привлечь внимание. — И… таблетки, чтобы голова не болела. Давай ты… И Корн не договаривает, так и не найдясь в словах — ни единой реакции, даже дыхание не сбивается. Вай — статуя, погруженная в собственный внутренний шторм, до которого Корну никак не дотянуться. Отчаяние начинает подниматься в горле, горьким комом. Он не знает, что делать. Прикоснуться? Но он боится, что Вай взорвется или, что хуже, отшатнется как от ожога. Уйти? Оставить его одного в этом состоянии? Это кажется предательством. — Вай, послушай… — говорит он тише, почти умоляюще. — Вчерашнее… Прости. Я не хотел, чтобы все так вышло. Это прорывается само собой, и в следующую же секунду Корн жалеет, что так сгоряча решил говорить именно об этом — слова о вчерашнем дне висят в воздухе неловким облаком, и именно тогда происходит сдвиг, не в позе и даже не во взгляде. Но Корн видит, как мышцы на скуле Вая напрягаются, будто он стискивает зубы. Почти неуловимое движение, но оно было, и это ранит Корна сильнее, чем любое слово, потому что дает понять: Вай не просто зол или смущен. Ему больно. И он хочет нести эту боль в одиночку, запершись от него. И тогда Корн собирает в себе всю оставшуюся смелость, по крупицам, как драгоценный песок, решает плюнуть на личные границы и даже на вторящий в голове голос: «Не дави». Он осторожно присаживается на край кровати в полуметре от Вая, отворачивается от него. Голова тяжело опускается на расставленные на коленях руки, пальцы впиваются в собственные волосы, ощущая влагу, оставшуюся после душа. И говорит, закрывая глаза: — Я не уйду, пока ты не скажешь хоть что-то. Что угодно. Они находятся в этом молчании минуту, а, может, пять, Корн даже не понимает. Он слушает, как Вай дышит за его спиной, и не замечает, как старается подстроить собственное дыхание под его темп, как если бы это могло хоть как-то помочь — понять Вая и передать все то, что он сам хочет выразить. И он просто сидит, ждет, преданный пес, даже не думает уйти. Только если Вай сам попросит. Но для этого ему нужно будет это сказать вслух словами. Когда Корн уже начинает думать о том, что, возможно, Вай уснул повторно, за спиной раздается голос — тихий, ровный, лишенный всяких интонаций, даже не похожий на голос живого человека: — Воды. Сердце спотыкается на долгой ноте между ударами. Корн медленно, будто боясь спугнуть хрупкое чудо, оборачивается, но убеждается только в том, что Вай лежит все так же неподвижно и не смотрит на него. — Дай воды, — повторяет Вай уже чуть громче, но все еще абсолютно бесцветно, как если бы диктовал просто текст с листа. И затем его рука с усилием отталкивается от матраса, он медленно приподнимается, опираясь на локоть. Движения скованные, будто каждое дается ему ценой невероятной выдержки. Корн тут же приходит в себя, подрывается, берет стакан и аккуратно подносит ближе, ожидая, пока Вай протянет руку и возьмет. Пальцы его холодные, когда они обхватывают стакан. Взгляд Вая скользит по поверхности воды, но не поднимается выше, он делает один маленький глоток, потом второй уже увереннее — Корн, дурак, пялится, как напрягаются мышцы его шеи, как кадык ходит под кожей на каждом глотке. И, поймав самого себя на этой бесцеремонности, мысленно отвешивает себе оплеуху и отворачивается, уставившись в стену. Тут же вспоминает еще кое-что. — Выпей таблетки, — не предлагает даже, а просит Корн. Не дожидаясь реакции, он подносит блистер к руке Вая и терпеливо дожидается, пока тот не выставит ладонь вверх. Корн крючковатыми пальцами выдавливает две таблетки ему в руку, а Вай медленно закидывает их в рот, запивает оставшейся водой. Все его движения медленные, механические, лишенные энергии. Он ставит пустой стакан на тумбочку и, не бросив ни единого взгляда на Корна, снова опускается на подушку, поворачиваясь к стене, словно бы хочет тем самым показать, что диалог закончен. Корн следом присаживается туда же на край кровати и сам не знает, зачем, почему не уходит, ведь Вай уже сказал ему слово, как он и просил, даже больше одного. Но он поглядывает на эту напряженную спину, и ему так хочется сделать что-то — да что угодно, только бы все исправить между ними, только бы не позволить бездействием допустить какую-то ошибку. Лишь бы заполнить эту зияющую пустоту, что легла между ними свинцовым покрывалом. И тогда, повинуясь этому порыву, он задает вопрос, который вырывается сам собой из самых недр его души, тихий, жалобный и до ужаса ранимый. Никогда, никогда прежде он не спрашивал у Вая такого разрешения: — Можно к тебе прикоснуться? А Вай, не раздумывая, монотонно отвечает: — Нет. Без права на обжалование. Корн глотает, пытаясь протолкнуть ком в горле. — Можно я тут побуду? Вспоминает так некстати, как еще прошлой ночью Вай сам просил его не уходить и просто лечь рядом. Как Вай цеплялся за него. — Нет. Корн чувствует, как подкашиваются ноги, даже сидя. Но собирает последние силы и все же спрашивает: — Но мы поговорим позже? И Вай молчит. Дольше прежнего. Корн отсчитывает шесть лихорадочных толчков собственного сердца, прежде чем между ними падает тяжелым прострелом: — Да. Корн ощущает удар, но он совсем не похож на тот, к которому он готовился. Это не взмах ножа, а скорее резкая, болезненная разрядка статического электричества. Воздух, который он неосознанно задерживал в легких, вырывается наружу коротким, сдавленным выдохом. Это односложное, скупое согласие кажется ему вдруг самым прекрасным и многогранным, что он слышал за последние сутки. Он чувствует, как по лицу, все еще обращенному к спине Вая, пробегает странная судорога — нечто среднее между гримасой боли и зачатком улыбки. Пальцы разжимают матрас, и он замечает, что они дрожат. — Хорошо, — соглашается Корн поднимаясь. Тело тяжелое и словно одеревеневшее, но он бросает последний взгляд на Вая и говорит: — Зови, если что. Выходит из комнаты, и за закрытой дверью его первое осознанное действие — глубокий, полный вдох. Воздух больше не колет легкие. Позже — это уже что-то. Даже если вспомнить, что Вай всегда не очень точно оценивал временные промежутки, когда говорил «завтра» или то же «позже» в прошлом.

[......]

На диване с ноутбуком Корн пытается разобраться с заданием на выходные, но все никак не может сосредоточиться. Еще меньше в нем остается концентрации, когда он слышит, как дверь в спальню открывается, и из нее выходит Вай. Корн не может видеть с дивана то, что происходит за углом, но слышит довольно хорошо — вот Вай проходит несколько шагов, вот тихонько скрипит дверь ванной комнаты, щелкает выключатель и дверь закрывается. Затем журчит приглушенно за стеной вода. Корн не знает, остаться ли ему сидеть именно так или иначе, не выглядит ли он нелепо, может, странно. Но успокаивает себя настойчивым напоминанием, что, в общем-то, он у себя дома, и он не должен пытаться подбирать более естественные позы. Да и нет их в такой ситуации. Корн все еще не уверен, собирается Вай выйти к нему после, либо же вернется обратно в спальню. Но Корн не торопит, не пытается снова себя навязать, и только стучит нервно пальцами по тачпаду, пытаясь вглядеться в текст на экране, щелкает страницы. Переходит по разным ссылкам, открывая статьи, но совершенно не помнит, зачем. И так корит себя за эту глупую слабость, но он весь сжимается и задерживает дыхание, когда дверь в ванную, наконец, отворяется. Он слышит шаги и через несколько секунд боковым зрением замечает Вая. Когда Корн поднимает на него голову, видит, что Вай выглядит, мягко говоря, помято — в полумраке спальни это не так бросалось в глаза, но сейчас его и без того светлое лицо кажется мертвецки бледным, осунувшимся, плечи сгорблены, чего Вай себе почти никогда не позволял, уголки глаз опущены. В помятой несвежей одежде и с замученным лицом, он вызывает в Корне очень противоречивые чувства — от извращенного умиления этой ранимостью до липкого сожаления, из которого вытекает отчаянная потребность помочь, сделать что-то, чтобы стало лучше. Он хочет о нем заботиться, черт возьми. Вай бросает на него лишь мимолетный взгляд, а затем останавливается около кухонной тумбы и смотрит в стену, как если бы не понимал совершенно, где находится и что теперь. Корн про себя усмехается: что ж, для них обоих происходящее — та еще задачка. Все в новинку, но очень хотелось бы проходить через это не по одиночке, не в траурном молчании, в котором висит тень почти забытой вражды. Поэтому он закрывает крышку ноутбука, чувствуя себя так, словно, в противовес, открывает ящик Пандоры, откладывает с коленей на журнальный столик, но не вскакивает, вообще не делает никаких резких движений, не желая спугнуть или выбесить. Внимательно наблюдает. — Я разогрел бульон, — говорит Корн. — Говяжий. Если хочешь. Вай не оборачивается к нему, но коротко отвечает: — Да. И это все, что нужно, просто позволение позаботиться о нем. Корну пока достаточно. Он поднимается, подходит ближе. Когда оказывается от Вая в нескольких шагах, посещает необдуманная мысль приобнять за плечи, чтобы проводить в барному стулу и предложить сесть, но он только опускает руку, так и не дотронувшись до Вая, закусывает губу. Вай не разрешил к нему прикасаться. Поэтому он только смотрит на него еще раз, замечая, что волосы стали темнее от воды, на лбу и висках остались влажные пряди, лицо тоже все еще слегка влажное, будто он умывался с особым усердием, но совершенно не захотел затем стереть раздражающие капли с кожи. Вай и без подсказки проходит за барную стойку, что служит у Корна обеденным столом. Садится, глухо отодвигая высокий стул, а Корн наливает ему еще воды, сразу подмечая, как Вай хватается за стакан. Даже мило. Как и мило кормить его, будто бы близкого человека. Корн действительно надеется, что они таковыми друг другу приходятся, но не знает наверняка. Пока Вай медленно восстанавливает силы через пищу, Корн пытается занять себя чем-то в телефоне, развалившись на диване. Дает ему пространство. Не давит. Это очень смешно в контексте пробегающей мысли, что Вай во времена их вражды давить любил не меньше, сам никогда не страшился чужого давления и казался непоколебимым. Но сейчас… они меняются настолько, их отношения меняются настолько, что подобное давление уже попросту непозволительно. Вай в его сторону даже не дышит, Корн старается делать то же самое. И, только услышав, как стул снова со скрипом проезжается по полу, Корн поднимает взгляд, с удивлением наблюдает, как Вай не просто относит посуду в раковину, но и тщательно моет ее, затем протирает одноразовым бумажным полотенцем, ставит обратно на столешницу. Это не просто жест вежливости, понимает про себя Корн, это попытка навести порядок — вернуть контроль хотя бы над этой маленькой частью мира. Все еще стоя спиной к Корну, Вай говорит: — Спасибо, — его голос тихий, немного хриплый, но абсолютно четкий. И Корн не хочет думать о себе слишком много, но он, черт возьми, слышит в этом «спасибо» больше, чем просто благодарность за приготовленный обед. Вай благодарит его сегодня впервые, но будто бы разом за все. И тогда Корн, чувствуя накатившую смелость, скидывает ноги с дивана, садится ровно, его поза меняется с расслабленной на собранную, почти настороженную. Он на пробу зовет: — Вай. Вай медленно поворачивается. И встречается со взглядом Корна — тоже впервые за за весь день. Не уклоняясь, не скользя мимо, а прямой, все еще уставший, но ясный взгляд. И когда он говорит, его голос все так же ровен, но в нем появляется легкая, едва уловимая прожилка раздражения. — Мы не будем разговаривать, пока я… — он морщится, проводя рукой по влажным волосам, откидывая непослушную прядь со лба, — в таком состоянии. А ты выглядишь… — Как? — переспрашивает Корн и замирает, готовый ко всему — и к колкости, и к сарказму. — Так по-домашнему мило. Воздух застревает в легких Корна, он давится им, делая короткий, неуклюжий вдох. Все-таки готовый ко всему, но не к этому. Не не к этому тихому, почти нежному… комплименту? Констатации? Корн не знает, как это классифицировать, но это сбивает его с толку. И чтобы заполнить внезапно наступившую паузу, чтобы скрыть свое замешательство, Корн выдает первую пришедшую на ум, до смешного очевидную фразу: — Хочешь сходить в душ? Сам тут же слышит, насколько это банально и глупо звучит после того, что только что произошло. — Да, — сдержано соглашается Вай и припадает копчиком к ребру кухонной тумбы, скрестив руки на груди. Его поза говорит о желании стать меньше, не занимать место, буквально кричит о том, что Ваю до одури неловко и не комфортно здесь. Корн бы хотел сделать все возможное, чтобы Вай никогда больше не чувствовал себя так у него дома. И хочет, чтобы Вай остался у него дома хотя бы навсегда. И тут до него доходит следующее, неизбежное следствие. Ему нужно дать Ваю свою одежду. Чистую. Ту, что пахнет его стиральным порошком и кондиционером, его домом, им самим. Это простая, бытовая необходимость, но от осознания этого по спине Корна пробегают мурашки. Это новый уровень близости, едва заметный шаг через еще одну границу. — Сейчас, — говорит он, и его голос звучит чуть хрипло от внезапного волнения. В спальне он долго роется в шкафу, споря с самим собой, предложить ли Ваю домашнюю, мягкую футболку и свободные штаны — что-то из того, в чем он сам валяется на диване по выходным или пьет пиво с парнями за просмотром фильмов. Либо же что-то более «уличное», не такое личное — джинсы и рубашку, в которых он ходит в университет, бар, да куда угодно. Первое — это жест доверия, молчаливое «ты можешь чувствовать себя здесь, как дома». Второе — безопасно, нейтрально, без подтекста. Но и отстраненно. В итоге же он принимает решение с большим трудом в пользу свободного, такого же домашнего, как у него самого, варианта. Корн понятия не имеет, насколько этот жест может быть понятен Ваю, да еще и в такой ситуации, насколько это будет для него нормально, но надеется, что Вай поймет и поймет все правильно. Почти сразу эту мысль заглушает следующая проблема: ведь Ваю нужна чистая одежда. То есть, вся одежда. Значит ли это, что белье тоже? Он замирает с футболкой в руках, его взгляд невольно устремляется к ящику с собственными боксерами, и мочки ушей начинают гореть. Уместно ли будет дать и их тоже? В конце концов, это кажется даже Корну слишком… интимным, не то чтобы он против, ему совершенно не жаль для Вая, но он тормозит в опасении, как это может воспринять сам Вай. Не будет ли это для него слишком? Не заставит ли это его закрыться еще больше? Он ломает голову долгих пять минут, и для Вая, ждущего в зале, наверняка, это уже подозрительно — какой-то странный квест по столь тщательному подбору гардероба. Поэтому приходится выбирать. Не желая рисковать тем хрупким мостиком, что только начал наводиться, Корн воздерживается и просто уходит с тем, что подобрал прежде. Передает Ваю вместе с тяжелым полотенцем, говорит: — Свою одежду можешь кинуть машинку, — говорит он, стараясь, чтобы голос звучал обыденно, как будто он предлагает такое Ваю каждый день. — Я сразу постираю, у меня режим сушки есть. Вай коротко, почти незаметно кивает, делает шаг в сторону, но Корн, все еще не уверенный, есть ли необходимость, все же решает напомнить: — Если что, твоя зубная щетка — зеленая. Тогда Вай останавливается. Он медленно поворачивает голову, и его брови чуть приподнимаются. В уставших глазах вспыхивает искра чистого, неподдельного недоумения. — Моя… что? — в голосе появляется первая живая интонация. — С каких пор? — Со вчера, — Корн пожимает плечами. — Не переживай, она новая, я тебе ее вручил запечатанную. Он видит, как Вай переваривает эту информацию. Его взгляд становится отстраненным, возможно, он, наконец, припоминает. Кивает еще раз, больше для себя, чем для Корна, и, наконец, уходит в ванную, тихо прикрывая за собой дверь. А Корн остается стоять посреди зала, слушая шум воды. С осознанием, что где-то там, за дверью, Вай стоит в его душевой, моется его гелем, наносит на волосы его шампунь. А потом наденет его одежду. Из-за чего, непременно, будет пахнуть не так, как обычно, а именно — в нем будет запах самого Корна. И это все каким-то необъяснимым образом чувствуется как более интимный акт, чем все их вчерашние поцелуи. Корн отчаянно старается об этом не думать. Как и о том, стоит ли вообще обсуждать вчерашнее, если да, то как. Это сложно. От нечего делать Корн опять утыкается в свой ноутбук и создает видимость бурной деятельности, хотя не может даже осмыслить прочитанное. Когда Вай выходит из ванной во второй раз — проходит ровно двадцать две минуты, и Корн ненавидит себя за то, что считал, — Корн сглатывает. Ему хочется промочить горло, и он тянется к столу и берет со стола бутылку с водой. Лишь сделав несколько глотков, он оборачивается, чтобы посмотреть на Вая, и давится остатками воды, пока рука непроизвольно сильнее сдавливает бутылку, слегка расплескивая содержимое. Корн чувствует, как вода, стекая по рукам, капает на штаны, но все это ощущается как во сне и совершенно не имеет никакого значения. Ведь одно дело знать, что это будет, другое — когда это происходит. Увидеть своими глазами. И поэтому, когда Корн видит Вая в своей одежде, это для него просто ошеломительно. В его одежде. С его запахом. У него дома, господи. Корн готов подписать любые документы о том, что он официально сошел с ума. Хотя вряд ли он сейчас смог бы поставить хотя бы корявую подпись. Вряд ли он смог бы удержать в руках ручку или карандаш. Он даже не может дышать. Поэтому — просто пялится на Вая. Черные спортивные штаны, которые Корн носил сотни раз, теперь облегают совсем другие, более тонкие бедра — манжеты чуть длиннее, совсем немного волочатся по полу, укрывая босые ступни, и эта маленькая деталь заставляет что-то острое и нежное сжаться в груди Корна. Темно-синяя футболка сидит на Вае совсем свободно, делая его визуально меньше и даже моложе. У них небольшая разница в комплекции, поэтому одежда Корна не прямо висит на нем, как на вешалке, но она явно на размер больше, чем Вай носит обычно, и это так трогательно. Хлопковые ткани, которые так часто касалась его собственной кожи, теперь ластятся к коже Вая. Взгляд Корна скользит следом по волосам, совершенно черным и тяжелым от воды. Кажется, Вай просто провел по ним пальцами, зачесывая назад, но несколько непослушных прядей все равно падают вниз, прилипая к вискам и лбу. Капли воды медленно скатываются по его слишком красивой шее под вырез футболки. Он выглядит… совершенно другим. Выглядит мягким, уютным и до жути, до боли — родным. Хотя Корну и самому становится странно, когда это слово всплывает в его голове. Просто так выходит, что одежда Корна превращает Вая в часть этого пространства, в часть его, Корна, мира. И это не может, не может оставлять равнодушным, потому что такой новый Вай — это лучшая версия всего, что видел и знал прежде Корн. Сейчас, хоть и с мокрыми волосами, в большой для него одежде, с бледным лицом, он кажется Корну еще прекраснее, чем когда-либо. И так хочется его в свои руки. И чтобы вдохнуть сквозь его волосы и запомнить, как именно они пахнут Корном. Разумеется, Вай замечает его взгляд — здесь даже стараться не нужно, настолько Корн не в силах подавить свое замешательство. Сам Вай останавливается, только пройдя в комнату, взгляд его ответно скользит по Корну, сидящему на диване, и он на мгновение зависает полностью, должно быть, тоже осознавая всю весомость этого момента — он стоит здесь, в самом сердце личного пространства Корна, одетый в него самого. — Что? Слишком красивый? — взяв себя в руки, Вай делает еще один шаг вглубь комнаты и выгибает бровь — впервые за весь день в нем прослеживаются отдаленно знакомые, столь уже приятные, ехидные нотки. — Пиздец слишком, — даже не таит Корн, отвечая честно и прямо. Он не видит смысла лгать, учитывая, что он уверен — восхищение по его лицу сейчас считать сможет любой, имеющий зрение, а уж от зоркого глаза Вая и вовсе трудно что-то спрятать. Вай хмыкает, словно высмеивая слова Корна, но Корн замечает тень улыбки на его лице, и это значит, что он, как минимум, доволен ответом, как максимум — польщен. Шаги его уже более твердые, в них начинает возвращаться характерная грация, и Вай проходится по комнате, словно дразнясь, лишь затем без приглашения опускается в кресло напротив дивана. — Тебе лучше? Вай медленно кивает. Пальцы слегка теребят ткань футболки на его бедре, будто он и сам в сбитых чувствах, хотя и прикрывается за горделивостью. — Да, — его голос тихий. — Спасибо. Корн кивает, чувствуя, как камень тревоги наконец сдвигается с места в его груди. Он ищет, чем заполнить паузу, чем продлить это хрупкое перемирие. Его взгляд падает на холодильник. — Холодный чай? — предлагает, даже не зная, пьет ли Вай чай — никогда прежде не видел. Вай пожимает лишь одним плечом, говорит: — Можно. Следом, осматриваясь вокруг, он вдруг спрашивает: — А где моя сумка? — У двери осталась, я ничего там не трогал. Вай уходит за ней и проверяет телефон, а Корн выполняет обещание и включает стиральную машину, чтобы постирать вещи — Вай действительно закидывает их в барабан, и Корну самому смешно за этот трепет в руках, пока он закидывает капсулу для стирки к его одежде. На самой стиралке лежит пачка сигарет и связка ключей от бара — предусмотрительно очистил карманы. Это все такие мелочи. Но такие значимые. Такие личные. И их так много за последние часы, что Корн только и успевает поражаться, осмысливая каждый новый пласт этой вынужденной, но желанной близости. Корн вздыхает, стоя посреди ванной, пока тихий гул вращающегося барабана наполняет пространство, смотрит на все еще запотевшее зеркало и прогоняет мысли о том, что буквально только что Вай стоял в этой комнате полностью обнаженный и мылся в его душе. Корн резко отворачивается, прогоняя эти образы, чувствуя, как по шее разливается жар. — Можно на зарядку поставить? — как только Корн возвращается в гостиную, Вай поднимает на него взгляд и показывает свой телефон. — Да, если подойдет, там у телевизора, — указывает Корн свободной рукой, во второй — несет ключи и пачку сигарет, оставляет на барной стойке, чтобы не забыл потом. Пока Вай занимается телефоном, Корн подходит к холодильнику, отвернувшись спиной, прикладывается негромко головой к подвесной полке рядом — раз, другой, стоит, дышит. Думает. Он так боялся, честно боялся, что Вай, как только сможет твердо стоять на ногах и соображать, тут же, не оглядываясь, сбежит. Но он здесь. И это удивляет. Нет, это приводит в шок. И делает его одновременно счастливым и колеблющимся в шаге от чего-то сродни панической атаке. Наконец, он достает две бутылки холодного зеленого чая, идет через всю комнату, чувствуя каждый свой шаг, и ставит бутылки на журнальный столик. Затем, спохватившись, пытается незаметно навести на нем порядок, как если бы Вай не успел уже разглядеть этот хаос. Но все равно собирает распечатки, несколько книг, сминает пустые фантики, недоеденные закуски сдвигает на край стола, не убирает полностью, как бы намекая, что, если Вай хочет, он может угощаться. Вай, тем временем, пристраивает зарядное устройство в розетку у телевизора, кладет телефон на полку аккуратно, выравнивая параллельно краю, как будто расставляя последний элемент на чертеже. Этот маленький жест организованности в чужом пространстве кажется очень забавным. — Он совсем разрядился? — уточняет Корн, больше чтобы заполнить тишину, продолжая сгребать книги в ровные, послушные стопки. Его пальцы старательно выравнивают корешки. — Ага, — Вай отходит от розетки и возвращается к креслу, его взгляд на мгновение теряется в окне. — Даже время не посмотреть. Сколько вообще? Корн уже хочет сказать: «посмотри на моем телефоне, вот он лежит», но проглатывает это предложение сразу. Это слишком личное. Слишком буднично. Предложить свой телефон — это не то же самое, что стакан воды. Это предложить заглянуть в свою жизнь. Даже с заблокированным экраном — это жест огромного доверия, граничащий с панибратством. Так делают друзья, которые годами знают друг друга. Или партнеры, у которых все общее. У них с Ваем пока нет этой легкости. Их общее пространство — это поле, заминированное старыми обидами, невысказанными чувствами и вчерашним стыдом. И потому Корн проглатывает это предложение, буквально чувствует, как оно опускается обратно в грудь тяжелым камешком. Вместо этого он оставляет в покое книги, поворачивается к своему телефону. — Половина пятого, — говорит он, сам удивляясь тому, как быстро и незаметно пролетел этот день. Вай кратко кивает, просто принимая информацию к сведению, опускается на мягкое сиденье кресла и тянет руку к одной из закрытых бутылок с чаем. — У тебя смены сегодня нет? — Нет, — отвечает Вай и медленно отпивает. И Корн не знает совершенно, что должно следовать далее. Логика подсказывает, что дальше следует прощание и уход. Но Вай не двигается с кресла, а Корн не решается его спросить. Корн не хочет его отпускать. Ни сейчас, ни когда-либо еще. Но ведь он не может удерживать его насильно. Только сейчас Корн замечает — здесь очень жарко. Здесь невыносимо жарко. Он идет нетвердым шагом к дальней стене, хватает пульт, включает кондиционер, прибор издает щелчок, начинает гудеть, выдыхая струю прохладного воздуха прямо в лицо. Затем Корн захлопывает окно, отрезая уличный шум. Действия привычные, выученные наизусть, и это ненадолго успокаивает его нервы, позволяет напомнить самому себе, что он дома, он на своей территории, он контролирует происходящее. Но затем Корн снова оборачивается к Ваю и понимает, что ничего он, черт возьми, не контролирует, пока этот человек рядом с ним. Пока он сводит его с ума. Корн проходит обратно, падает на диван, хватая свою бутылку, пить совершенно не хочется, но ему нужно заострить внимание на чем-то, занять пальцы, сжечь лишнюю энергию. Он медленно, с усилием, откручивает крышку, и пластик издает сухой хруст. Затем он так же медленно закручивает ее обратно, вертит бутылку в руках, поддевает край этикетки большим пальцем, чувствуя, как пленка отстает от гладкого пластика. Снова откручивает. Неловко. Они сидят друг напротив друга, разделенные журнальным столиком, как на мирных переговорах после долгой войны. Корн утешается мыслью, что драться, кажется, действительно никто не собирается: Вай вполне спокоен, неспешно водит взглядом по стенам, по книжным полкам, заново изучая пространство. Видно, что он тоже все еще не в своей тарелке, что это кресло для него совсем чужое, но его поза, его расслабленные плечи, выражение лица — ничего из этого не демонстрирует той глухой, непреодолимой закрытости, что была утром. Он пришел в себя. И это дает Корну призрачную надежду. Он набирает в легкие воздух, все еще густой, но уже постепенно охлаждающийся. — Слушай, — он начинает, и голос предательски ломается на первом же слове, — я не хочу лезть тебе в душу, но… Вай не дает ему договорить. Он не обрывает, а просто мягко вставляет свое слово, перехватывая инициативу: — Я готов говорить, — голос ровный, без эмоций, просто констатация факта. — И как я говорил до этого, если у тебя есть вопросы, любые, ты можешь их задавать, я на все отвечу. — И, помолчав несколько секунду, словно бы он сомневался, что стоит это произносить вслух, Вай добавляет: — Именно тебе. Корн улыбается с трепетом. Да, Вай уже давал ему понять. Именно тебе. Это не просто разрешение. Это — выделение. Это признание того, что Корн действительно у Вая на особом счету, но теперь это — не черный список. Между ними существует особая территория, где правила другие. И что свои самые уязвимые, самые сложные ответы Вай готов дать не кому-то, а ему. Только ему. Корн сидит, сжимая в руке бутылку, и не может вымолвить ни слова, оглушенный весом этой простой, но сокрушительной фразы. Его взгляд застревает на Вае, что продолжает смотреть на него с той же спокойной, выжидательной ясностью. Удивительно, как от утренней полной отстраненности за несколько часов он приходит к тому, чтобы быть готовым открыться перед Корном. Дает ему разрешение — лезть туда, куда Корн прежде не лез. И, возможно, обсуждать то, что Ваю обсуждать совсем не хотелось. — Я многое хочу узнать. — Пожалуйста. — Тебе не все понравится из того, что я спрошу. — Я знаю. В Вае нет сомнений, нет страха. Он готов. Должно быть, действительно, в своей голове уже все для себя решил. И Корн понимает — он не может просто закидать его вопросами. Не может давить на него. Корну всегда было проще, когда у поступков имелась структура и четкие правила. Поэтому предлагает: — Может, тогда давай сыграем? — И, поймав чуть удивленно-насмешливый взгляд, Корн поспешно добавляет: — Чтобы это не казалось ни тебе, ни мне странным допросом, мы могли бы сыграть в игру, где каждый будет по очереди задавать вопрос другому. Вай слегка наклоняет голову, в его глазах мелькает тень интереса. — Как «Правда или действие»? — Да, — быстро соглашается Корн, — но будет только правда. Уголок губ Вая на секунду подрагивает. Почти улыбка. — Ну давай сыграем. Будет только правда. — Он вырисовывает приглашающий жест рукой и закидывает ногу на ногу в своей привычной манере — лодыжка одной ноги укладывается на коленку другой. — Тогда начинай. И Корн начинает — с самого простого, с того, что лежит на поверхности, о чем принято говорить с приятелями и уж тем более с друзьями, когда хочешь узнать их получше и понять. — Ты никогда не рассказывал мне о своей семье. — Я говорил, что у меня есть брат, — поправляет Вай, раскачивая ритмично ногу. — Да, но больше я ничего не знаю. — Тебе интересно? — уточняет Вай почти с удивлением, должно быть, ожидал с ходу более провокационного вопроса. — Ну… Ничего особенно. Мои родители не живут вместе уже много лет, — сообщает он и отводит взгляд, сосредотачиваясь на стене поверх головы Корна. — Я вырос с матерью и младшим братом, его зовут Рам. Через год он оканчивает школу, планирует поступать к нам на журналистику. И… — Корн, продолжая отслеживать его эмоции по лицу, подмечает, как Вай слабо хмурит брови, ненадолго замолкая. — Ну, мой отец не самый приятный человек, по правде. Мы редко общаемся. Он растил меня в строгости и привил мне много дурных привычек. — Например? Вай изящно ведет плечом чуть в сторону. — Драться, курить. Отталкивать людей. Все контролировать. Лгать, — бесстрастно перечисляет он. — Все это. Многое из того, что людям не нравится во мне. Я на него похож. — Смотрит снова на Корна и с презрительным смехом заключает: — Но мне до него еще далеко. Он правда мудак. С ним я тебя знакомить не хочу. Корн спотыкается об эту фразу. Старается держаться увереннее, опираясь локтем о колено, но сам слышит, как нотки волнения делают его голос чуть выше, чувствует, как напрягаются плечи, и понимает, что его взгляд, наверняка, тоже выдает все его внутреннее смятение, когда он издает звук, похожий на фырканье. — А с остальными? Но Вай только загадочно улыбается и говорит: — Это уже твой следующий вопрос, но сейчас мой ход. — Он усаживается в кресле поудобнее, все так же закидывая ногу на ногу, вертит бутылку в руках. — Будем тогда отталкиваться от банального: какая у тебя семья? Корн усмехается растерянно. Кажется, ему впечатлить Вая совсем нечем в этой теме. — Да у меня… Обычная семья. Ни братьев, ни сестер. Только кузены, мама и папа. Мы в нормальных отношениях, — рассказывает он, но затем, желая устранить любые сомнения, добавляет: — Нет, в хороших отношениях. Вай кивает, принимая серьезность заявления, отпивает еще чая, не вставляя никаких комментариев, и, должно быть, ждет вопрос Корна. Корн же не может отказать себе в этой слабости, ведь все его мысли теперь вертятся только вокруг: — Значит, ты планируешь знакомить меня со своей семьей? Возможно, он понял что-то не так. Вай смотрит на него, затем за окно, будто бы ища ответ именно в безоблачном небе, раскинувшемся над городом. Но затем снова поворачивается к нему, лицо не выражает ничего особенного, лишь легкую задумчивость. — Как насчет этим летом? На каникулах? — А затем и вовсе добивает Корна этим простым: — Моем маме ты очень понравишься. Корн открывает озадачено рот, как рыба, выброшенная на берег, не в силах дать четкий вразумительный ответ. Это так быстро, это так неожиданно, это так… оглушающе чувственно. И совсем не в духе Вая. Корн и не думал прежде так далеко, не строил планов по знакомству с родителями и дальнейшей совместной жизни, ведь их отношения — это что-то вроде игры в сапера, непонятно, где рванет в следующий момент и совершенно не ясно, кто из них станет тому причиной. Поэтому он просто не может осмыслить тот факт, что Вай говорит о чем-то подобном. Но… если говорит, значит, он уже думал об этом, значит, он… черт возьми, действительно принимает их вместе за что-то серьезное. Ведь иначе зачем знакомить с родителями? И это осознание — что для этого сложного, закрытого человека их отношения уже являются чем-то важным, тем, что он собирается вплести настолько прочно в свою жизнь, в свою семью, — это осознание обрушивается на Корна с силой девятибалльного шторма. Он сидит, не в силах пошевелиться, и просто смотрит на Вая, пытаясь в его спокойном, невозмутимом лице найти хоть какой-то намек на шутку, на игру. Но находит лишь ту самую, привычную ваевскую уверенность, направленную теперь в совершенно новое, ошеломляющее русло. — Я не заставляю, — добавляет Вай, видимо, слишком долго Корн тормозит. — Просто к слову пришлось. И тогда Корн прочищает неловко горло, как будто только проснулся. — Нет, я не… — начинает поспешно, отбрасывая саму тень возможного отказа. — Просто неожиданно. Но я бы хотел, конечно. Давай летом. Слова вылетают дурацкие и неуклюжие, но они искренние. Он и правда хочет. Просто его сознание все еще переваривает тот факт, что Вай мысленно уже дошел до стадии «знакомства с семьей». — Если мы встречаемся, это нормально. Тем более, сколько мы знакомы. Точно все продумал и для себя решил. Корн давится смехом. Его мозг лихорадочно пытается догнать мысль, которую Вай, кажется, обдумал уже вдоль и поперек. Даже про свою мать Вай говорит уверенно, как если бы знал наверняка. А это значит, что уже проанализировал его, Корна, как сложную архитектурную задачу, и пришел к выводу: моя мама одобрит. Невероятно. Абсурдно. Эти банальные, бытовые слова — «встречаемся», «нормально», «летом» — выбивают из него дух сильнее, чем любая драка или страстная сцена. Потому что за ними стоит не мимолетный импульс, а взвешенное решение. — Так, теперь я, — напоминает Вай, безжалостно возвращая их к правилам игры. Его взгляд становится собранным, деловым. — Твои родители знают, что ты гей? Прямой вопрос, без обиняков. Корн сглатывает, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он не то что семье, даже себе в этом не признавался до самого выпуска со школы. — Нет, — выдыхает он. — Я не думаю, что они будут прямо резко против, просто как-то не было повода сказать. — И тут же, почти рефлекторно, парирует: — А твои? — Мама и брат знают, — отвечает Вай легко, даже не моргнув глазом. — Что я би. А отец, ну… идет нахуй. Он и не должен ничего знать про мою жизнь. Эта внезапная, яростная откровенность ошеломляет Корна почти так же сильно, как и планы на лето. Корн явственно ощущает, что говорить об отце Ваю неприятно, и ему совершенно незнакома эта скованность и холод в отношении родителя, что читается в Вае сейчас, но Корну становится обидно Вая. Становится даже горестно. Ему бы очень хотелось обсудить это, знать больше, поддержать, но Корн чувствует, что заходить на эту территорию пока не стоит. Он просто кивает. — Хорошо, — говорит следом тихо, беря инициативу в свои руки. — Ты правда… ненавидел меня раньше? — Корн тут же поправляется, пытаясь найти точные слова, чтобы докопаться до сути: — Нет, даже не так, когда твоя ненависть стала тем, что… вот сейчас? Вай усмехается. Это не веселая усмешка, даже не злая, скорее снисходительная, будто он смотрит на свое прошлое «я» со стороны. Но в уголках его глаз Корн, к своему изумлению, отыскивает крупицы неподдельного смущения. — Я отвечу на оба вопроса, — заявляет Вай, откидываясь на спинку стула. — Я загорался, потому что вы меня бесили. Очень сильно. Мне нравилась идея соперничества. Потом бесить меня стал конкретно ты. Больше ни на кого не хотелось обращать внимание, — говорит он ровно, аналитически, как если бы разбирал чертеж. — Это было что-то, очень похожее на ненависть, и она правда обжигала меня всего изнутри. Корн замирает, ловя каждое слово и ощущая родство с этим. — Но я перестал ненавидеть тебя постепенно. Когда понял, что ты, хоть мы и не ладим, принимаешь меня даже таким козлом. — На губах Вая играет кривая ухмылка. — Людям обычно не нравится, когда я перестаю быть милым. Ты бесил, но как-то совсем уже по-другому. А насчет второго… — он делает паузу, и его взгляд теряется где-то в прошлом, как если бы он просматривал старую пленку в своей голове. — Впервые я подумал о тебе в другом ключе, когда увидел тебя рядом с Пакином. Корн моментально вспоминает ту ситуацию: напряженные лица, сжатые кулаки, явное недружелюбие между Корном и Пакином, готовых тогда сцепиться в драке. И затем — Вай, словно ангел, сошедший с небес и изменивший полярно атмосферу вокруг одной улыбкой и льстивым голосом. Его уверенная поза, но изящные движения. Все его взгляды в сторону Пакина, который, беспамятно влюбленный в Вая, моментально перед ним растаял, и это было заметно даже Корну. И самое главное это то, как Вай вмешался, хотя никто его не просил и не осудил бы, пройди он мимо. Как Вай, черт возьми, за него вступился и сказал: Я беру на себя ответственность за него, так что все в порядке. Тот самый первый раз, когда Вай встал на его сторону, а не против него — как сам Вай сказал «по доброте душевной», а Корн на тот момент еще даже не был уверен, что у этого человека есть душа. — Я был почти уверен, что, если не вмешаюсь, — рассказывает Вай, — все закончится дракой, и я знал, что ты здорово отхватишь, — хмыкает он, ловя недобрый взгляд Корна. — Но, неожиданно для себя, я не почувствовал злорадства, вместо этого… Блядь, я смотрел на вас и думал, что хочу… это предотвратить. Он произносит это с таким искренним, почти детским недоумением, словно все еще не понимает, как такое может быть, и у Корна сжимается сердце. — Это было странно, — признается тяжело Вай, выдыхая и глядя на свои руки. — И я сам не понимал, что делал тогда, когда полез к вам. Делал вид, что это продумано, конечно, а потом, когда мы разошлись, я просто… охренел. И меня еще несколько дней крыло знатно. Он не решил помочь. Он не смог не помочь. Корн все это время думал, что борется со стеной, а оказалось, что с ней боролся и Вай. И где-то глубоко внутри уже тогда в нем жила эта искра — слепая, необъяснимая, но настоящая. Корн смотрит на Вая, который все еще не поднимает головы, явно озадаченный и смущенный от собственной же честности. И не может сдержать тихого, сбивчивого смешка. Корн не смеется над ним — он смеется от облегчения, от абсурдности и от странного, щемящего под ребрами счастья. — Значит, вот что это за херня тогда была? — спрашивает Корн, прежде чем Вай успевает возмутиться на его смех. — Я думал, что ты рехнулся, когда за меня заступился. А потом еще так себя вел в следующий раз. У остановки в дождь. Я решил, что тебе болезнью мозги отшибло! На лице Вая появляется сложная гримаса — попытка сохранить невозмутимость проваливается, и его губы непроизвольно растягиваются в быстрой, но самой что ни на есть настоящей улыбке. Он покачивает головой, изображая отвращение. — Можно и так сказать, — подхватывает Вай. — Ну а теперь… возвращаю тебе твой же вопрос. Эта простота поражает. Они никогда в жизни не разговаривали так и не умели. Раньше у них были только драки, колкости, после появились взрывы страсти, надломанные признания, и каждое их откровение прежде было выстраданным, выбитым из самой души жестокими ударами и обстоятельствами. Но никогда они не говорили так легко и размеренно по обоюдному согласию. Домашняя атмосфера, плед, брошенный на диване, бутылки с чаем, гудящий кондиционер и полное уединение, в которое не может ворваться ни Пат, ни кто бы то еще хотя бы без стука в дверь — все это делает диалог более оголенным и настоящим. И это завораживает. Пугает. Но Корн рад этому. И он ждет того, что сможет узнать и рассказать сам. Потому что они договорились учиться вместе. Он молчит некоторое время, обдумывает, хотя мысленно был готов отвечать, когда спрашивал у Вая. Он знал, что Вай спросит, поэтому не удивлен, и Корн считает правильным рассказать тоже, чтобы отдать должное честности Вая. — Мне вообще всегда было плевать на вражду факультетов, если честно, — говорит Корн, потирая шею. — Я не ненавидел вас. Мне просто было весело. И все. Он делает паузу, собираясь с мыслями. — Но потом я зациклился на тебе, — собравшись с мыслями, продолжает Корн, наконец, поднимает взгляд на Вая, и в его глазах — не смущение, а нечто более глубокое, принявшее свою судьбу. — И мне кажется, что эти чувства появились еще в нашу первую драку… При первом знакомстве, так сказать. Уголок губ Вая непроизвольно дергается, выдавая удивление, он явно не ожидал, что это было в нем с самого начала. — Но понял окончательно я их только через полгода, думаю. Когда мы сцепились у остановки и все разгромили. В тот момент. Прямо во время драки, — уточняет Корн с особым акцентом, все еще наблюдая за реакцией на свои слова. — Это было тупо и странно. Я просто понял, что смотрю на тебя и не могу отвести взгляд, и что хочу смотреть на тебя вечность. И что хочу тебя поцеловать. Последнее предложение он произносит тихо, почти шепотом, как окончательный приговор самому себе. Тишина длится несколько секунд. Вай сидит неподвижно, переваривая услышанное. Его лицо — маска невозмутимости, но по едва заметному напряжению в скулах, по резкой линии сжатых губ видно видно, что слова Корна достигают цели и наносят значительный урон. И вдруг Вай резко встает. Движение порывистое, нервное. Его руки автоматически хлопают по карманам на бедрах, и на его лице на секунду появляется растерянность — он явно забыл, что на нем не его джинсы, а домашние штаны Корна. — Мне надо покурить, — объявляет он глухо, отводя взгляд. — Я выйду. — Можешь тут, — тут же говорит Корн, его голос мягкий, без осуждения. — В окно аккуратно. Вай бросает на него быстрый, скептический взгляд, будто проверяя, не насмешка ли это. — Я тебе все провоняю. — Ничего, — Корн пожимает плечами, давая понять, что это правда пустяк. — От одной сигареты не провоняется. Они там. Вай медленно, словно не до конца доверяя этому разрешению, подходит к стойке. Берет в руки свою пачку сигарет, вертит в задумчивости, как если бы не узнавал, но затем замирает, заглядывает внутрь. — А где зажигалка? — О, она у меня, — вспоминает Корн. Следом же поднимается с дивана. Неспешной, немного усталой походкой идет в ванную. Дверь приоткрыта, и Вай вполне может понаблюдать, как он наклоняется к корзине для белья, выуживает оттуда свои вчерашние джинсы и, порывшись в кармане, достает ту самую зажигалку. Корн возвращается и протягивает ее. Вай берет — его пальцы смыкаются на прохладном пластике. Смотрит то на нее, то на Корна, и в его глазах зажигается понимание, смешанное с чем-то острым и сложным — благодарность и досада. — И что она делает у тебя? Корн стоит перед ним, спрятав руки в карманы домашних штанов. Неловко улыбается, вспоминая вчерашние кадры. — Помогал тебе прикурить. Вай усмехается, откидывая голову немного назад. — А, — произносит потерянно он. — Что-то припоминаю. И он идет к подоконнику, отодвигает штору шире, открывает окно. Затем резкий, сухой щелчок колесика разрезает тишину, и маленькое, трепещущее пламя вспыхивает на фоне все еще яркого города, только-только готовящегося погрузится в вечерний полумрак. Вай делает первую, глубокую затяжку. Его грудь поднимается, плечи отводятся назад. Он задерживает дым в легких на секунду-другую, закрывая глаза, словно пытаясь не просто вдохнуть никотин, а впитать в себя эту паузу, эту передышку. Затем он медленно поворачивается к приоткрытой створке окна. Вай опирается предплечьем о раму, поза расслабленная, но в ней прослеживается все та же убийственная грация, на которую Корн всегда засматривается, как одержимый. Вай выпускает дым тонкой, целенаправленной струей в щель, затем снова затягивается — на этот раз не так глубоко, и оборачивается полубоком к Корну, что продолжает стоять бестолково у барной стойки. — Теперь твой вопрос. Корн отвисает, удивляясь своему же наваждению, что накатывает всегда так некстати. Подходит на несколько шагов, приваливаясь плечом с другого края окна. Он посчитал до этого, что, если Вай попросил перекур, значит, ему нужен перерыв от всей этой откровенности, но, кажется, он уже полностью готов продолжать. И Корн спрашивает то, что кажется абсолютной мелочью на фоне всего, что было уже, но все равно временами беспокоит его: — Мне показалось, что ты с Четом довольно близок, да? Вай вскидывается, не донеся сигарету к губам, но реагирует спокойно, хотя и точно понимает, почему Корн спрашивает именно о нем. — Чет? — уточняет Вай с прищуром, когда поворачивает голову в сторону Корна. — Из нашей сборной? — Да. Корн замечает периферическим зрением, что Вай рассматривает его внимательным взглядом, но напрямую смотреть на него сейчас не хочет — все вопросы, связанные с ревностью, отдаются в нем гулким беспокойством не только потому, что внутри все еще живет слишком много неуверенности, но и оттого, что Вай достаточно остро реагирует на них обычно. Не хотелось бы рисковать этой идиллией ради утоления жажды любопытства в таком ключе, но он все же не удерживается. И ему самому неловко от того, что смог приревновать Вая даже к Чету, хотя не видел за их общением ничего, что выходило бы за рамки приличия. Но то, как Чет буквально всем видом защищал Вая от присутствия Корна, как касался его бесцеремонно, забирался в его личное пространство, будто действительно близкий человек — это озадачивает Корна. Он и прежде замечал, но не придавал настолько большого значения. А теперь думает об этом временами на тренировках или, видя Чета где-то в коридорах, и его все подмывает спросить. Вай же, рассмотрев профиль Корна вдоволь, отворачивается обратно к окну, чтобы протянуть руку через щель на улицу и стряхнуть пепел. Он отвечает после затяжки: — Да мы учились вместе в школе. С ним и Праном. Дружили как-то, — он пожимает плечом, словно говорит о сущем пустяке, словно действительно даже как-то не задумывался над этом. — Сейчас уже реже общаемся. Но, в целом, не знаю, близки ли мы. Не так, как с Праном, больше на уровне приятелей. И, не давая Корну даже времени на усвоение этой приятной информации, на дополнительные, возможно, вопросы, Вай сразу же парирует: — А ты считаешь Чайлай симпатичной? — Что? — Корн недоуменно дергается, прикладываясь сильнее плечом к стене у окна. — Я говорил, что мне не нравятся девушки. Да и, в целом, нет. Ну она нормальная, да и все. — Он почти смеется, удивляясь самому факту, что Вая это могло интересовать и даже волновать. — А ты… Корн осекается. Слова в их отношениях все еще могут быть опасными снарядами, и Корн после всего, что было, знает это лучше кого бы то ни было. Он думает дважды. Трижды. Отсчитывает про себя несколько секунд, чувствуя, как бьется его сердце. Вай терпеливо ждет. Но все же это ядовитое беспокойство оказывается сильнее осторожности, поэтому, распаленный темой, на которую они вышли, Корн спрашивает: — Если бы тогда у тебя с Па все получилось… — и не может договорить до конца, оставляя висеть в воздухе тяжелое: Что бы тогда было с нами? Тебя бы тогда не было здесь, правда же? Взгляд Вая какое-то время совсем отсутствующий, будто он уходит глубоко в свои мысли, смотрит на раскинувшийся перед ним город, но не видит его. — У нас ничего бы не получилось, — голос Вая звучит спокойно, ровно, без единого оттенка сожаления. Он делает небольшую паузу, выдыхая очередную струйку дыма, которая уходит в окно и частично расползается по комнате горьким шлейфом. — Ей нравятся девушки. Он поворачивается к Корну. Полуоборотом, так, чтобы видеть краем глаза. Сигарета тлеет в его пальцах, уже почти докуренная. Лицо освещено отблеском уличного света, падающего из окна, черты кажутся особенно четкими и в то же время размытыми в дымке. — Мне нравишься ты. И все. Вай говорит об этом теперь с каждым разом все легче и увереннее. Это уже не то страстное признание, что в прошлом Корну приходилось из него вытаскивать почти силой. Вай действительно принимает это, как нечто неоспоримое. — И даже если бы даже все сложилось иначе, — говорит Вай, все так же изучая вид за окном, — и Ин не помешала мне за ней приударить, сейчас я точно понимаю, что ничего особо к ней не чувствовал. Кроме мимолетного очарования, а такое проходит довольно быстро. Это даже влюбленностью не назвать. Сейчас мне есть, с чем сравнить. Корн забывает дышать, впиваясь в него взглядом. А голос Вая становится тверже, в нем появляются стальные нотки, но они направлены не против Корна, а против его сомнений. — Поэтому, черт возьми, не смей, даже не думай ревновать к ней. Или к кому бы то еще. — Он делает паузу, в глазах появляется раздражение, и это пригвождает Корна к месту, — Потому что я здесь. И я хочу быть именно здесь. И тогда, отведя руку с сигаретой в сторону, в безопасное от Корна пространство, Вай делает короткий, решительный шаг, и свободная рука его находит шею Корна, пальцы впиваются в кожу у затылка жестко, даже властно, когда он смыкает их губы, оставляя на языке Корна табачный осадок. И это первое их прикосновение за весь день, поскольку утром Вай выдал ему запрет на прикосновения, и Корн этому терпеливо следовал. Дождался, пока Вай прикоснется сам. Влажный, терпкий от дыма, но безжалостно нежный поцелуй, полный той самой яростной уверенности, что звучала в его словах. Как печать на только что произнесенной истине. Рука Вая на его затылке всего на секунду сжимается крепче, но затем прикосновение становится мягче — не принуждает, просто держит, фиксирует, превращая их в замкнутый контур, в котором током бежит это заявление: нравишься ты. Словно он мантрой повторяет губами уже без слов: я здесь, я здесь, я здесь. Я все еще здесь. И я выбрал тебя. — Теперь мой вопрос, — говорит Вай в его губы, отстраняясь, и Корну так хочется остановить его, не дать ему уйти, но он позволяет. Не забыв про сигарету в руке, Вай отходит обратно к окну, делает последнюю рваную затяжку, после чего вытягивает руку, чтобы затушить окурок о бетонную стену снаружи, медленно выдыхает остатки дыма. — Ты, правда, пытался наладить наше общение по своей инициативе, — спрашивает Вай, закрывая окно, — а не потому что так просил Пат? Корн безотрадно усмехается, провожает Вая взглядом, пока тот идет через всю комнату, чтобы выбросить окурок в мусорное ведро. И, когда Вай садиться обратно в кресло, он тоже идет к своему месту — как они и начинали этот диалог. На диване он подбирает под себя одну ногу, усаживаясь на стопу. — Если бы я этого не хотел, я бы не стал. А так, я просто использовал этот повод, чтобы… к тебе подобраться. Все вокруг думали, правда, что я это делаю только потому, что Пат и Пран теперь встречаются. — Ну ты был несколько настойчив, — хмыкает Вай с улыбкой. — Пран сказал, что мы, инженеры, бываем настойчивы. — О да, ему ли не знать. Они посмеиваются некоторое время, но Корн знает, что теперь его очередь задавать вопрос. Вай ждет, откинувшись в кресле, его поза расслаблена, но взгляд собран и внимателен. Он не торопит, давая Корну время собраться с мыслями. Так ли ощущаются нормальные отношения? Когда не нужно сражаться, не нужно бросать вызов с каждым новым словом и отвечать на чужой? Когда вы просто находитесь добровольно, узнаете друг друга с новых сторон, а в груди теплится настоящая, выстраданная, но крепкая нежность. И для Корна это все ощущается, как что-то… незнакомое, но прекрасное. Наконец, воодушевленный всем тем, что они уже сказали, Корн подбирается к тому, что обходил весь день. Уже не может игнорировать дальше, потому что оно болит в нем, как содранная кожа, как незаживающая рана. — Вчера ты… выпил. Вай кивает, один раз, коротко и четко. Его пальцы начинают медленно, ритмично барабанить по подлокотнику кресла, и это не нервный тик, а обдуманное движение, будто он отбивает в такт своим мыслям. — Нажрался, скорее будет сказать, — поправляет он без тени смущения или оправдания, и Вай смотрит Корну пряма в глаза. Корн ломано усмехается, и чувствует, как его плечи напрягаются, он медленно водит пальцами по подогнутому колену. — Ну да, — голос звучит тише. — Ты просто никогда не пьешь на работе, насколько я знаю. Что случилось? — Просто навалилось все в последнее время, — Вай говорит это ровно, но в этих словах — целая вселенная усталости. — Расскажешь? Он не требует. Даже не просит. Корн — предлагает. Хочет всем своим видом дать понять, что, если Вай не готов это обсуждать, то он не обидится, но ему важно, ему не все равно, он желает знать, что происходит в его голове и в его жизни. Вай отвечает не сразу, он смотрит теперь куда-то мимо Корна, собирая мысли. — Мне сложно, — наконец, признается, и это «сложно» действительно звучит как самое тяжелое слово на свете. — Учеба, работа, конец года. И… все это, — Его размеренный жест рукой включает и комнату, и их обоих. — Все это между нами. Всего слишком много сразу. Я запутался. Но я не хочу, — Вай замолкает, и Корн видит, как напрягается его челюсть, — тебя терять. Сердце Корна замирает, а потом начинает биться с бешеной силой. Он убеждает себя в том, что это очевидно и понятно, раз они уже через столько всего прошли, и Вай дал отчетливо понять не словом, а делом, как он и привык, что он не хочет отпускать то, что есть между ними. Что он готов учиться вместе с Корном. Но слышать это вслух все еще было до невозможного волнительно. Корн чувствует, что должен сделать что-то, предложить выход, взять часть этой тяжести на себя. — Я могу дать тебе больше пространства и… — Дело не в этом, — возражает Вай со всей твердостью. Его взгляд снова ловит Корна. В глазах нет желания отдалиться, но в них — мучительное противоречие: борьба между желанием близости и страхом перед ней, между потребностью в контроле и усталостью от него. — Тогда в чем? — спрашивает Корн, подаваясь даже корпусом вперед, чтобы склониться над журнальным столом. — Помоги мне понять. Я не хочу, чтобы из-за недосказанности мы опять наворотили какую-то херню. Я не хочу… снова сделать что-то не так. Вай же, напротив увеличивает физическую дистанцию, когда откидывается головой на спинку кресла, его взгляд устремляется в потолок, будто в поисках ответа именно там. — Ты не сделал ничего не так. И вчера, — Вай делает очень длинную паузу, подбирая слова с необычной для него тщательностью, — Я помню отрывками, но основное помню, и я был… — Корн видит, как по шее перекатывается кадык, когда Вай тяжело сглатывает. Он громко набирает воздух в легкие и затем говорит: — Ты все сделал правильно. Спасибо за это. — Вай, ты не… Но Вай не дает ему договорить, не дает убедить в том, что все в порядке, в том, что Корн его понимает, что Корн, на самом деле, сам вчера чуть не допустил ошибку. Вай не хочет выслушивать утешения. — Это я… не справляюсь. С тем, как все меняется. У нас. Вай берет бутылку с чаем в руки, но не чтобы пить, а чтобы приложить ко лбу. Корн по инерции хватает свой чай смочить горло. — У меня никогда не было прямо чтобы серьезных отношений. Но с тобой я хотел и все еще хочу, чтобы это было серьезно. При этом я не знал, как надо. Еще и учитывая, что мы бывшие враги, вся эта наша история не играет на руку. — Вай прокатывает бутылку по лицу, то накрывая глаза, то обратно перемещая на лоб, пока его голова запрокинута, и он дышит все еще ровно, тогда как все его тело напрягается, как перед ударом. — Я пытался провоцировать драки с тобой, когда мы только начинали… пробовали все это. Просто потому, что так привычнее поступать, когда не тебя застают врасплох. Изученный, так сказать, путь. Корн слушает, собирая кусочки пазла и подкрепляя свои догадки. В целом, он и так знал, что Вай делал это намеренно, и движет им именно защитная реакция. — Но это не работало, как раньше. И ты сказал, что… — Вай издает короткий, сдавленный звук, почти ругательство, но останавливается. И все же, не выдержав, припечатывает больным, выстраданным: — Блядь, что никакого языка насилия быть не должно, и это… Это поразило меня. Он произносит это с таким удручающим удивлением, будто до сих пор не может это до конца осмыслить. Затем все же отнимает бутылку от лица, смотрит на нее, изучая на вытянутой руке, подставляя к свету ламп, как если бы хотел через нее пропустить лучи и, наконец, все-все понять. Но его рука медленно опускается, так и не найдя эти ответы. Тогда он откручивает крышку и отпивает до половины, сосредоточенно закрывает. — Я не знал, что мне остается, если я не умею по-другому, — хмуро заключает Вай, откидывая бутылку в кресло справа от себя, куда-то под бедра. — Если я не умею по-другому с тобой. И после всей твоей заботы, — Вай продолжает, и его голос срывается на полтона ниже, — после того, как ты видел меня таким, мне, правда, было проще закрыться в себе, оттолкнуть тебя. Я подумал, что, возможно, если ты сам разочаруешься и бросишь меня, я просто смогу забить. Это казалось довольно логичным, когда я продумывал это в своей голове. Самосаботаж, как акт самозащиты. В его духе. Вай уже намекал на это в их прошлый разговор, тогда, за стадионом. И Корн догадывался и об этом, но сейчас Вай говорит, наконец, прямо. Не просто оправдывается, а действительно вываливает все, что у него на сердце. Корн нервно цепляется пальцами за краешек бутылки, сжимает ее. Пластик прогибается под его пальцами с резким хрустом, эхом раздающимся в тишине. Но Корн не отводит взгляда от Вая. Он не видит бутылки, не чувствует влаги на пальцах. Ничего не чувствует, кроме слов. — Но это так не сработало, потому что я уже не мог забить, — Вай фыркает и качает головой, в его словах читается почти что презрительная насмешка перед собственной неудачей. — И это сводило меня с ума. И сводит иногда до сих пор. Он замолкает, как бы собираясь с силами для последнего, самого страшного признания. Его взгляд снова находит Корна, и в нем — голая, беззащитная правда. Но затем Вай не выдерживает — склоняется почти пополам, ставит локти на широко разведенные колени, и опускает тяжело голову. Пальцы, длинные и нервные, впиваются в темные волосы, сжимая их с такой силой, что Корн видит, как белеют костяшки, резко выделяясь на фоне темных прядей. Он оттягивает корни, наверняка до боли, и это движение — крик, который не может вырваться наружу. И Корну хочется сорваться с места, ему жизненно необходимо его обнять, отвести руки, чтобы не причинял себе намеренного вреда, чтобы успокоился. Хочет заглушить эту бурю. Но Корн только сжимает кулаки, впиваясь ногтями в ладони: дает себе еще немного времени. И Ваю. Чтобы выговорился до конца. — Потому что мне страшно, — шепчет Вай куда-то в пол совершенно разбито, со стыдом и злостью. — Перед всеми этими изменениями. Перед всеми чувствами. И дело не в том, что ты давишь или не даешь пространства. Я сам себе его не даю, — уточняет совсем бесцветно и начинает глубоко, неровно дышать. — Потому что я хочу быть здесь, я хочу быть с тобой прямо сейчас и все оставшееся время. — Его плечи вздымаются в попытке загнать в легкие воздух, которого не хватает. — И меня это, блядь… меня это так пугает, Корн. И тогда Корн, видя эти подрагивающие плечи, слыша это слетевшее с уст дрожащее «Корн», что никогда прежде не произносилось Ваем вслух, не выдерживает сам — слетает рывком со своего места, едва не задевает журнальный столик, но быстро обходит его и падает на колени прямо на пол перед креслом. Глухой удар его коленей о паркет отдается в тишине комнаты, и ему кажется, что так же глухо и больно бьется его собственное сердце. — Вай, — с тревогой и трепетом зовет Корн, протягивая к нему руки. Вай не отстраняется, когда Корн обнимает его. Не дергается, когда Корн притягивает его ближе и заставляет осторожными касаниями разжать схваченные судорогой пальцы, чтобы выпустить волосы из жесткой хватки. Не шипит, когда Корн бережно проходится губами по его виску, чувствуя под кожей учащенный пульс. Не поднимает головы, когда рука Корна начинает гладить Вая по затылку, медленно, успокаивающе, повторяя одно и то же движение снова и снова в попытках сгладить накопленную тревогу. Вай вообще никак не реагирует, но, пока Корн прижимает его к себе, пока передает ему тепло не только своего тела, но и тепло души. Он постепенно расслабляется. Не плачет, просто дышит, зажмурившись от навалившегося всего. — Это нормально — бояться, — шепчет Корн ему в волосы. — Тем более, бояться чего-то нового. Я не буду врать, что мне не страшно. Что мне не странно. Это все и правда сводит с ума. Но вдвоем, я думаю, что мы можем с этим справиться. Если будем говорить об этом. Это хорошо, что ты сказал. Это правда хорошо. Вай в его руках только кивает, но ничего не отвечает. И они молчат. Молчат вдвоем очень долго. Звук снаружи, гул техники — все это проваливается в белую густую пустоту, наступившую после его слов. Корн просто бестолково целует его, куда придется, но не находит слов, чтобы сказать что-то еще, не может и сам до конца переварить услышанное. Ощущает, как это все проходится спазмами по собственному телу. Его разум, его сердце — все в смятении. Поэтому он просто держит Вая в своих руках, стоя перед ним на коленях, как перед святилищем. Стоит на коленях перед человеком, что сидит в его кресле, в его доме, в его одежде; перед человеком, который только что вывернул наизнанку свои страхи и признал, что совершенно с ними не справляется. И в этот момент все сложные вопросы, все обиды и недопонимания отступают полностью на второй план. Остается только это оголенное, дрожащее ядро правды между ними. И понимание, что они оба, каждый по-своему, до смерти напуган. И, возможно, это единственное, в чем они сейчас абсолютно равны. Корн ошибся, когда сравнил их посиделки с переговорами. И это уже не игра даже. Потому что это — исповедь. Их общая и впервые добровольная. Когда их дыхание синхронизируется, и напряжение с плеч полностью пропадает, Вай все же отстраняется — не грубо, но с настойчивостью. — Мы можем закончить с вопросами на сегодня, — предлагает осторожно Корн, первым прерывая эту хрупкую гипнотизирующую атмосферу речью, где ранимость висит почти осязаемо. Пытается заглянуть в глаза Ваю, но тот все еще смотрит куда-то в пол. — Все нормально, — спокойно заверяет Вай, напоследок чуть сжимая кисть руки Корна, прежде чем полностью выпрямится в кресле. — Не надо нянчиться со мной. И, вообще-то, теперь моя очередь. Корн все еще сидит на полу, смотрит на него снизу вверх. Он видит всклокоченные темные волосы, которые он только что гладил, чуть растянутый и съехавший набок ворот футболки, острую линию челюсти Вая, тонкие расслабленные губы и понимает: буря минула. Вай не просто пришел в себя — он собрал себя по частям и теперь готов идти дальше. Потому что он признал, что действительно теперь они проходят этот путь вместе. Сам Корн облизывает пересохшие от волнения губы и заторможенно кивает, давая добро. И тогда Вай опускает на него взгляд. Все только что вернувшееся равновесие Корна рушится в одно мгновение. Потому что в этих глазах теперь растекается такая теплота и мягкость, каких Корн не видел в нем никогда прежде, и это так ошеломляет, что небо с землей в его сознании меняются местами в эту же секунду. Он смотрит в ответ и понимает, чувствует на клеточном уровне, что это не обман, не игра, не взгляд-защита. Он настоящий. Это взгляд, обращенный прямо в душу. — Хоть ты и говоришь, что для тебя все это тоже странно, ты кажешься мне таким уверенным, — говорит Вай задумчиво. — Особенно в последнее время. Поэтому мне интересно, есть ли что-то, чего ты боишься больше всего в том, что происходит между нами? Корн каменеет, задетый за живое. Он не может врать. Не после той бездны уязвимости, которую Вай только что ему открыл. Он отводит взгляд, собирая слова по крупицам, чувствуя, как ком подкатывает к горлу. Уходить обратно на диван не хочется, но и продолжать так стоять перед Ваем на коленях странно, поэтому он плюхается просто задом на пол, приваливаясь к углу кресла спиной — теперь он сидит так, что не может видеть Вая, а Вай за его спиной может наблюдать только за затылком. Корн расставляет широко ноги, согнутые в коленях, чтобы на них закинуть бессильными плетьми руки. Медленно вдыхает, выдыхает. Думает. Корн многого боится. Но больше всего… — Я все еще боюсь, что это все — мираж, — начинает он тихо. Вай за его спиной не шевелится, ничего не говорит. — Что ты очнешься однажды утром и поймешь, что это была ошибка. Что я — ошибка. Что все эти чувства… не знаю, хуйня какая-то, отголосок нашей вражды, какая-то больная химия, а не что-то настоящее. Корн прикрывает глаза, поджимает пальцы на ногах, чувствуя, как тяжело говорить ему с каждым словом — действительно, безраздельная искренность очень утомляет, особенно, когда к ней совсем не привык, ведь прежде она никогда не была спутником их с Ваем отношений. Их драки были честными. Их оскорбления были честными до поры до времени. Но это… Эта игра, нет, эта исповедь обнажает в них слишком много всего, и это неплохо, но Корн сам себя ощущает так, будто хочет сжаться всем телом и просидеть в тишине часа три, успокаиваемый лишь мерными объятьями Вая, как он сам обнимал его только что. Но Вай рассказал ему. И Корн тоже рассказывает до конца: — Я боюсь, что ты пожалеешь. И боюсь, что ты уже начинаешь жалеть. Корн протяжно выдыхает, чувствуя себя выжатым, откидывается головой на мягкую обивку подлокотника. Он не ждет никаких объяснений, никаких заверений со стороны Вая, возможно, ожидает какое-то банальное: «не загадывай» или: «время покажет», но Вай этого не говорит. Вай за его спиной отвечает быстро, уверенно и четко: — Я не жалею. Корн не может посмотреть на него, и тогда у него над головой звучит голос Вая, такой же тихий, как его собственный, будто они боятся разбудить кого-то или что-то разрушить: — И… хотя никто из нас не может сказать наверняка, что будет завтра или еще когда, я уверен, что не пожалею в будущем, — Вай ненавязчиво касается его плеча, не сжимает, не хлопает по-дружески, просто проводит почти невесомо, как бы напоминая о своем присутствии. Я все еще здесь. — Только если, — продолжает Вай уже с легким смешком в голосе, — не сотворю какую-нибудь очередную глупость и не похерю все окончательно. Тогда пожалею. Корн, не размыкая век, подхватывает этот саднящий смех и склоняет голову набок, ластясь к протянутой руке. Чувствует, как Вай осторожно очерчивает тыльной стороной ладони линию скул, ведет по шее к затылку, затем без давления проходится по загривку, задевая волосы. — Тогда, — произносит Корн, — ты все еще считаешь, что твои чувства ко мне — это самая ужасная вещь, которая с тобой случалась? Спрашивать, сидя спиной, даже проще, думает Корн. Действительно, как на исповеди. Он замечает, как рука на затылке останавливается. — Ты это запомнил? — Ты делал на этом большой акцент. — Нет, я больше так не считаю. Воздух вырывается из легких Корна с резким, сдавленным звуком, которого он сам не ожидал. Он чувствует, как что-то огромное и тяжелое сдвигается у него в груди, освобождая место для чего-то теплого и светлого, что начинает разливаться по всему телу. — Теперь мой вопрос, — Вай шуршит за его спиной одеждой, убирает руку, видимо, меняя позу в кресле. И он спрашивает: — Ты уверен, что твои чувства — это не простая игра в какого-то дерьмового спасателя? Корн замирает, его спина, прислоненная к креслу, на мгновение становится каменной. Слова будто бьют его по затылку, в то самое место, которое только что согревали ласковые пальцы. — В каком смысле? — Ну, может, тебе просто кажется, что меня нужно спасти от самого себя. И тебе нравится эта идея. Чтобы меня… И это… настолько далеко от истины, так чудовищно неверно, что в Корне что-то срывается с цепи. Он резким рывком снова откидывается назад, затылком с силой ударяясь о мягкую обивку кресла прямо у коленей Вая. Поворачивает голову, немного в бок, чтобы хотя бы краем глаза увидеть снизу вверх его силуэт. И Корн просто смеется. Сдавленный, режущий смех вырывается наружу, он мелко трясется, ловя себя на том, что крепко стискивает руки, зажимая в ладонях большие пальцы почти до хруста. Выдыхает с полным негодованием: — Ну ты и еблан. Корн чувствует, как кресло слегка вздрагивает, затем периферическим зрением улавливает, что Вай склоняется к нему чуть ближе. — Я не пытаюсь тебя переделать или спасти, — говорит Корн следом, и сам ощущает, как давит каждым словом в попытке донести всю их искренность. — Если бы я хотел кого-то спасать, я бы в волонтеры записался. Или нашел… кого попроще. Наконец, Корн оборачивается, бросая взгляд на Вая, и улыбается без истинной злобы, когда говорит: — Так что пошел ты, архитектор, если думаешь так. И получает желаемую реакцию — брови Вая скачут вверх, на губах проступает удивленная улыбка. И, боги, так прекрасно смотреть на Вая снизу вверх. Корн сидит на полу, приваленный к креслу, и Вай возвышается над ним, как падший ангел в его же растянутой футболке. Угол обзора искажает перспективу, делает Вая больше, монументальнее. Его челюсть, линия подбородка, кадык, слегка двигающийся при глотке — все это делает его таким резким, таким властным с этой точки. Его улыбка — не язвительная, а ошарашенная и довольная — кажется ослепительнее вспышки. И Корн совсем некстати думает о том, как он мог бы стоять перед Ваем на коленях, глядя ему в эти же дьявольские карие глаза, пока… Мгновенная, обжигающая картина проносится в его сознании, невыносимо подробная. Он не просто на коленях — он между его ног, расставленных в кресле. Его собственные руки лежат на бедрах Вая, чувствуя под тонкой тканью домашних штатов напряжение мышц. А взгляд Вая… тот самый, что сейчас — смесь удивления, дерзости и скрытой нежности — устремлен на него сверху вниз. В этом взгляде читается не просто позволение, а ожидание. Предвкушение. И он, Корн, запрокидывает голову еще дальше, подставляясь этому взгляду, этому властному спокойствию, и его губы… Жаркая волна накатывает на него, пульсируя внизу живота, заставляя кровь приливать к коже и гудеть в ушах. Он чувствует, как по спине пробегают мурашки, а пальцы непроизвольно сжимаются, словно пытаясь ухватить призрачные ощущения. Желая отогнать возбуждающие картины, он резко бросает первый попавшийся под руку вопрос, почти выпаливает его, чтобы заглушить стук собственного сердца: — И вообще, зачем ты настоял, чтобы меня оставили в этом вашем мюзикле? Вай моргает, словно бы он тоже только что словил некоторое наваждение, глядя на Корна. Его улыбка слегка тускнеет, сменяясь легкой отстраненностью, передачи в голове переключаются. Он пожимает плечом, и Корн заворожено следит за движением мышц под темно-синей хлопковой тканью. — Менять гитариста за неделю до выступления? Это был бы провал. Ты отлично играешь, и… — он делает небольшую паузу, его взгляд становится серьезнее, — именно я был виноват в том, что случилось, тебя хотели отстранить, как раз из-за того, что я провоцировал скандал. И слышать от Вая это простое «виноват» просто дико. Однажды Корн даже сказал Пату, что Вай не умеет испытывать это чувство. Но, кажется, в очередной раз Корн оказался неправ, и как же он рад ошибаться. Корн забывает о своем мимолетном возбуждении, полностью поглощенный странным, щемящим чувством под клеткой ребер. Признание. Не оправдание, не колкость, а простое искреннее признание вины, которую Вай после уже не раз и не два загладил поступками. И Корну самому смешно с того, сколько непривычных слов за сегодня он впервые услышал от Вая. Каждое — как маленькое землетрясение, перекраивающее ландшафт между ними. — Ладно, тогда последний вопрос, — говорит Вай, набирает в легкие воздух, чуть медлит, косит взгляд в сторону, уходя от прямого зрительного контакта. И спрашивает: — Можно мне остаться сегодня тоже здесь? Корн вскидывает брови. Он совсем не ожидал такого. Не после этой исповеди, не после бури, не после того, как Вай только что собрал себя по кусочкам. Казалось бы, теперь он должен стремиться в свое уединение, чтобы переварить все. Но он не бежит. Он просит остаться. Удивление заставляет сердце Корна сделать сальто, а по спине пробегает разряд, нечто среднее между паникой и желанием завопить «да!». Остаться. Не просто переждать похмелье или выговориться, а остаться на ночь. Проснуться здесь. Добровольно, а не вынужденно. Корн не только не против, Корн этого хочет всеми фибрами своей души и, он уверен, в сто раз больше, чем сам Вай. Ощущает потребность вцепиться в Вая и никогда не отпускать больше от себя. Хочет, чтобы это «остаться» было не только про сегодняшний день, но и про завтрашний, послезавтрашний, про месяца и года. Навсегда. Пусть Вай останется навсегда. Пожалуйста. Но всего этого вслух Корн пока не рискует говорить. Он понимает, что слишком рано и слишком настойчиво, это однозначно спугнет Вая еще больше, заставит того, возможно, в панике отступить и закрыться. Если что Корн и усвоил за время, что они с Ваем вместе, так это то, что Вай — это человек, с которым нужно продвигаться постепенно, нужно проявить терпение и внимание. Давать пространство, чтобы у него оставалась возможность побыть наедине с собой и подумать. Чрезмерные сердечные порывы Корна попросту отвратят его, и Корн себе этого просто не сможет никогда простить. Поэтому он не произносит ничего из этого вслух. Поэтому он старается быть спокойным и адекватным человеком в настоящий момент. И чтобы скрыть это внезапное смятение, чтобы дать себе время осознать вес этой просьбы, Корн выдает первую пришедшую на ум, до смешного бытовую, фразу: — Только если мы закажем еды. И ловит слабую усмешку на губах Вая — смесь облегчения и торжества. Копирует ее на своем лице моментально.