И я все еще здесь

All I feel as I get closer to you

Is the desire to move like you do So now I hear my name and I'm running your way

Isak Danielson — Power

[......]

Они смотрят по телеку какое-то глупое шоу, одно из тех, что Корн всегда включает на фон, когда Мо, Чанг и Пат приходят поболтать за пивом. Долго спорят, что заказать поесть, прерываются на перекур, где курит, конечно, только Вай, опираясь предплечьем раму, а Корн просто прислоняется к косяку с другой стороны, пока они вполне свободно обсуждают учебу и экзамены. Не то чтобы его присутствие в этом процессе было нужно. И не то чтобы Корну совсем уж нечем было себя занять в собственном доме. Но он стоит рядом с Ваем и украдкой любуется. Не может отказать себе в этой маленькой слабости. — Не хочешь? — внезапно и совершенно буднично Вай протягивает ему пачку сигарет, даже не поворачивая головы. Корн ненадолго зависает, глядя на его руку — на тонкие пальцы, сжимающие бело-красный картон. Мысль проносится стремительно и абсурдно: а почему бы и нет? — Я же не курю, — отвечает он озадаченно, поднимая взгляд на профиль Вая. Вай ведет плечом в своей излюбленной опьяняюще-изящной манере, выпускает дым из легких. — Ну мало ли. Но больше не предлагает. И, пока они вдвоем стоят у приоткрытого окна, Корну так нравится на него смотреть, так нравится этот момент, что совсем не хочется ворчать или хотя бы про себя сокрушаться от того, что по залу разносится запах табака, навязчивым флером оседая в легких. Не хочется даже язвить на тему, что курить в его квартире у Вая начинает входить в привычку. Напротив — от мысли, что это действительно еще может повториться, по-глупому немеют пальцы, и хочется улыбаться. После перекура Вай становится более сговорчивым, поэтому удается прийти к компромиссу в выборе ужина. В ожидании еды Корн все пытается успеть сделать хоть что-то из университетских заданий, сидя на диване с ноутбуком. Вай, забирая телефон с зарядки, включает его и устраивается на противоположном конце дивана, поджав под себя ноги. После урагана выплеснутых чувств и высказанных вслух страхов, они теперь сидят в молчании, что, к удивлению Корна, даже кажется уютным, правильным. Оно не режет слух, а наполняет пространство, как тихая фоновая музыка. Как дополнение к льющимся из динамиков телевизора приглушенным голосам. Сколько бы они ни молчали наедине, никогда прежде это не ощущалось так правильно, и Корн даже предположить не мог, что будет когда-нибудь. Но сейчас ему просто хорошо и спокойно. Так что они просто молчат, каждый занимаясь своим делом, но делят общее пространство, остаются недалеко друг от друга, хотя и не касаются. Только на короткий смешок Вая Корн невольно поднимает взгляд от ноутбука, и, Вай, заметив, совершенно неожиданно для него, решает пояснить: — Пишу Прану, что жив, — он говорит это ровно, но в уголке его губ играет едва уловимая усмешка, пока он смотрит на экран телефона. — Оказывается, он мне весь день писал и уже начал переживать. Говорит, что даже попросил Пата узнать у тебя. Корн растерянно моргает несколько раз. — А, я не видел, — оправдывается зачем-то, чувствуя легкий укол вины. Он сворачивает окно с учебными материалами и заходит в лайн. Надо же, с самого утра он даже не проверял ни звонки, ни сообщения и держал телефон на беззвучном. Как-то и не приходило в голову пообщаться с кем-то еще, пока тут происходило то, что происходило. Среди списка чатов он действительно обнаруживает несколько непрочитанных сообщений от семьи, друзей и в том числе от Пата: «ХЭЙ тут Пран не мжет достучаться до сввего дражайшего! до ВАШЕГО дражайшего =) короче не видел вая? мне помнится ты еговчера после смены провожать собрался ;)» И под ними, написанные буквально час назад: «вы там че оба прпали? вдвоем торчите? тлк не сбегайте как мы с пРаном это наша фишка весело там у вас? ЧЕМ ЗАНИМАЕТЕСЬ??????? некккрасиво игнорить лучшего друга ((((((» Откровенно улыбаясь этим глупым выражениям, так характерным Пату, Корн ненадолго зависает, не зная, что ответить. Поэтому он оборачивается к Ваю. — А ты что Прану сказал? — Так и сказал, — бросает Вай, продолжая что-то усердно печатать. Корн подвисает, уже забывая про сообщения Пата совершенно. Он поправляет чуть съехавший с колен ноутбук и уточняет: — Как «так»? Ему слабо верится, что Вай так легко признает даже перед лучшим другом, что весь день провел с Корном в его квартире, да или даже просто то, что провел с Корном весь день. Наверняка, Вай понимает, что все, что он сообщит Прану, будет, к сожалению, передано и Пату, а потому можно уже спроецировать неизбежный шквал двусмысленных шуток и подколов в понедельник, какими их забросают друзья, напиши он Прану что-то такое. В прочем, этого в любом случае не избежать с учетом того, как некстати днем заявились сюда Чанг и Мо. Но Ваю пока об этом он рассказывать не хочет. — Что я у тебя все это время был, а телефон разрядился, — тем не менее, как само собой разумеющееся отвечает Вай. Корн подвисает теперь еще раз, полностью убежденный, что ослышался, ожидая, в конце концов, что Вай засмеется через несколько секунд и скажет, что пошутил. Только Вай на него даже не смотрит, жмет колени ближе и продолжает незаинтересованно что-то просматривать в телефоне. Корн недоумевает, хочет уточнить, хочет… Да и забивает на это. Переварив информацию, он едва сдерживает так и рвущуюся наружу счастливую улыбку, пока пишет Пату примерно то же самое, хотя даже толком не разбирает букв. После этого им привозят еду, и они… просто ужинают. Вдвоем. Не то чтобы впервые именно вдвоем, но прежде всегда это была нейтральная территория университета или ресторана. Теперь же они делят ужин на двоих прямо за журнальным столиком под мерцающий свет телевизора, изредка перебрасываясь комментариями по поводу глупых вопросов в шоу или замечаниями в адрес друг друга, что в прежние времена напоминать взаимное оскорбление. Сейчас же — ласковые остроты. Они просто ужинают, смотрят телевизор. Болтают. Это, разумеется, невозможно сравнить с посиделками Корна с друзьями, которых он знает как облупленных уже не первый год, с которыми они на одной волне и с которыми совершенно не страшно вести себя нелепо. Корн понимает, что это и не может быть так легко. В их с Ваем движениях все еще ощущается скованность и неловкость — когда Вай передает Корну его стакан с газировкой, и их руки соприкасаются в абсолютно невинном жесте; как они вдвоем садятся на пол, чтобы было удобнее дотягиваться до еды за низким столом, и их колени оказываются совсем рядом; как вместе потом убирают и устраиваются уже на диване с напитками между подушек. Казалось бы, после вчерашнего и всех остальных порывов близости, невинный ужин у телека не должен вызывать такой трепет, но почему-то вызывает. Как будто на первом свидание. И Корн думает, что, если это действительно их первое свидание, то он ничего не хочет в нем менять. С удовольствием еще он отмечает, как это напряжение с каждым часом становится немного невесомее между ними, и ему хочется верить, что через недели, может, месяца, его не останется вовсе. Потому что они оба стараются. Когда с ужином и телевизором покончено, время близится к одиннадцати. Корн знает, что завтра у Вая работа, а еще они оба за весь день вынесли немало стресса, поэтому он оставляет Вая на диване с телефоном, и первым уходит в душ. Там он замечает, что Вай уже достал из стиральной машины свои вещи — чистые и сухие, они были сложены аккуратной стопочкой на лежащую рядом пустую полку, и Корн ненадолго задумался, не стоило ли предложить утюг, но в итоге теряет эту мысль за нарастающим по новой волнением. Это будет их первая осознанная и добровольная ночевка — вчера Вай едва ли соображал, что делал, а Корну просто не оставили выбора. Но сегодня они приняли это решение вместе. И это все еще странно, потому что Корн бы куда охотнее поверил в то, что Вай передумает и сбежит сразу после ужина. Но он не передумал, не сбегает. Вай все еще где-то там за стеной сидит на диване или, может, идет к холодильнику взять себе попить. В любом случае — Вай все еще здесь. И от этого простого осознания Корн в который раз пьянеет без единой капли алкоголя. Он наспех скидывает с себя одежду, механическими движениями кидая ее в корзину для белья, и залезает под душ. Горячие струи воды обжигают кожу, но не могут смыть навязчивые мысли. Они крутятся в голове, подчиняя себе ритм биения сердца. Пар заполняет пространство, оседая на кафеле и зеркале. Корн закрывает глаза, прислоняется лбом к прохладной плитке. Перед ним всплывают картины за этот прошедший насыщенный день: утренняя статуя Вая, отвернувшаяся к стене, не разрешившая даже к себе прикоснуться; его сломленный шепот: «Мне страшно», подрагивающие плечи на грани плача и низкий голос. А потом — его спокойные и уверенные слова: «Мне нравишься ты» и «Я не жалею», брошенные поперек страхов самого Корна, усмиряющие их, загоняющие поглубже туда, где бы они не давали о себе знать. И после всего этого их улыбки и разговоры за ужином, такой тихий, почти семейный вечер. Этот контраст сводит с ума. Эта невероятная трансформация от абсолютной, леденящей душу замкнутости к этой хрупкой, но настоящей откровенности. Их общая трансформация — все еще неуверенная, но движущаяся, кажется, в верном направлении. И только ему кажется, что он приходит в себе, следом же на него без всякого предупреждения падает совсем другое воспоминание — яркое, тактильное, сбивающее точно с ног. Как он стоял перед креслом на коленях. Под ним прохладный паркет, над ним — Вай. Его Вай. И Корн, заглядывая в уже веселящиеся глаза Вая, так ярко представлял себе, как мог бы придвинуться ближе — встать между его ног и потянуться за поцелуем. Пойти, наконец, дальше. Воспоминание проносится вихрем, и его тело отзывается на него мгновенно и мощно, как удар тока. Он резко распрямляется под струями воды, глаза жмурит изо всех сил, позволяя по лицу стекать горячим каплям, но все равно видит, видит, видит. Как бы это могло быть. Вспоминает, как стоял перед ним, пока Вай в кресле низко склонял голову, и его длинная шея была столь красивой, когда Вай сглатывал, пытаясь подавить рыдание. И он, Корн, на коленях перед ним. Не в унижении. В поклонении. В готовности подобрать все его сломанные части и помочь все починить. И теперь, стоя под душем, он с пугающей ясностью осознает, что это желание — не только защитить и утешить. Его влечение все еще дает о себе знать, и оно диктует сейчас Корну желание выскочить из ванной и прижать Вая к стене, заставить забыть обо всех страхах языком и губами, настойчивыми объятиями. Это желание снова упасть перед ним на колени, но уже не для утешения, а чтобы слышать над собой его прерывистое дыхание и чувствовать, как дрожат его бедра. Это желание вновь увидеть в его глазах потерю контроля, но на этот раз — от удовольствия. Он сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. Дыхание срывается, становится частым и неровным. Мысль о том, что Вай сейчас находится за дверью, всего в нескольких десятках метров, что Корн может выйти и просто… коснуться его, доводит до головокружения. Возбуждение становится почти невыносимым, пульсирующим, навязчивым. Он смотрит вниз на свое тело, на очевидное доказательство его мыслей, и глухо, сдавленно рычит. Сколько раз он уже дрочил под душем, думая о Вае — не сосчитать. Да и не только в душе. И это кажется самым логичным выходом сейчас, чтобы не изводить себя и дальше, чтобы вернуться в зал нормальным человеком и ни в коем случае не позволить себе лишних движений в сторону Вая — только не сегодня, не после того, как Вай еще не отошел до конца от собственных пьяных выходок. Поэтому Корн отдается этой слабости сейчас — обхватывает себя жадно рукой, водит вверх-вниз, прикрывая глаза и представляя на месте своих пальцев совсем другие, подставляет лицо струям воды, вжимаясь в стену и ненадолго забываясь в этих фантазиях. Когда Корн доходит до разрядки, его словно окатывает со спины холодной водой — кожа становится чувствительной и очень настойчиво жжется. Накатывает стыд. Ведь Вай, он прямо здесь, за стеной, он доверился ему и остался у него на ночь. А еще буквально после Корна он пойдет в эту же самую ванную мыться, а Корн просто грязное животное, раз не смог хотя бы еще ненадолго сдержать плотскую потребность. Он выключает воду. Торопливо, почти грубо, вытирается, натягивает чистые боксеры, штаны и футболку. Ткань кажется невыносимо жесткой на чувствительной коже. Когда Корн выходит из ванной, его сердце колотится где-то в горле, он было подумал, что теперь хотя бы грязные мысли не будут лезть в голову при виде Вая, но, найдя его взглядом у книжной полки, понимает — ни черта это не помогло. Только теперь Корн еще не может перестать думать о том, что Вай сейчас пойдет туда, где только что Корн дрочил на него. Просто лучше не придумаешь. Вай сразу оборачивается к нему, как только Корн выходит, и делает ситуацию еще более невыносимой: его цепкий, но спокойный взгляд скользит по Корну, и Корну кажется, что он видит все — и нервно закусанную щеку, и чуть виноватый взгляд, и его вновь нарастающее возбуждение, скрытое за свободными штанами. Вай видит его насквозь. И Вай так прекрасен, что хочется наброситься на него прямо сейчас без лишних слов, раздеть и отсосать. — Твоя очередь, — выдыхает Корн низким голосом. Вай коротко кивает, его взгляд на мгновение задерживается на лице Корна, будто что-то считывая, улавливая тот ураган, что бушует под маской усталости. Корну отчаянно хочется отвернуться, но он выдерживает этот натиск, и совсем скоро Вай, захватив чистые вещи, которые подготовил предварительно для него Корн, закрывает за собой дверь в ванную. Корн пытается отвлечь себя телефоном, даже бросает взгляд на сигареты, брошенные у окна, с мимолетной мыслью, но прогоняет это дурное желание. В конечном итоге он решает, что нужно подготовить диван ко сну, убрать лишние подушки и застелить. И лечь спать как можно скорее. Он не успеет сделать ничего плохого. Просто нужно лечь спать. Вай выходит из ванной как раз в тот момент, когда Корн в спальне роется в шкафу в поисках еще одного комплекта постельного белья — тот, что он вчера сорвал со своей кровати, в итоге так на всю ночь оставил лежать на полу, не спать же теперь на нем. Очень везет, что у него всегда было три комплекта на всякий случай. Щелкнув выключателем в коридоре, Вай сразу идет в спальню, останавливается на пороге, как если бы хотел что-то сказать, но осекается, когда взгляд падает на вытянутую с верхней полки стопку тканей. — Что ты делаешь? — спрашивает Вай с легким подозрением в голосе. Корн оборачивается к нему всем телом, приподнимая в руках свою ношу. Затем кивает на смятые простыни у окна. — Это в стирку кину, — поясняет буднично, — достал себе новое. А Вай тут же делает шаг в комнату, сужая глаза. Босые ступни бесшумно ступают по паркету, Корн засматривается на эти движения и на то, как тень Вая плавно удлиняется, ложась на тень Корна, словно обнимая. — Ты не будешь спать на диване, — сразу догадавшись о намерениях, говорит Вай с мрачной убежденностью. Корн сбрасывает с себя очарованное наваждение и фыркает — старания Вая даже кажутся милыми. Но Корн не то чтобы настроен об этом спорить, поэтому он просто для проформы бросает, пока захлопывает дверцу шкафа: — Это еще почему? Вай не отвечает, вместо этого бросает на Корна еще один выразительный взгляд, заставляя остановиться на месте, а затем сам проходит мимо него к кровати. Пальцы с длинными, изящными фалангами смыкаются на краю простыни, аккуратно заправленной под матрас, когда Вай начинает ее вытаскивать. — Если так хочешь, я туда пойду спать, — объявляет он между делом, и Корн растеряно смотрит на его чуть встрепанный после душа затылок. Не долго думая, Корн все же дергается следом, в один шаг оказывается возле постели и, прижимая к себе комплект белья, свободной рукой резко оттягивает Вая за локоть, заставляя отступить на шаг. Смотрит сверху вниз с распаляющимся раздражением: — Нет. Вай, хотя и отходит без сопротивления, выпрямляется с опасной грацией, в которой читается несогласие. Он медленно расправляет плечи, вскидывает брови в снисходительном, почти насмешливом жесте, и взгляд его становится тяжелым и вместе с тем искрящимся. — Да ну? — Вай, это мой дом, — тише, но с железной интонацией парирует Корн, делая ощутимый акцент на имени, — и мне решать, где я буду спать. Я тебя не спрашиваю. Уголок губ Вая подрагивает. Он не пытается снова подойти к кровати, но упрямо скрещивает руки на груди. — Помнится, вчера ты сказал, что мы можем на эту тему поспорить, — язвит он, и откуда в нем только такая хорошая память? И эта потребность везде вставлять слово поперек его? — А теперь даже не спрашиваешь, значит? Корн с силой проводит рукой по лицу, надавливая на лоб. Он отворачивается, снова направляясь к двери. — Потому что это тупо и неловко. Я не хочу обсуждать, — говорит он в пространство. — А что тут обсуждать? Это твоя постель. Корн закатывает глаза к потолку, словно взывая к небесам о терпении, и, резко крутанувшись на пятках, снова смотрит на него. — А ты гость. И тут Вай издает короткий, почти беззвучный смешок. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между ними до нескольких сантиметров, и внимательно смотрит на Корна в ответ. Голос его становится тише, но острее: — А ты всех гостей в свою постель пускаешь? В глазах Вая — не злость, а вызов. Колючий и до боли знакомый. Дыхание застревает у Корна в горле, пока он смотрит на него — на этого невыносимого, прекрасного, сводящего с ума человека, который стоит в его спальне, в его одежде и спорит с ним из-за пустяка. Корн видит каждую ресницу в темных глазах напротив, каждую каплю воды, скользящую по мокрым волосам у виска Вая. Чувствует запах своего шампуня, смешанный с таким манящим природным запахом самого Вая. Чувствует исходящее от него тепло. Он так близко, что хочется плюнуть на все и податься ближе, чтобы утянуть в поцелуй и продолжить спор уже без слов. Он ощущает эту потребность почти физически, до того его тянет навстречу, чтобы вгрызться в его губы и в его тело, заткнуть, наконец, не дать даже слово сказать. Только чтобы успевал хватать вдохи, пока Корн слизывает с его губ остатки сучности. Но Корн не делает этого, напоминает сам себе, что сегодня явно не лучший для этого день — после всего, что они уже сломали, сколько всего сделали неправильно, Корну не хотелось, чтобы их первый раз случился буквально в первую совместную (именно осознанную и добровольную) ночевку, всего лишь на следующий день после этого неловкого пьяного инцидента, который наверняка заставил Вая не слабо понервничать, пока он вспоминал все, что наговорил и натворил. Поэтому вместо этого он подхватывает колко-веселое настроение Вая. На собственных губах появляется ухмылка, кривая, вымученная, как старая привычка — когда они от души враждовали. Только сейчас от нее сквозит неприкрытой нежностью. — Только самых драгоценных, — шепчет ему Корн, глядя в глаза. Вай втягивает воздух носом — резкий, короткий вдох. Корн наблюдает, как поднимается его грудная клетка под черной тканью футболки, как чуть расправляются его ноздри. В этот момент он не может понять до конца — злится ли Вай или просто играется, проверяя терпение. Эта неопределенность сводит с ума еще сильнее. — Это, конечно, большая честь, — вкрадчиво отвечает Вай, склоняясь еще ниже, настолько, что на последних словах почти касается губ Корна своими губами. При этом смотрит все так же упрямо в глаза. — Но мне не нужны эти… Корн резко выпрямляется, будто его ошпарили. Его лицо темнеет, и он с силой пихает Вая в плечо, заставляя того сделать шаг назад — даже не столько из-за злости на сказанное, ему просто нужно вернуть между ними дистанцию, иначе Корн точно сорвется. Мимолетное прикосновение к телу даже сквозь ткань футболки обжигает ладонь. — Если ты еще хоть раз скажешь что-то про подачки, — глухо отвечает Корн в мимолетной ярости на самого себя за неудобное возбуждение, — я тебе врежу, клянусь. На лице Вая появляется странное выражение — смесь торжества и искреннего любопытства. Он слегка склоняет голову набок в утрированно-невинном жесте, почти как ребенок. — А как же отношения без насилия? — спрашивает он с лукавой улыбкой. Подловил. Корн тяжело, с присвистом выдыхает. Напряжение спадает, сменяясь почти истерическим смешком. — Ну это особый случай. И ему точно нужно как можно скорее свалить. Потому что Вай все еще слишком красивый. Вай слишком соблазнительный на фоне его собственной постели в простой мешковатой одежде, которая все еще его, Корна, но уже другая — растянутая футболка и обычные шорты. Корн готов проклинать себя за то, что додумался дать ему шорты. Боги, да ведь ему нельзя такое носить! Теперь его стройные ноги слишком привлекали взгляд. И Корн понимает, что еще немного, и он уже не справится. Корн взволнованно сглатывает, чувствуя, как комок в горле с трудом поддается. Заставляет мышцы спины напрячься, выпрямляет плечи — жалкая попытка вернуть себе хоть видимость контроля. С явным усилием он отворачивается, разрывая зрительный контакт, который сжигал его изнутри. Его взгляд устремляется на распахнутую буквально в метре от него дверь. Он делает шаг, намереваясь, наконец, выйти победителем из этого спора, пусть даже таким трусливым отступлением. Следующий же его шаг останавливают брошенные в спину слова: — Ладно, тогда продолжим «Правду или действие». — Что? Сейчас? — Да. Корн цепляется за дверь свободной рукой, чувствуя, как пальцы другой, все еще сжимающие постельное белье, впиваются в мягкую ткань, сминают ее в нервном, судорожном жесте. Продолжать задавать друг другу новые откровенные вопросы — не очень вовремя. Это предложение — как удар ниже пояса. Оно возвращает их туда, где они были уязвимы и честны, и одновременно подкидывает дров в костер его возбуждения, напоминая о власти, которую он чувствовал, задавая вопросы, и о власти, которую Вай имел над ним. — Ну, может, хотя бы, — спрашивает он неуверенно, — после того, как я закончу с этим? — Нет, сейчас, — упрямиться Вай все так же с насмешкой в голосе. — Мой вопрос… И тогда Корн снова смотрит на него, перебивает из банальной вредности: — Не, нихера, — Корн улыбается с легким превосходством, наконец, отвлекаясь на эту дурацкую тему в попытке забыться. — Мы остановились на твоем вопросе, значит, следующий — мой. Вай долго смотрит на него, его темные глаза сужаются, будто бы он листает в памяти их недавний разговор, пытаясь выловить истину. Тишина в комнате становится густой, звенящей. Корн чувствует, как под этим взглядом его временная уверенность начинает таять, обнажая снова ту же нервную дрожь. Но вот, чуть погодя, Вай все же медленно кивает головой. — Ладно, — соглашается, делая небрежный взмах рукой, — тогда спроси что-нибудь. Победа оказывается пирровой, совершенно ненужной, ведь теперь давление снова на него. Корн опускает руки, продолжая в охапку держать чистый комплект постельного белья — этот дурацкий, нелепый символ их спора. Он чувствует себя идиотом. Прикладывается спиной к тонкому ребру открытой двери, ища опору, и переводит взгляд на закрытые шторы у окна, лишь бы не видеть Вая, стоящего посреди комнаты. Вся эта сцена — они двое, замершие в его спальне среди ночи, сперва устроившие какие-то бессмысленные споры, а теперь играющие снова в эту дурацкую игру — кажется ему одновременно до жути забавной и странной. Его мозг лихорадочно ищет вопрос. Любой вопрос. Но все, что приходит на ум, кажется либо слишком банальным, либо слишком опасным, либо и тем, и другим сразу. — Да я не зна… Ладно, — выдыхает побеждено Корн. И тогда вопрос находится сам собой. Не продуманный, не взвешенный, Корн совсем не хотел бы говорить об этом перед снова. Но он спрашивает. Потому что этот вопрос, черт возьми, все еще беспокоит его. Все это время он тихо тлел где-то в глубине, под слоями сегодняшних откровений и вчерашнего стыда. Поэтому Корн поворачивает голову и смотрит на Вая. — Если бы я не ушел тогда из бара. Когда ты заставил меня признаться, что… — он на секунду запинается, его голос звучит тише. — Когда ты заставил признаться, что ты мне нравишься. Если бы я не ушел тогда, что бы ты мне ответил? Вай замирает. Его насмешливый, готовый к подколу, вид тает, как дым между ними. Он не моргает, и взгляд становится острым, сфокусированным, как при решении сложной задачи. Сам Корн тоже не отводит взгляда от Вая, боясь пропустить малейшую тень на его лице. Проходит секунда. Другая. Тишина давит на уши. И тогда Вай медленно выдыхает. — Я не знаю, — говорит он. — Тогда я правда не знал, что можно ответить на ту правду, которую я из тебя вытянул. Я не хотел потешаться, издеваться, но и… Боюсь, что тогда я не сумел бы сказать ничего хорошего. Его голос надломанный, низкий, лишенный всякой игры. В нем — голая, обезоруживающая правда. И это тяжеленное «боюсь», сказанное за сегодня так много раз, подтверждает искренность его слов. Признание в собственной слабости, в собственном страхе, в том, что он, хотя и выпотрошил тогда всю душу Корна, сам был не готов открыться даже немного. — Тогда мне… нечего было тебе сказать, потому что я не знал, как это, блядь, возможно. Корн видит перед собой не язвительного Вая, что стоял здесь минуту назад, а того, испуганного и оголенного душой человека, что сидел перед ним днем, сжавшись в объятьях. И этот образ накладывается на тот, прошлый, сливается в одного человека — ранимого, жестокого, прекрасного. Но Корн не может поделать ничего с той ноющей болью, что простреливает внутри от его слов. Не обида. Просто горечь. Четкое осознание, что тогда, в тот ужасный вечер, он действительно был отвергнут, хотя это и не прозвучало вслух. Он чувствует, как плечи бессильно опускаются. Вся энергия и напряжение, что копились в нем с момента их спора, разом уходят, оставляя после себя лишь тяжесть. — Ладно, — говорит Корн, жалея, что решил вообще спрашивать об этом сейчас. — Спрашивай уже, что хотел. Корн просто хочет поскорее уйти. Но Вай медлит со своим вопросом, и Корну приходится подождать. Вай изучает его с особым внимание, прикрывает затем ненадолго глаза, словно собираясь с силами, и губы его на мгновение сжимаются в тонкую напряженную линию. Наконец, Вай произносит: — Ты хотел меня вчера? Как резкий удар без предупреждения, сбрасывая сонливость и накатившую тоску. Корн не отводит глаз от Вая, Вай в ответ смотрит без насмешки, серьезно, требовательно. Воздух перехватывает в горле, он чувствует, как в клетке ребер до боли трепыхается сердце, взволнованное, пойманное, уже давно прирученное совершенно. — Зачем ты вообще спрашиваешь? — Это мой вопрос. — Ты ведь и так знаешь. — Корн, — Вай бросает имя с тяжестью свинца, переворачивая все внутри — Корн слишком еще не привык к тому, как его имя звучит голосом Вая. Слишком обезоруживающе. Слишком правильно и красиво. И теперь Вай называет его имя, проговаривая с рычанием букву «р», и смотрит пронзительно своими невероятными глазами. — Да или нет. Нужно ответить сейчас. Ответ вырывается из Корна сам по себе, минуя мозг, сознание, все фильтры и защитные барьеры. Словно кто-то нажал кнопку, выпуская наружу самую сокровенную, неприкрытую правду: — Больше всего на свете. Не ищет слов. Не оправдывается. Не смягчает. Его ответ — выдох, вырвавшийся из самой глубины, сдавленный и хриплый, полный той самой боли и страсти, что он вчера так отчаянно пытался обуздать. И тогда он видит, как меняется Вай — напрягаются руки, челюсть сжимается, как перед захватом, что вырисовываются резкие тени на скулах. Взгляд загорается — не тлеет, а вспыхивает ослепительной, всепоглощающей вспышкой. Темные зрачки расширяются, затемняя весь свет в комнате, и в них закипает что-то опасное, голодное. Вся показная холодность, все плотины ехидства и игры рушатся в одно мгновение, сметенные оглушающей силой этого очевидного признания. Вай не подходит к нему, нет, он пересекает комнату одним хищным движением — настолько стремительно и бесшумно, что Корн не успевает даже моргнуть. Как и не успевает среагировать, когда чужие руки взметаются вверх, с силой вжимая в ребро открытой двери. Но саднящая боль тут же рассыпается и исчезает в оглушительном гуле крови в висках, когда Вай хватает его за воротник футболки и тянет ниже, чтобы дотянуться. Их зубы с клацаньем сталкиваются, и Корн шипит, но тут же Вай отвлекает его и от этого, когда кусает за нижнюю губу, прежде чем его язык проникает в рот, жаркий и ловкий. Целует с яростью побежденного, голодно и дико. — Да брось ты уже эти тряпки, — со злостью говорит Вай прямо в его приоткрытый рот, обдавая горячим дыханием. Он выхватывает из ослабевших пальцев уже мятые простыни, Корн даже не успевает проследить, куда Вай их швыряет. Слышен лишь глухой шлепок ткани о пол где-то у него за спиной. И снова — губы. Корн чувствует вкус Вая на своем языке — мятный от зубной пасты, влажный, обжигающий и такой знакомый. Все его мысли, все попытки сохранить контроль стремительно превращаются в белый шум, в густой, однородный гул, в котором есть только это: губы, впивающиеся в его губы, руки, сжимающие его тело, и запах — шампунь Корна, кожа Вая. Все это вместе. Из последних сил, на спазме выдоха, Корн издает глухой, подавленный звук протеста. Его дрожащие пальцы находят руку Вая, что снова впилась в его футболку, и бессильно обхватывают ее, пытаясь отодвинуть. Ему нужно вдохнуть. Нужно остановиться. — Пого… — Заткнись, — обрывает Вай простым, низким приказом, не прерывая поцелуя. И дергает на себя резче, другой рукой хватая за волосы, целует уже совсем по-хозяйски, направляя, сминая губы и прикусывая. Пожирая Корна. Надсадно вдыхая в последний раз через нос, Корн больше не может держаться — собственное тело отзывается на каждую манипуляцию, на каждый рваный укус, и Корн так хочет Вая прямо сейчас, он, черт возьми, так долго бредил этим, что больше не может ждать. Только не тогда, когда Вай прямо перед ним, когда Вай сам предлагает без слов, когда так охотно на него набрасывается. Что-то внутри него обрывается — последняя тонкая нить сопротивления, цеплявшаяся за разум. Отвечая взаимностью на каждое прикосновение с той же дикой, неконтролируемой энергией, Корн теперь напористо целует Вая, не давая тому давить и доминировать, кусается сам, проводит языком по собственному укусу, слизывает с губ Вая трескающийся, гортанный стон. Руками Вай беспорядочно скользит по телу Корна, то царапая, то пощипывая, пока Корн сжимает его бедра крепкой хваткой и тянет на себя — чтобы вжать в себя до каждого миллиметра и почувствовать чужой железный стояк. Его бедра непроизвольно дергаются вперед, встречая ответное, такое же жесткое давление. Корн теряет счет времени, пространству, всему. Он чувствует только тело, прижатое к нему — твердую грудную клетку, врезающуюся в его, стук чужого сердца, сливающийся с бешеным ритмом его собственного. Ему кажется, что Вая так много, он буквально везде, но его все равно предательски мало, его все равно не хватает, и Корн целует его, целует, оглаживая ягодицы под тканью шорт, сжимает до синяков, вдавливает в себя, трется. В этот момент руки самого Вая тоже находят свое пристанище — одну он кладет на затылок, у линии роста волос, давит, но не сжимает жестко, как прежде, просто направляет; другой рукой крепко обвивает Корна за талию. И после этого начинает отступать — медленно, не разрывая поцелуя, Вай идет мелкими шагами назад, заставляя Корна делать шаг за шагом вслепую, ведомый лишь жаром его губ и давлением его рук. Корн движется, как во сне, ему кажется, что, куда бы сейчас не подвел его Вай — хоть на край пропасти — он на все согласен, если только этот поцелуй никогда не закончится. Даже когда он спотыкается о комок постельного белья на полу, Корн ничего не понимает, Вай только крепче прижимает его к себе, ловит, не давая упасть. И ведет неспешно дальше, целует глубже, все развязнее и развязнее. И даже когда Корн коленями упирается в край матраса — Корн все еще ничего не понимает. И тогда Вай резко меняет вектор. Рука на затылке и другая на талии тянут Корна вперед, и он не смеет сопротивляться, когда Вай, продолжая влажно целовать, падает назад на кровать, увлекая Корна за собой. Разумеется, Корн без раздумий увлекается. Обрушивается сверху, едва успевая среагировать, упирается коленями в край, вжимается левой рукой в матрас рядом с бедром Вая, ловя его падение и оставляя в напряженном полунаклоне над Ваем. Сам Вай остается нависать над кроватью, удерживаемый выставленным локтем, создавая между ними пружинящую, наэлектризованную дугу. Он тянется без лишних раздумий навстречу, и Корн тут же подхватывает их хаотичный поцелуй, почти не дышит, не может. — Ты… точно… уверен? — едва выговаривая, бормочет в бреду Корн на последних остатках здравомыслия. На том клочке разума, что еще помнит о вчерашнем стыде и сегодняшней хрупкости. Он чуть отстраняется, хотя хочется выть, буквально физически ощущая боль от каждого миллиметра, что вновь разделяет их губы. — Мы, — надтреснутым голосом и так же почти неразборчиво отвечает Вай, — оба трезвые. Так что… заткнись. Вай смотрит на него снизу вверх абсолютно затуманенными, потемневшими глазами, тяжело дышит, пока его влажные губы неконтролируемо дрожат. И, господи, Вай, лежащий на темных простынях в его постели — это самая извращенная мечта, о которой Корну даже думать прежде было больно. Но вот он — разморенный поцелуями, в мятой одежде, с растрепанными волосами — прямо под ним и смотрит так голодно и беззастенчиво, что у Корна все сильнее сжимается внизу живота. Вай выглядит как оживший первородный грех — красивый, опасный. Искушение, пред которым невозможно устоять, да и не хочется больше бороться. Поэтому Корн затыкается и целует. Дыхание сбивается, становится прерывистым, шумным. Они снова воруют его друг у друга изо рта — не глотки, а короткие, отчаянные выдохи, которые смешиваются, сталкиваются, растворяются в звуках поцелуя — влажными, безжалостно откровенными. Корн уже не помнит, почему он должен был сопротивляться. Единственное, что имеет значение сейчас, — это жар кожи под его пальцами, вкус Вая на его языке и это всепоглощающее, слепое желание, которое заливает его изнутри, как расплавленный металл — обоюдное. Вай снова запускает пальцы в его волосы, но на этот раз он не дергает, не направляет. Кончики пальцев медленно, точно дразняще, скользят по затылку, находят резинку, удерживающую высокий хвост. Вай цепляется за нее и одним плавным движением стягивает ее. Корн чувствует легкий шелест, когда резинка соскальзывает, а затем — волну еще чуть влажных после душа волос, которые тяжело и мягко падают ему на шею, на виски, на лицо. И Вай смотрит на него в этот момент с блаженной улыбкой, затем, закинув руку Корну за шею, притягивает снова вплотную и говорит прямо в губы: — Я прям с ума сходил… — голос Вая срывается, он глотает воздух, но в этом прерывистом звуке слышится чистое, неприкрытое торжество победителя, добившегося своего, — как давно хотел сделать это. Корн смеется совершенно одурманенно, тут же глушит этот звук новым поцелуем — более напористым, более требовательным. Пальцы проходят по выпуклостям ребер, ощущая под ладонью каждый нервный изгиб тела, ощущая отчетливую, проходящую волну дрожи, когда Вай всем телом выгибается навстречу его прикосновению, и из его горла вырывается сладкий, шипящий, сдавленный выдох. Звук, который больше похож на стон, на мольбу и на ругательство одновременно. Корн ищет в себе еще немного сил, чтобы отстраниться на мгновение, чтобы убедиться, что это не мираж. — То есть ты будешь?.. — бестолково спрашивает он на грани шепота, его голос — хриплый и потерянный. Вай рычит, притягивая снова к себе настолько резко и сильно, что Корн почти падает полностью, теряя равновесие, но затем снова нависает над ним. — Черт, — Вай грубо кусает Корна за нижнюю губу. — Хватит тупых вопросов. — Он кусает второй раз, жестче, оставляя легкую, щемящую боль, такую приятную. — Да, да, да, — бормочет Вай между прерывающимися поцелуями. — Я буду снизу. Или ты хочешь поменяться? Корн ненадолго подвисает, сидя прямо между его разведенных ног. Между этими невозможно-сексуальными острыми коленками, не облаченными теперь ни во что, кроме тонкой ткани его собственных шорт, совсем задранных до бедер. — Ну, я… Вай горячо обрывает его: — Тогда в другой раз поменяемся. И это простое «в другой раз» звучит так уверенно и складно, как самое настоящее обещание. Как самое лучшее в жизни Корна обещание. Он не успевает ответить: Вай снова набрасывается, но теперь его поцелуй меняется. Ярость превращается в сосредоточенную глубину. Его руки скользят вниз, хватаются за подол футболки Корна. — Сними, — его голос — низкий, стальной приказ, не терпящий возражений. И Корн послушно поднимает руки, позволяя стянуть с себя футболку и отшвырнуть ее в полумрак комнаты. Прохладный воздух касается его горячей кожи, но тут же его сменяет жар ладоней Вая. Вай беспорядочно скользит по обнаженной коже, и Корн давиться воздухом — пальцы, знающие толк в том, чтобы держать карандаш для чертежей, столько раз причиняющие настоящую боль своими ударами и захватами, теперь изучают его тело с не таким вниманием. Изучают в дичайшей жаждой, но в месте с тем не грубо, почти трепетно. Влюбленно. Руки Вая спускаются по его груди, животу, цепко ощупывая каждый мускул, каждую выпуклость ребер. Корн, уже не сдерживаясь, стонет, запрокидывая голову назад, когда пальцы Вая находят его соски и проводят по ним твердыми подушечками, заставляя все тело содрогнуться в спазме. Он пытается ответить тем же, срывая с Вая его собственную, ненавистно мешающую футболку, и на мгновение замирает, чтобы просто смотреть. Вай под ним с растрепанными волосами, прилипшими ко лбу, с темными, расширенными от желания зрачками. В глазах напротив по-настоящему горит Эдемово пламя, оно лижет пеклом его руки, когда Вай смотрит в ответ, и Корн не может вымолвить ни слова. Корн просто смотрит, чувствуя, как по его спине бегут мурашки, а в горле встает ком от переполняющих его чувств. Как же он охренительно красив. И как завораживающе опасен — словно падение с высоты. И Корн хочет разбиться. Совершенно точно, безоговорочно хочет этого. — Где у тебя? — спрашивает не своим голосом Вай. Он не договаривает, не объясняет, но Корн понимает его с полуслова — нет, не понимает, просто чувствует на инстинктах, на той самой устрашающей волне, что несет их обоих. Он смазано целует его острую коленку, затем отстраняется и чуть привстает. Тянется к верхнему ящику тумбочки, где он сразу нащупывает гладкие квадратики презервативов и тюбик смазки. Достает их и бросает на простыню рядом, а сам тут же, как маятник, возвращается в объятия Вая, оказывается втянут в следующий, еще более глубокий и влажный поцелуй, с разбегу переплетаясь языками, теряя весь мир. Вай целует его грудь, Корн давится вдохами, утопая в ощущениях, затем склоняется сам и обводит каждую родинку на животе Вая. Вай под ним выгибается все сильнее, его тело льнет к Корну каждым участком горячей кожи, он хватается руками за его плечи, спину, и вдруг его лодыжки перекрещиваются у Корна на пояснице, обвивая ее, притягивая его таз ближе с такой силой, что у Корна нагло перехватывает дыхание. И вот, Корн, уже слепой от желания, собирается стащить с него наконец эти проклятые шорты вместе с бельем. Рука ныряет под резинку, скользит вниз по горячей коже бедра, и… — Ты что… все это время ходил без трусов? — вырывается у него голос, полный настоящего, неподдельного потрясения. Вай под ним остро, почти дьявольски улыбается, запрокидывая голову на темные простыни. Его красивое горло обнажается, и Корн видит, как бешено бьется там пульс. — Заводит? — Вай спрашивает это одним выдохом, его голос — низкий и до неприличия самодовольный. Жаркая волна стыда, возмущения и невероятного восхищения накатывает на Корна. — Пиздец как, — бросает Корн, тут же вгрызаясь в шею даже не поцелуем, а чем-то более животном и настойчивом. Он чувствует пульсирующую артерию, когда проводит по горлу языком, кусает, обводит старательно кадык, чувствуя каждый удар сердца, который, кажется, теперь и его собственным. По всему телу отдается вибрация, когда Вай смеется. — Мои были в стирке, — поясняет он с лживой невинностью, пока сквозь нее острыми когтями скребется хитрая лисья натура. Корн хмыкает и, не отрываясь от шеи, стягивает, наконец, с него остатки одежды. Подхватывая обеими ладонями под коленями, Корн ласково водит пальцами по чувствительной коже, а губами опускается ниже, к основанию горла, к тому месту, где начинаются ключицы. Зубы ощутимо задевают кожу, ощущая ее мягкость, пробуя на вкус, и каждый раз в ответ тело Вая под ним вздрагивает, а пальцы впиваются в его плечи с новой силой. Он покрывает каждый сантиметр доступной ему кожи влажными, жаркими поцелуями и ласками языка, помечая его, запоминая. И Корн просто не может поверить, что это происходит. Что это происходит именно так. Прежде даже в моменты зарождающейся интимности между ними Вай оставался неизменно Ваем — тем, кто дирижирует ситуацией, дергает за ниточки, оставляя за собой последнее слово. Вай никогда не хотел быть ведомым. Но только теперь Корн видит его, чувствует это податливое тело, ловит прерывистые вдохи, и Корн понимает — Вай отдает контроль ему. Вай полностью Корну отдается. Лежит под ним без страха и даже без насмешки. Открытый в полном безоговорочном доверии, взглядом словно хочет сказать: Я отдаю тебе свою уязвимость, потому что ты — единственный, кто ее заслуживает. И Корн берет ее — не сомневается больше ни на долю секунды. Но не с жадностью завоевателя, не с ослепляющей яростью. Скидывая с себя последние элементы одежды, нависает над ним, смотрит с неприкрытым обожанием, долго, тягуче, впитывая каждую деталь, а затем накрывает его губы своими, словно произнося молитву — с трепетом. Прокладывает мучительно медленную дорожку поцелуев по груди, проводит языком вокруг темного ореола соска, чувствует, как Вай напрягается под его прикосновением, и слыша, как дыхание над ним срывается на новой, еще более обворожительной ноте. Ведет языком от пупка все ниже, мышцы пресса судорожно вздрагивают под ним. А затем Корн прихватывает зубами выпирающую тазобедренную кость. — Блядь, Корн, — слышится над головой совершенно потерянно и нетерпеливо. Не как ругательство. Как мольба. И Корн улыбается, кусая в последний раз. Склоняется еще ниже. Чтобы наглядно продемонстрировать, как он сам умеет молиться своему дьяволу, стоя на коленях между его разведенных ног — со всей любовью и желанием в сердце, обращенными только к нему одному. Без единого слова.