солнце на вкус, как заваренные ромашки

Определённо, выход на улицу изначально не сулил ничего хорошего.

Словно по немой команде, Такемичи встал колом посреди двора, любуясь развивающимися на ветру трусами, бережно закреплёнными прищепкой на вертикальной и длинной жёрдочке так, чтобы их цветастый принт в виде черепашек-ниндзя увидели абсолютно все, кто по несчастливому стечению обстоятельств проходил вдоль забора с наружной стороны. Стыда не было, только непривычная свобода и лёгкость в области паха, которые до этого наш герой попросту не замечал. — Дракен, можешь достать? — спокойно спросил Ханагаки, чувствуя, как всё под тонкими шортами проветривается, даже взглядом не одаривая вдруг резко замолчавших виновников сего конфуза. Как оказалось, в спасателей ночью решили поиграться Баджи с Чифую, возвращаясь по домам после собрания. Подвергать их напрасной опасности он не планировал, да и не посмел бы — всё-таки столько горбатился, чтобы обеспечить им жизнь, а не забрать, — кто же мог загадать наперёд, что ребята обратят внимание на чужие крики и самостоятельно полезут в воду? Язык вовсе отказывался их хоть как-то отчитать, якобы намекая владельцу, что провинился никто иной, как он сам. Хотя, шалость была более чем в их духе и наполнена безобидным детским баловством, что само по себе грело продрогшую, иссохшую душонку. С немой благодарностью он принял протянутые вещи, которые Кен решил снять охапкой, наблюдая за шуточно препирающимися мальчишками. Яркие, радостные улыбки светились на лицах, а негромкий, но звонкий смех лился с их губ непрерывным потоком. Как на таких можно злиться?

Непривычно тепло, слишком хорошо, чтобы показаться правдой с самого начала.

Вернувшись в дом, заранее уверив, что ничего неприемлемого он не сделает, Такемичи осел на пол, как только входная дверь за ним закрылась. Сердце томилось в грудной клетке, клокоча подобно подстреленной птице и обливаясь светлой грустью. Амёбный, стеклянный взор не желал цепляться за что-то одно, устремившись в верхний угол. Прелесть таких моментов обухом била по его уставшим мозгам, выбивая из колеи. Становилось сложнее дышать из-за тревожно дремлющего желания выбить из них всю дурь, ещё только зарождающуюся, насильно заставить принять его мнение насчёт того, что им позволенно делать и нет. Но он слаб. Слаб физически и морально, сдерживаемый безграничной любовью к этим малолетним придуркам. С тяжким вздохом и кряхтением он стащил с лодыжек всё те же розовые шлёпанцы, после обессиленно опустив руки вниз. Что-то он задержался. Одежда, валяющаяся рядом, была до облегчения обычной: хоть и мятая, но белая и чистая рубашка с чёрными спортивками. В разы лучше, чем боевое обмундирование клоуна. Стягивая с себя футболку, он на пару минут завис, рассматривая собственное тело. Аккуратное, с первого взгляда хрупкое и ничем не примечательное. Тонкие руки с еле пробивающимися мышцами и сизо-голубыми лентами вен; плоский торс, без полученных в прошлых будущих шрамов от пуль, осколков и заточенного металла, только сходящие на нет крапинки синяков, полученных в детских потасовках. Даже намёков на приевшиеся швы после восстановления костей не осталось их и не было. Слабо приподняв уголки губ, он с чувством, словно, как только он удостоверился в целости своего организма, с него спали многотонные оковы, натянул рубашку, так и не застегнув, дабы ещё пару кратких моментов не терять это ощущение. Со штанами дело обстояло проще, Ханагаки его ноги и в юношестве нравились — они без особых усилий сохраняли стройный и упругий вид, хоть и похвастаться фигуристостью он никогда не мог. Правда, пятёрку юношей, облепившую окно, как щенки при виде потенциального хозяина панорамную витрину, всё очень и очень устраивало. Чем дольше Такемичи увлекался рассмотрами, тем дольше и увлечённее они ему с ними помогали, полушёпотом препираясь и устраивая делёжку более удобного места обзора. И никто даже не задумывался стать замеченным, но через секунду, после неудачной попытки Майки возвыситься над Кеном, на них пронзительно смотрели два мутно-голубых стёклышка, своей ледяной сталью и параноидальной осторожностью иглой впиваясь в самую душу. Тот Ханагаки Такемичи, которого они знают — самый обычный парень. Слегка плаксивый, шумный, но никак не странный. Скорее, даже один из немногих нормальных людей, влияющий на всех, как голос разума. Так почему от одного взгляда каждого пробрала непонятная дрожь? Потому, что ни один из них представить себе не смог бы, какого это засыпать с пистолетом под подушкой, просыпаясь от каждого незначительного шороха, и прикладывать его дуло при необходимости к чужому виску. Какого это отмывать руки, насквозь пропитанные кровью, сдерживая рвотные позывы от её запаха. Какого убивать в себе человечность.

Такого Ханагаки Такемичи они не знали. И этот самый парень ни за что не позволит им узнать.

Смущённо пискнув, наш герой скрылся за ближайшей стенкой, понимая, какое впечатление он сейчас неосознанно мог произвести. Ему вовсе не надо, чтобы хоть кого-нибудь его прошлая жизнь смогла коснуться, ведь она единственное, за что Мичи было по истине стыдно. Приведя себя в окончательный порядок — если не брать в расчёт растрёпанные волосы, которые он больше не посмеет прилизывать в ту смешную укладку, — он наконец вышел, натягивая самую обворожительную улыбку, дабы избежать лишних расспросов. — Простите за то, что задержался, — произнёс он, обводя взором «ничем не занимающихся и ничего не видящих» друзей, так не наигранно обсуждающих образы облаков в небе. — Не парься, — первым отвлёкся от столь интересного занятия Кейске, захапывая в шуточный захват через шею Чифую, — этот придурок может по пол часа только футболку выбирать, которую наденет под форму, ты ещё быстро справился. — Баджи-сан! — брыкаясь в попытке освободиться, зарделся Мацуно, с негодованием щипая своего командира за ближайший бок. — Всё зависит от моего настроения и должно сочетаться! — Так это обычные тряпки, ты же не баба, чтобы выряжаться-… — Девушка. — Прервал его Такемичи, легко стукнув по темечку ребром ладони. — Не называй никого таким образом, женщин тем более. Коротко, ясно и понятно. Ко всему этому обескураживающе. Сколько живи, столько учись и удивляйся своей непросвещённости, особенно если меньше, чем за двадцать четыре часа происходит неимоверное количество чего-то неординарного. — …хорошо? — чуть погодя и с потупленным взглядом согласился согрешивший, даже не заметив, как его заложник выпутался из пут, злобно зыркая из-за широкой спины Дракена. — Ну что ж, пойдёмте, будете меня обеспечивать чем-то вкусным, как залог на то, что я больше не буду себя плохо вести. — Сладко потянувшись, стал поторапливать их Ханагаки, приближаясь к калитке и намеренно не замечая, что они до сих пор удивлённо сверлят его лицо, словно впервые его увидели. Но верхушка Тосвы всё-таки повиновалась, молчаливой колонной, подобно цыплятам за курицей, последовав за вероятной причиной их ранней седины. Погода стояла погожая, подстать послеполуденному времени, когда большинство людей, пообедав, заваливаются спать или выходят на прогулки, несмотря на солнце в зените. Любящая баловать детей зайчиками-лучиками и выжигать глазницы к чертям собачьим звезда игралась бликами на растрёпанных и обласканных ветром волосах нашего героя, напевающего под нос спокойную мелодию, а пятёрке парней, мирно шедшей позади, так и не удавалось понять — глаза слезились то ли от слишком сильного света, то ли от того, что человек впереди был настолько ослепительно красив. Процессия остановилась, всю дорогу сохраняя единое молчание, только когда Такемичи периферийным зрением заметил довольно уютную с виду кофейню, в которой они с Хинатой когда-то устраивали свидание.

Ах, Хината Тачибана. Сколько тоскливой нежности, потраченных сил и нервов в одном имени.

Как давно он перестал стараться ради неё одной? Сколько перезапусков назад он вовсе потерял к ней все трепетные чувства, променяв их на мысли, что эта девушка просто очередная жертва несчастливых обстоятельств? Ханагаки это запамятовал или просто не желал вспоминать, отбросив на задний фон, как очередной фантик, которые он долгое время собирал в коллекцию, но вдруг резко вырос из «такого глупого занятия». Интересно, встречаются ли они до сих пор, аль девчушка поняла, что, несмотря на всю хорошесть, он не лучшая для неё пассия. Но это сейчас вовсе не главное и согласный желудок басисто заурчал, противореча отсутствию желания есть. Без слов и каких-либо жестов он зашёл в заведение, прекрасно зная, что мальчишки последуют за ним, услышав ещё с порога чудесные нотки ароматного кофе и свежей выпечки. Отзвучали невидимые фанфары, приглушился святой ореол — но не потух, — над каждым из искренне приветливых работников и Такемичи каждой клеточкой своего тела почувствовал, осознал, что оказался в раю. Светлое помещение обволакивалось мелодичной и ненавязчивой музыкой, было чуть ли не буквально пропитано шлейфами сладких ягод и фруктов, чего-то древесного и хрустящего хлеба, который уже можно было ощутить кончиками пальцев, языка. Не будь запрещено, он бы обязательно здесь обосновался и начал жить или, хотя бы, работать, но он всё ещё был ребёнком без особых возможностей, что впервые его огорчило. Осталось только занять место на большую компанию в дальнем углу, около окна, и ждать, пока другие подтянуться и к ним подойдёт официант. Ожидание долго не продлилось, так как ребята на перебой к нему подбежали, желая занять место поближе, но из-за зарождающегося конфликта Ханагаки самостоятельно решил, что рядом с ним будут сидеть самые спокойные — Мицуя под боком и Дракен напротив. К тому же, обделённая троица очень миловидно и смешно надулась, заговорщицки переводя взгляды с друг дружки на вытянувшую джекпотный лотерейный билет пару. Подошедшая официантка, располагающе к себе и вовсе не картонно улыбаясь, стала принимать и записывать в блокнот потоком сыплющиеся заказы: то гречневая лапша, то омлет с флажочком, то вообще непонятно откуда в кофейне могучее взяться карри и единственные вполне исполнимые блинчики с кленовым сиропом. Как только пришло осознание, что что-то не так, она тревожно хихикнула, учтиво предупредив, что такого у них нет. Обиженные несправедливостью судьбы болваны на секунду замолчали, а после, по очереди, назвали что-то сладкое и напитки. Один Такемичи молчал, с нежной улыбкой наблюдая за представшей картиной и дожидаясь, когда все успокоятся. — Чёрный кофе. Без сахара. — Вымолвил он, когда на него перевела взгляд девушка, после удалившаяся с (не)слегка исчёрканным блокнотиком. — Такемучи.? — слегка погодя, обратил на себя внимание Дракен. — Почему ты себе ничего не взял? — Как это — ничего? Я заказал кофе. — Переведя непонимающий взгляд с очень пушистой и красивой собаки, радостно бегающей около маленькой девочки, скорее всего хозяйки, на Рюгуджи, сказал, как отрезал, названный, напрочь не понимая смысла вопроса. — Ты ведь с самого утра ничего не ел. — Негодующе, но со здоровым блеском азарта в глазах поддержал товарища Чифую. — Хочешь, я тебя покормлю? — Нет! — резко перебил подчинённого Майки, неосторожно брякнув по столу ладонями. — Такемучи не нравятся твои чизкейки, я с радостью поделюсь с ним рыбками.   Даже не спрашивая мнения того, из-за кого зарождался спор, вовсе не в предлагающем тоне констатировал командир, сменив более расслабленное выражение лица на боевую серьёзность, словно уже был морально готов ко кровавому побоищу. — Ты точно не голоден? — шёпотом, практически на ушко спросил Мицуя, пока к паре «кормильцев» незаметно затесался Баджи, а Кен самоотверженно ринулся их успокаивать, незамедлительно приняв лицом прилетевший удар кулака. Получив положительный ответ, он понимающе кивнул, призывающе хлопнув в ладоши, дабы остановить поглощённое ревностным пожаром поприще. — Он попозже покушает чего-то нормального, сейчас ему сладкого не хочется. Давайте сейчас спокойно посидим, иначе мы можем помешать другим гостям и нас выгонят. А вы же не хотите, чтобы Мучи остался даже без своего кофе, мм? До ужаса спокойные и мягкие слова, нога в ногу шедшие с милой ухмылочкой, подействовали на парней, как звонко щёлкнувший предохранитель, поэтому они замолкли в ту же секунду, застыв в смехотворных позах, образовавшихся либо когда они пытались откусить друг другу пятки, либо танцуя парный брейк данс, не поднимаясь с мест, и, как испуганные суслики, вперили глаза в капитана второго отряда, словно он одним словом мог отправить их под гильотину. Благодарности Такемичи не было предела, отчего даже гладкая муть его голубых глаз заискрилась звёздочками фейерверков, что не скрылось от взоров рядом сидящих людей, осознавших неправильность своих действий. Правда, пока не понятно было, что именно неправильно. Неужели он не любит сладости и его предпочтения лежат к вкусностям погорше? Додумать свои мудрые думы им не дала всё та же официантка, но в руках у неё теперь был не блокнот, а их заказы. Воцарилась минута молчания, посвящённая общему любованию принесённой красоты. Разноцветные шарики моти, так аккуратно присыпанные крахмалом, точно первыми снежинками, ютились напротив пышных, тёплых блинчиков, по которым янтарно-медовыми ручейками стекал сироп. Два чизкейка, с виду воздушные, как отрезанные кусочки облака, и украшенные благоухающими ягодами клубники, соседничали с тройкой румяных печенек-рыбок, умоляющих своими хрустящими глазами, чтобы их поскорее попробовали на вкус, и кофе. Просто чёрный кофе, пока ещё не успевший безвозвратно испортить кружку своей бархатной тьмой. Приступать к трапезе никто не решался, пока не послышалось равнодушное сюрпанье напитком. Только удостоверившись, что Такемичи взаправду сейчас бесстрастен к еде, они забрякали столовыми приборами, изумляясь тому, что блюда и на вкус шибко хороши. Пока ребята с аппетитом наслаждались кушаньем и забавными разговорами, наш герой опять устремил взгляд в окно, на улицу, на безграничное голубое небо, которое уже даже кучерявые стога облаков не омрачали. Пики небоскрёбов, теснящиеся, как рыбы в банке, пронзали его, лишали той девственной красоты, которая проявлялась в полной мере в местах, практически нетронутых людьми. А в таких наш герой бывал редко — на каждом его шагу муравьями копошились люди, смотрели на него, позволяли своим персонам из-под копирки заставлять его чувствовать себя голым, жалким, беззащитным. Словно в уме примеряли, определяли его к «своим» и «чужим». И, ожидаемо, он не был в списке хороших мальчиков у Санты Клауса. Такемичи был бы тем самым панком, который мочит манту, тем самым идиотом, орущим во всю глотку в минуту молчания, тем нелюбимцем учителей, пишущим, заезжая за поля. Но он уже вырос «добропорядочным человеком» в домике-коробочке в благополучном микрорайоне, так что злых комментариев от бабушек на скамьях ему получать поздно. Город сам по себе походил на каменную клетку, удушал обилием разношёрстного сброда, заставляя быть его частью. Быть частью бесхребетной толпы и повиноваться мельчайшему её колыханию.

Убого, прискорбно, несправедливо, но права на собственный голос Такемичи попросту не имел.

Хоть виду он не подавал, но внутри у него бушевал шторм злобы, собственных недосказанностей и страха. Страха за чужие, собственные судьбы, так подло взвалившиеся на него всем своим огромным весом. Никто не заслуживает такой ноши. Да даже если Ханагаки в прошлой жизни так сильно провинился, разгневал кого-то безобразно мстительного, то уже в полной мере искупил проступок потом, кровью и слезами. Какая жалость, что послать нахуй некого, он бы с удовольствием поднял бунт. С нездоровый бледностью и поцелуем Иуды на обеих щеках, Такемичи залпом осушил кружку, протяжно и шумно выдохнув воздух. Голод до сих пор не проснулся, так что пора закрывать лавочку и отправляться на уединение в своей, уже переставшей быть родной, комнате. Чужие тарелки уже с десяток минут были пусты, а нашего героя прожигали несколько пар внимательных глаз, в серьёзном приглушённо тоне обсуждая не маловажную мелочь: — Родинка. — Ты еблан? Просто капля кофе. — Мы сегодня под солнцем шагали, она могла резко появиться. — Мне тоже кажется, что родинка. — Никто не услышал произнесённое одними губами «ведь выглядит красиво» Дракеном. — Да кофе я вам блять говорю. — Раздражённо рыкнув и нагнувшись через молчаливого Такаши к Мучи, настаивал Баджи, нагло лизнув подбородок последнего, где красовалось аккуратное чёрное пятнышко, после его развязного движения исчезнувшее. — Где вы родинку увидели? Но на столь резкий поступок, вместо общего смирения, он получил возмущённый возглас от Ханагаки и пролетевшую в паре сантиметров от его виска вилку, не очень метко запущенную Майки, который разозлился так, словно к его любимой игрушке посмел без разрешения прикоснуться другой ребёнок. — Чифую, в твоём отряде с этого момента станет на одного капитана меньше. — Угрожающе прошипел командир, медленно поднимаясь со своего места. — Простите, Баджи-сан, — без толики искренности попросил Мацуно, уже окружающий своего старшего, дабы скрутить и помочь совершить расправу, — я покормлю вашего кота вечером и сделаю домашку по английскому, чтобы ваша мама не сильно переживала. На молящий остановить этот бедлам взгляд от нашего героя, Дракен апатично хмыкнул и пожал плечами, мол, «он ведь реально заслужил». Мицуя также бездействовал, оттолкнув от себя горе-провокатора, чтобы ненароком не попасть под горячую руку, лишь протёр лицо своего бедного соседа бумажной салфеткой, в баночке красиво сложенной до этого с другими. — Сука! — заверещал зашуганный Кейске, опрометью бросившись на выход из заведения и оборачиваясь только ради того, чтобы убедиться в достаточном расстоянии до побежавших следом за ним мстить мальчишек. — Думаю, и нам пора уходить. — Спокойно начал Рюгуджи, шарясь по карманам в поисках кошелька, но резко приник к окну, тревожно смотря дальше по улице на то, как мстители тащили беженца, взяв за руки и ноги. — Чёрт, они его в фонтане утопить хотят! Мицуя, расплатись, мы деньги вернём. Убегая, дабы помочь, проронил заместитель и, оказавшись за пределами кофейни, уже орал им матерные слова вразумления. Такаши и оставалось, что с горестной улыбкой и тяжёлым вздохом выполнить приказ, попутно умиляясь тому, как легко и свободно Такемичи хихикал, впервые за всю их достаточно долгую прогулку. Оставив деньги в предложенной работницей книжке, капитан второго отряда вышел из-за стола, галантно подав руку своему единственному оставшемуся спутнику, который, в свою очередь, с удовольствием её принял, так как, независимо от того, что всё время сидел, обессилел и хотел как можно скорее заснуть. Но главной, хоть и любимой всем сердцем, преградой на его безмятежном пути домой являлась свора бесов — вся мокрая, наигранно злобная и до сих пор самозабвенно плескающаяся в довольно большом фонтане. Каким-то чудом бесята поменьше даже Кена, на которого возлагалась вся надежда их успокоить, привлекли к баловствам, а тот, как ясно видно со стороны, был не очень-то и против. — Хэй, чудики, — мягко устало и с долей доброй насмешки в голосе позвал к себе ребят Мичи, — если вы не хотите проваляться пару недель с ангиной, то пора вылазить. — Но на улице пекло! — вынырнув из пучин вод общественной собственности, возразил Чифую, стараясь вторично их общего с Манджиро врага повергнуть вниз. — Лучше помоги нам с ним справиться. — Такемучи прав и, к тому же, ветер скоро поднимется. — Отозвался и поддержал гласом божьим Мицуя, уже выудив Дракена и позволяя ему своей кофтой слегка подсушить волосы. — Ла-адно, — разочарованно протянул командир, словно котёнок взъерошив свои волосы, — только Мучи ещё с нами погуляет. — Извините, я не хочу, — у него слишком сильно болела голова, — я уже домой собирался, — «меня вывернет наизнанку, если пробуду с вами ещё хоть минуту», — можем попозже встретиться. — Почему? Тебе не понравилось? — взаправду не понимая причины отказа, Майки мягко вцепился в запястья Ханагаки. — Мы тебя чем-то обидели? Ты расстроился из-за того, что Баджи сделал? При последнем предположении, мальчишка был готов втоптать колени названного в асфальт, превратив их в месиво из крови и костной стружки, чтобы тот, захлёбываясь слезами, молил о прощении, но его остановил тревожный и невнятный бубнёж: — Нет, вовсе нет, просто я устал, да и дела у меня, вы совсем ни при чём, не надо волноваться, я же ничего такого не говорил, всё хорошо-… — Всё реально хорошо, Такемучи пообещал мне помочь забрать сестёр из сада. — Ласково прервал его Такаши, в который раз заставляя нашего героя усомниться человек ли он, или ангел, спустившийся с небес. — Вы нас даже заранее не предупредили, — как-то обиженно подметил Мацуно, всё-таки выбравшись из воды после ожидаемого поражения. — Предупреждать было не о чем, мы только что договорились, пока вы мешали людям своими криками, — выкрутился с небывалым спокойствием капитан второго отряда, ненавязчиво положив руку на плечо Ханагаки и уже уводя в противоположную от ребят сторону, — и нам уже пора уходить. — Но ведь ещё не вечер. — подключился к уговорам Рюгуджи, распустив свою вечную косичку и перебирая волосы пальцами. — Сегодня мама возвращается с работы пораньше, мы с девочками приготовим ужин к её приходу. — Даже если парень врал, то звучало до ужаса убедительно. Такому актёрскому мастерству мог бы и Кейске позавидовать. — Так что до встречи, я прослежу, чтобы Такемучи дошёл в целости и сохранности. И отсалютовав им напоследок, пара единственных сухих юношей удалилась, пока тени от высотных зданий медленно удлинялись, желая поглотить всё в кратчайшие сроки.

Такемичи был готов взорваться.

Усталость, раздражение и желание разбиться о стену — всё коптилось в одной чаше весов, готовое вот-вот перевесить и довести парнишку до срыва. Несмотря на проблески облегчения, он мог поклясться, что выражение его лица было ужасно. Истинный мученик, продолжающий вдыхать ядовитые пары после небольшого глотка свежего воздуха. Вряд ли, даже если бы хотел, он смог бы скрыться в скорлупе непроницаемости, в особенности от своего временного спутника, который внимательно считывал взглядом каждое неосторожное, рваное движение со стороны нашего героя. Но с его губ не слетело ни звука. Он так и продолжал наблюдать за поглощённым мрачными мыслями человеком, пока не решился осторожно взять того за руку. Просто мягкое, чувственное прикосновение — их кожа еле-еле примыкала, — которого вполне хватило, чтобы Ханагаки дёрнулся и перевёл наконец-то осознанный взгляд на Мицую. Тёмный, глубокий взгляд, мутной пеленой скрывающий пожирающих заживо чудовищ, слегка просветлевший из-за оттока самобичевания. От неожиданности хотелось вырвать ладонь, но, наперекор порыву, он только сжал чужую в ответ сильнее. Тёплую, шершаво-мозолистую от долгой и кропотливой работы с иголками, но одним своим наличием говорящую, что Такемичи не один. Всю дорогу, держась за руки, они сохраняли молчание. Да и разговор здесь был лишним — всё было ясно без слов, каждый прочувствовал момент так, как нельзя передать связкой букв. Прощались также — молча. Но Ханагаки Такемичи решил, что умирать вторично ему пока рановато.