солнце на вкус, как заваренные ромашки

Возились братья долго. Через пот, слёзы и кровь, вызванную цепкими ногтями и безжалостными укусами, они всё-таки добились результата — фотографии были сделаны. Пара, где Такемичи запечатлели в платьице с рюшами, одна треть из всех, где он с очень злым личиком был переодет в костюм крольчонка, несколько, на которых они беспринципно к нему лезут и одна единственная, еле выпрошенная, где наш герой одет в дорогой классический костюм, не сумевший добавить мальчишке и капли пафоса — он всё ещё выглядел по-детски невинно, чем Хайтани с удовольствием воспользовались. Та самая коробочка, которую хранил в своих карманах Риндо, являлась не более чем недостающей краской для принтера, так что к концу «пыток» Ханагаки наконец вздохнул спокойно. Фотосет в жанре «полюбуйтесь мной миленьким» вполне устраивал, к тому же, практически, проходил без пошлостей, всё остальное не на его совести. Правда, желание придушить братьев пуповиной младенца никуда не делось, всё-таки злить людей у них прекрасно получалось. — Ну и что же вы дальше делать будете? — прошипел сквозь стиснутые зубы Такемичи, рывком проскользнув в ворот собственной кофты. — Отправите на конкурс «самая милая зверюшка»? — Ох, дорогой Мичи, если нам покажется это интересным, мы с лёгкостью отправим, но сейчас есть дело поважнее. — С умным, но отрешённым видом промычал Ран из другой комнаты, что-то кликая на клавиатуре компьютера. Через секунду послышался шум печатания картинки на довольно симпатичном принтере для таких ранних лет и взору нашего героя предстало такое объявление: «Нашли этого мальчика на улице. Теперь он наш». Выглядело смехотворно, особенно с учётом того, что «мальчик» на фотографии вряд ли был рад такому раскладу и им был как раз таки Ханагаки. — С ушами было лучше, они ободком эту убогую копну волос прилизывали. — Скептично поделился очень нужным мнением Риндо, которому влетело больше всех: верхняя губа рассечена, а на ладонях виднеются краснеющие укусы. — А здесь он выглядит, как чёрт из табакерки. — Зато какой чертёнок у нас получился! — довольствуясь проделанной работой, воскликнул старший, вальяжно откинувшись на спинку стула и сцепив пальцы замком за своей головой. — После такого на нас взъедятся бесы пострашнее. — А я для вас какая-то шутка? — постарался привлечь к себе внимание Ханагаки, которого нахождение в этой квартире уже заметно утомило. — Нет, ты, скорее, просто клоун. — Жёстко и равнодушно ответил Рин, стараясь скрыть за своей остротой косые взгляды на мальца и неимоверное желание полюбоваться на его злую и смущённую мордашку пару лишних минут. — О как. — Такемичи на секунду завис, пронзительно взглянув прямо ему в глаза, словно надеясь на то, что чем дольше он будет в них смотреть, тем станет выше шанс их выжечь. — Раз я клоун, то мне можно возвращаться в свою труппу? Вместо ответа, Такемичи нагло повалили на кровать. Без слов и лишних прелюдий, настолько резко, что в глазах заплясали звёзды, а обзор сократился до одной раздражённо-серьёзной морды, которую наш герой, при иных обстоятельствах, не постеснялся бы назвать симпатичной. Но сейчас хотелось лишь отгрызть Риндо щёку. — Нельзя, — до тошноты ровно и сурово приказал наглец, — сегодня ты останешься с нами. — Эй, не сломай его, — возмущённо воскликнул старший, показавшись в дверном проёме, — раньше времени. От последних слов у Ханагаки проступил холодный пот. Что это за грёбаное прошлое? Почему поголовно все ведут себя страннее, чем обычно? Это даже, чёрт возьми, не странно, это пугает похлеще, чем свист пуль над головой, к которому он, хотя бы, привык. Перекреститься мешали чужие, сжимающие с лёгким усилием руки. Брыкаться ему, орать во всю глотку или сразу начать драку — Такемичи не знал. Он посмел только задержать дыхание, ощущая себя ещё более мелким и жалким, чем обычно.

Сейчас его съедят.

Голыми руками сдерут кожу, сольют кровь по колбочкам, а рёбра раскроют, подобно крыльям, чтобы с жестоким удовольствием запомнить, как сердце, пронизанное лезвиями и кровоточащее, остановится. Бешеный стук этого органа неприятно бил в ушах, якобы намекая, что он всё ещё функционирует нормально и настала пора вторить ему всем телом. Но Ханагаки застыл, не ощущая онемевших конечностей, которые заменил тягостный дискомфорт. Юноша сверху также ничего не предпринимал, оглядывая полуприкрытым взглядом чужое бледное лицо, как пустой стаффаж: сведённые к переносице брови, сузившиеся до размеров точки зрачки, бледно-фиолетовые синяки под глазами и губы. Сухие, чуть приоткрытые, готовые вот-вот обнажить клыки. Картина и впрямь завораживающая, а сил сдерживаться больше не осталось. Переместив одну ладонь с предплечья, Риндо властно схватил мальчишку за подбородок, жадно впиваясь в посиневшие уста от напряжения. Никаких заветных искр, бурь, одно сплошное безумие и теплота тела, которое от одного усилия могло обратиться в его руках пылью. Реакции, как таковой, не последовало — Такемичи был в шоке.

Нет. В ужасе. От того, что оказался прав.

Раздражённый отсутствием сопротивления, Хайтани нагло сплёл их языки, сжав болезненно челюсть и сминая чужую плоть чуть ли не до сладко-солёного вкуса. Целоваться в столь дикой манере Риндо не привык. Да и целоваться в общем для него дело далеко не привычное — причина даже не в том, что не с кем, а в обыденных чувствах. Он бы посмел назваться безутешным романтиком, но от самого себя воротило. У него не вызывали благоговейный трепет чужие признания, красота душ и тел, незнакомая ему любовь, которую обещал, прикладывая ладони к груди и клянясь матерью, каждый. Всё это было эфемерно, апокрифично, так зачем тратить себя на пустое? Правда, когда человек под ним всё-таки растаял от забвения, настала его очередь быть пугливым ягнёнком.

Ханагаки его укусил.

Сильно, остервенело, словно в отчаянной попытке напасть. Кажется, кто-то лишился кусочка языка, но Рин вовсе не обратил на это внимания — его рассеянный взгляд цеплялся лишь за клокочущую в бездонных омутах глаз напротив ярость. Стало неуютно, до коликов непривычно, но бабочки в животе говорили сами за себя. Ему понравилось. — Ещё раз ты прикоснёшься ко мне без моего разрешения, и я тебя прикончу. — Равнодушно, но со сталью в голосе прошептал Такемичи, слизывая чужую кровь с собственных, ставших пунцовыми, губ. За спиной всё никак не приходящего в себя младшего Хайтани послышались хлопки — Ран аплодировал. Громко и воодушевлённо, только попкорна и 3д-очков для полноты не хватает. — Малыш Мичи, а ты и вправду умеешь кусаться! — с детским восторгом пролепетал он, сцепив пальцы замком перед собой, словно при молитве. — Не хочешь со мной повторить? Грубо спихнув с себя парня, Ханагаки, как ни в чём не бывало, поднялся, стряхивая с себя невидимые пылинки, и, даже не удостоив братьев взглядом, прошёл в коридор. Злился наш герой не часто, но злость его была страшнее любого стихийного бедствия — под раздачу попадали все, даже неповинные, а неудачливым любителям поискушать судьбу не завидовали даже грешники в аду. Претензий, язвительных слов, а главное матов у него было немерено, но все они оказались жестоко проглочены. Провожать его вышел только Ран с неизменной вальяжной улыбкой на лице. — Когда в следующий раз решишь пойти за сигаретами, обязательно забеги к нам. — Промурлыкал он на прощание, прежде чем захлопнулась дверь. Такемичи по ней со всей дури пнул. Просто так, ведь легче от этого не стало. Дорога домой казалась ещё более туманной, чем прибытие в Роппонги. Ноги подкашивались, голова неистово гудела, а перед глазами сплошная белёсая пелена, как будто их молоком залили и гулять его в таком состоянии отправили. Было ощущение, что по нему камаз прокатился, хотя на светофоре он переходил на зелёный. Подушка лишь отяжелила его муки не только физические, но и душевные. В душ сходить было лень, губа саднила, во рту до сих пор стоял вкус крови, а в мозгах вертелись, копошились, как мухи на пиру в пустой комнате, где нет ни пятнышка, беспорядочные мысли. Хотя одна осознавалась довольно чётко.

«Как же я заебался.»

Вопреки общему состоянию, спать не хотелось от слова совсем. Такемичи пришлось превозмогать, дабы подняться с кровати и проглотить, не запивая, несколько таблеток со снотворным. Горло онемело, но это уже не имело никакого значения. Пачка сигарет валялась на рабочем столе, но так и не была открыта. К утру всё его существование кричало о том, что ему невыносимо плохо. Чувствовал Ханагаки себя паршиво, так, словно у него началось похмелье после недельного запоя и вечного состояния «до белочки». А ведь он даже не бухал. Пообещав самому себе заставить страдать того, кто посмеет нарушить его страдальческую утопию, он наконец бросил взгляд на злосчастный табак. Вряд ли он стоил такого количества нервов, Такемичи явно обманули. На экране легендарной раскладушки светилась дата — 9 августа и 10:30. До того, как началась эта вечная канитель с перезапусками, он обычно уже в это время то солдатиком стоял за кассой, то наводил беспорядок на полках с дисками. Мало кто из людей ценил свои юные годы, пока они бесследно не исчезали, освобождая место для необратимого взросления. А с годами и чужая, и собственная жизнь также перестают иметь какой-либо вес. Перестав стараться, станет ли Такемичи плохим человеком? Неужели пустить всё на самотёк чересчур коварный и низкий поступок? «Заварил кашу — сам и расхлёбывай» сейчас не сработает, его во всё это насильно втянули и теперь невинно с ним играются.

Если он в конец сломается, то его попросту наконец выбросят?

Ханагаки бы всё отдал ради вожделенного отдыха. От людей, проблем, которые непрестанно за ними следуют, от всего этого дерьма. От самого себя в том числе. Хотелось забыться, перестать понимать, что всё с ним происходящее не глупая шутка, а суровая реальность. Делиться с кем-либо снова своими секретами он никогда не осмелится. Получать плевок в душу со словами: «это ты виноват в их смерти» ещё пару лишних раз сил не было. Хотя, их уже ни на что не осталось. Словно его тело накачали метилом и теперь он, слепой и немощный, бродит в пустоте, стараясь прощупать себе путь босыми ногами. А под ними резко ничего не оказывается. Всё его «я» пронизывается иголками, трескается, крошится от любого неудачного вздоха. Кто-нибудь сказал бы, что это нервный сры-... — Такемучи! — кто-то истошно крикнул с улицы. После раздался хлопок дверью — неужели он по глупости забыл её запереть? — и отчеканенный, как при параде, топот. Предсмертный марш, только кого именно пока не понятно. В голове шаги отдавались глухим, болезненным эхом, поэтому Такемичи скривился и уткнулся носом в подушку, так и не удосужившись подняться с кровати. Было сразу понятно, кем эти незваные гости являются, даже думать не пришлось. Но это и было проблемой — он не хотел никого ни слышать, ни видеть последующие пару десятков лет. К счастью, пока не дошедшие до его комнаты сохраняли сакральное молчание. Иллюзорное затишье перед бурей. Врываться в помещение никто не стал — все тактично, друг за другом, прошли внутрь, шелестя то ли собственной одеждой, которая чересчур китайская, то ли настоящей бумагой. Ханагаки не повёл и бровью, сохраняя своё законное положение живого трупа на спальном месте. Только в следующую секунду пришлось взвизгнуть, метнувшись ко столу, на котором горделиво красовались сигареты. Не хватало и за это нотации выслушивать. Хотя, было уже слишком поздно. — У нас к тебе важный разговор, Мучи. — Серьёзно начал Дракен, а помог этот разговор продолжить Майки, который был чуть ли не облеплен листовками с ног до головы, разлетевшимися в итоге по всей комнате. — Это что за пиздец? Наигранно заинтересованным взглядом оглядев уже знакомые объявления, он скептично хмыкнул, усаживаясь на стул и пряча свой ночной маленький секрет в карман. — Даже не представляю... — он протянул это настолько растерянным и плаксивым голосом, что тосванцы на пару секунд замялись, но запинка была скорой, так как Такемичи резко переключился на грубый сарказм, — может, мои фотографии с этой ночи? Он резким, раздражённым движением поднял ту, на которой он, как собственность, безвольная игрушка, находится в цепких тисках братьев; ту, на которой его без разрешения одели, как девушку, не заботясь о личном комфорте; ту, на которой он как блядский шлюхан в костюме зайца. — Неужели, тебя к этому принудили? — в точку. — Они подобное сделали, ради того, чтобы над тобой поиздеваться? — начал суетиться Мицуя, больше не опуская взгляда на распечатки: было слишком обидно за то, что они он позволил такому совершиться. Такаши был отчасти не прав в своих предположениях, ведь главной целью было не унижение Мичи, а выведение глав Тосвы на эмоции и абсурдные решения, принятые из-за первого. Но это не так уж и важно, ведь ребята всё равно решили в первую очередь поклевать мозги ему, а не прямым виновникам. — А какая теперь разница? Дело уже сделано, все меня в лицо знают, а также знают то, что «я мальчик Хайтани». — Наш герой тяжело вздохнул, прикрывая от усталости глаза. — Мне уже так всё равно, это мелочи, не надо зацик-... — Это не мелочи! — Чифую смял пару бедных листов и, кажется, был готов их пережевать и проглотить, лишь бы не видеть, но держался молодцом, попутно навевая на виновников сего бедлама порчу на понос. — Ты, дурень, должен понимать, что мы это просто так не оставим. — Не волнуйся, к следующему рассвету об этих уёбках ничего слышно не будет. — Радостно оскалившись, пообещал Баджи, пока не осёкся от встретившего его слова холодного равнодушия. Маска доброжелательности трескалась по швам, оголяя гнойные язвы. Каждая чужая фраза — крошка соли, от которой слюна пенится во рту, а вены на лбу показательно набухают.

Сейчас начнётся жатва.

— А кто из нас всех больше всего беспокоится по этому поводу? — тон тихий, ледяной, иголками впивающийся в самую душу. — Кому в голову пришло припереться с утра пораньше к тому, у кого явно сейчас нет настроения мило ворковать? — лицо остаётся неизменным, безжизненным, словно говорят не о нём самом, а о персонаже дешёвой книжонки. — Кто не подумал о том, нужно ли «бедному и несчастному» мальчишке сострадание? Если раньше чужое сочувствие заставляло его сердце смягчиться, разнежиться от избытка заботы, то в этот момент оно лишь ощетинилось, зачерствело. Как жаль, что его нельзя преподнести на серебряном блюде, как аргумент к тому, что Ханагаки необходим покой. — Вы появились на пороге моего дома, сумели войти, но это не значит, что я вам рад, я просто забыл закрыть грёбаную дверь, — впервые в голосе отчётливо проскользнул гнев, — поэтому я хочу, чтобы вас через минуту здесь не было. — Но Мучи... — тоскливо прощебетал Манджиро, но его грубо перебили громким хлопком ладони по столу. — Я сказал — съебите нахуй! Надломленный крик Такемичи звеняще повис в воздухе, терновой лозой обвиваясь вокруг чувств ничего не понимающих парней. Ещё секунда — и что-то в их груди оборвётся, болезненно застонет, будет открытой раной о себе напоминать. Поэтому они молча прошли на выход. Каждый со своими, но сродными мыслями. Только Майки не желал уходить, поглощённый детской обидой из-за непонимания причины, почему их, а главное его, посылает к чертям самый чудесной человек на его памяти. Слишком неправильно, крамольно, он точно не позволит такому беспределу продолжаться. Конечно, хотелось бы так и сделать, но жёсткий, не принимающий дальнейших разговоров взгляд Такемичи заставил поёжиться и всё-таки сдаться. Внутренний эгоист негодовал, скребя душу когтями изнутри, но единственное, на что Сано под конец решился, это кроткий, неуверенный взгляд, какой бывает у питомца, ни за что отруганного хозяином. Остаться одному, добровольно стать поглощённым своими мыслями — вот что Такемичи необходимо. По крайней мере, он в это искренне верил. Его не понимали и не поймут, всё равно по итогу обвинив во всех грехах мироздания. Брать ответственность никто никогда не любил, ведь проще тыкнуть пальцем в случайного прохожего и произнести приговор «это он», «это всё на его совести», «он виновен». А роль козла отпущения уже в печёнках у Такемичи сидит, пора что-то с этим делать. Стать истинным революционером, свергнуть власть бесплатными палочками для еды, отвести этих поломанных детей и сходить самому на сеанс к чёртову психологу — всё что угодно, но пора имитировать вид деятельности прошла. Настала очередь отчаянного безрассудства.