солнце на вкус, как заваренные ромашки

всегдавсегдавсегдавсегдавсегда, абсолютно всегда он следовал за ним. Как верный пёс, ведомый невидимым поводком за хозяином. Он был готов зализывать его раны, пресмыкаться в ногах, видя в себе лишь верную пыль под подошвами, искупаться в бассейне крови, лишь бы он им оставался доволен. Иногда, а может чересчур часто, у него срывало крышу. В такие моменты по телевизорам крутили, сразу же на следующем канале после мультфильмов, новости об исчезновениях, покушениях, убийствах. Был ли он в этом замешан? Очень даже может быть, но стоит ли зацикливаться на одном, всё прошлое остаётся в прошлом, а краденое, добросердечно спрятанное в могилу, продолжает покрываться грязью. Перспектива существования бешеным зверем своего короля Харучиё Санзу вполне устраивала. Пусть господин продолжает светить также ярко, как и всегда, возвышаясь над остальными смертными, а он только рад оставаться в тени, превращая камни преткновения на его пути в крошку из железа и костей. Всё ради его благополучия — пусть король правит долго, а как он канет в лету, его слуга без зазрений здравомыслия последует за ним. Как только на горизонте появилось до тошноты яркое, светлое бельмо в лице одного единственного мальчишки с убогой укладкой пшенично-золотых волос, и к нему прониклись неимоверной симпатией все, кто успел подышать с ним одним воздухом, то Харучиё было всё равно. Манджиро был в числе тех, кто души не чаял в этом оборванце из подворотни, и чем бы дитя не тешилось — всё хорошо, пока игрушка не решила стать кукловодом. Такемичи Ханагаки не более, чем очередной холоп, не представляющий ничего, кроме раздражения и скупого сочувствия. Избавиться от него не проблема, пожелай этого Майки и челяди не стало бы на следующее утро. Харучиё искренне, честно, чертовски откровенно было плевать на недо-неофита. Есть он, нет его — всё одинаково фиолетово, но изредка засматриваться на чужое, сияющее улыбкой, кожей, изнутри лицо и в уме прикидывать, как чудесно будет его превратить в кусок мяса никто не запрещал. Жгучей неприязни парень не вызывал, не делал ничего вызывающего по крайней мере. Правда, до поры до времени. Когда их лидер вернулся после слишком скорой прогулки с остальными командирами понурый, сломленный, Санзу охватила злоба. Он прекрасно знал, куда они ходили, кого навещали и что этот кто-то скоро будет захлёбываться слезами в переулке, заваленном в мусоре и гнили — там, где ему самое место. Но король молчал, а его молчанию вторили все остальные. Трогать пока нельзя, но преждевременно заточить лезвие гильотины никогда не рано. Вечернее собрание проходило в унынии, даже громогласный голос заместителя звучал непривычно тихо. Солнце скрылось за полосой земли, а с ним и божественный ореол его короля. Ладони и костяшки вызывающе чесались, моля о том, чтобы быть разодранными о лицо ближайшего человека, но шестёрок бить также нежелательно, особенно на глазах у покровителя — не так поймёт, отрицательно оценит и тварь внутри рассвирепеет с новой силой. Осталось только ретироваться прочь, в место, которое с натяжкой он мог бы назвать домом. Может, повезёт, и ему встретятся неудачники, которых не жалко предупредительно приложить арматурой. И ему повезло. Не то, чтобы крупно, но несколько чмошников всё-таки затащили его — «слабого» и «немощного» — в тёмную улицу. Это было их первой и последней ошибкой. С каждым вскриком, всхлипом, мольбой о пощаде у него в душе расцветали райские сады.

Больше боли, больше грязи, больше крови.

Алая жидкость ручьями стекала со стен, рук, одежды, образуя целые лужи, которые не могли не наслаждать взгляд. Чёрная маска давно слетела с его лица, обнажая чересчур довольную улыбку и ряд зубов, которыми он с лёгкостью впился бы в чужие шеи. Но достойна ли всякая плесень такой дорогой смерти? Пары бутылок, превратившихся после в пару замечательных «розочек», и его конечностей вполне хватило. Пинать, рвать, душить, превращать жалкие пять минут перед смертью в кромешный ад для червей — вот что поистине человечество незаслуженно не оценило. Для полной эйфории не хватало только таблеток, но сейчас употреблять добром не кончится, слишком рано быть настолько откровенным. В процессе ужасного акта Санзу не заметил одного — постороннего взгляда из-за угла, со скукой пробегающегося по телам, внешним издержкам драки и, самое главное, ему самому. Создалось отвратительное ощущение, словно этот человек не раз такое видел именно с его участием и такие сцены уже стали обыденностью для восприятия. И, как на зло, этим индивидом оказался злосчастный Ханагаки. Харучиё, слегка запыхавшийся, всё ещё под действием ажиотажа и ядрёной смеси адреналина с эндорфином в венах, не понял, как подошёл к мальцу, за горло впечатывая в стену. Тот даже не пискнул, не попытался как-то увернуться — просто посмотрел на него, как на последнего идиота на этом грёбаном земном шаре, и тяжко выдохнул.

«Он что, в конец ебанутый?»

Незатейливо пронеслось в голове, прежде чем он неосознанно сжал пальцы сильнее и услышал сдавленный хрип. Но звуки и движения, совершаемые Такемичи, не были похожи на те, что издавали остальные, когда он прикладывал к ним руку. В них не было страха, ненависти, отчаяния. Он просто… реагировал? Глотку сдавило, дышать трудно — он начал вдыхать воздух с усилием. Кто-то назойливо пристал, если опускать намерения избить — он с усталостью закатил глаза. Словно привык, уже высох из-за обилия такого дерьма. Сейчас и до этого момента на его лице не было привычной отвратительной улыбки. Волосы не вылизаны и не уложены смешным рогаликом.

Огонёк выжженной до основания свечки прикрыли стеклянным колпаком.

Агрессия и злоба в долю секунды сошли на нет, оставляя место для удручающей пустоты и непонимания. Слишком резко картинка приобрела несвойственные ей оттенки, элементы и перестала быть в голове Санзу складной. Пазл не сходится. — Что ты тут делаешь? — он постарался как можно более убедительно прорычать вопрос, чутка ослабив хватку. — Ничего. — Прочистив горло, однозначно ответил Такемичи, вымученно вперив взгляд не в «собеседника», а якобы в стену за ним. — Дышу. Моргаю. Стараюсь функционировать. — Прекрати выёбываться, я не собираюсь повторять такому олуху дважды. — Как по щелчку пальцев, прежнее раздражение вернулось, набирая ещё большие габариты, чем раньше. — И не надо, я ведь серьёзно ничего не делаю. — Он чем-то прошелестел внизу, после подняв на уровень груди пакет с продуктами. — Возвращался домой с покупками. Нет, ну правда ёбнутый. Кто в здравом уме будет наблюдать за кровавым побоищем так, словно за тараканами в банке, при этом собираясь умиротворённо трапезничать? Почему тогда не предложить тем полудохликам булку с корицей? Распустив захват — всё-таки важность Ханагаки для главы ещё была велика, — Харучиё порывистыми шагами отошёл от юноши, истерично пряча руки в карманы. Пора уходить, будет не хорошо, если сюда заявятся копы. Состроить из себя невиновную овечку не получится — доказательства преступления были буквально на его лице. — Скройся с моих глаз. — Проворчал он, но самостоятельно начал удаляться в противоположную сторону, больше не оборачиваясь. Правда, когда за спиной послышались тихие шаги, ему пришлось развернуться, так как «хвост» в любом виде был не нужен. — Ты с первого раза что-то не понял или мне в твою голову слова стоит вдолбить? — Санзу чуть ли не рычал. Нет, нападать нельзя, нет, парень не должен быть избитым, опороченным его руками, нет, огорчать короля себе позволить он не может, нетнетнет. Но мальчишка молча к нему подошёл, протягивая пачку влажных салфеток. На недоумевающий взгляд, Такемичи лишь издал очередной тяжкий вдох, доставая пару тряпочек, и в прямом смысле тыкнул ему в нос. — Если будешь разгуливать в таком виде по улице, то к тебе всё равно кто-нибудь начнёт предъявлять вопросы. — Бурчал мелкий, которого язык Харучиё так и вертелся назвать пиздюком, хотя разница в росте была не велика. — Я уже вызвал скорую, нам пора торопиться. — В смысле «нам»? — угрожающе прошипел Санзу, когда чужие движения стали слишком грубыми и расторопными. — Я же сказал, что ты съе-… — Ой да заткнись. — Резко оборвал его Ханагаки, закидывая очередную салфетку в пакет, ведь мусорить нехорошо. После, не спрашивая, взяв старшего — конечно, если брать только возраст этого тела, — под руку, он ритмичным шагом вывел их обоих на оживлённую в столь поздний час улицу, ещё больше убеждая в своём отсутствии нормальных мозгов. Харучиё невыносимо захотелось пару раз вынужденному спутнику всечь легонько, но, когда тот наконец развернулся с — о боже! — лицом, не напоминающим мёртвую рыбу, и как начал затирать про то, что бить людей плохо, вдруг кто-то окажется спидозным и его кровь попадёт на слизистую, вдруг у них будет с собой нож и третье, пятое, десятое, он только гортанно расхохотался. Его сейчас невозмутимо отчитывали? Пытались убедить в неправильности действий? Осуждали, не скрывая беспокойства? Как, чёрт возьми, один человек может быть настолько странным? И странным не в том смысле, что отбитым, чутка свихнувшимся, неземным, а просто таким. Самим собой в любой ситуации. Это настораживало, но не отталкивало. Всё-таки сам Санзу был в разы хуже, отвратительнее, хоть и был доволен расположением своих дел. — Ханагаки, ты еблан. — Чуть отдышавшись, констатировал юноша, только сейчас подметив одну немаловажную деталь. На нём не было маски. Её нет ни в руках, ни карманах, а возвращаться обратно слишком муторно. Да и копошиться в бесформенной груде тел не комильфо. Также выбивало из колеи то, что Такемичи на шрамы никак не откликнулся. Не рассматривал их, как удивительно отвратительную бабочку под стеклом, не избегал, продолжая стирать с его лица кровь. Словно это не уродливые шрамы вовсе, а здоровое полотно кожи. Когда наш герой заметил немые метания собеседника, он лишь слабо ухмыльнулся, протягивая свободную ладонь к краешку чужих губ, но так и не коснувшись. — Не прячь их. — Спокойно попросил Ханагаки, мягким взглядом пробегаясь по ромбовидным «несовершенствам». — Ты выглядишь куда пафоснее с ними. В маске ты похож на девушку. Приглушённо хихикнув, он вспоминал причину, по которой Харучиё впервые открыл своё лицо.

Освобождение.

Как только тот избавился от того, кто это тряпичное изделие ему подарил, он раскрепостился. Позволил себе вести себя так, как пожелает его воспалённый рассудок. Такой Санзу пугал и пугает до сих пор до чёртиков. В переулке было страшно попасть под раздачу, но отвлечься от любования довольно захватывающей, полной тёмных красок сцены он не мог. Как жуткий вальс на лезвии ножа. Сейчас испуг был не менее слабый. Сейчас ему откусят руку и прилюдно жестоко казнят за столь необдуманный поступок и слова. Но на него молча уставилась пара кристально чистых голубых глаз. Подобно наваждению, Такемичи для Санзу стал выглядеть иначе. Густая, лохматая копна волос перестала вызывать отвращения, а само его существование в мгновение ока больше не предоставляло раздражение. Но свет, чересчур откровенный и яркий, заставил сжать челюсть до скрежета зубов. — Да отъебись ты от меня. — Рявкнул Харучиё, наотмашь убирая чужую руку от собственного лица. Всё слишком как-то не так, неправильно. А что именно не-в-характерно, Санзу пока не понял. Показательно поправив итак нормально уложенную тем же Такемичи одежду, он спешными шагами направился прочь. Стало с мальчишкой слишком неуютно, непривычно, понятие, как стоит себя вести, попросту выветрилось из его головы. Мысли путались, от него не отступали, слегка удушая и затуманивая разум, точно так же, как и парень, не прекращающий за ним следовать. В кровь случился выброс чего-то крамольного, того, что вбрасываться вовсе не должно. Была ли это человеческая забота или же что-то другое с его стороны— Харучиё не знал и узнавать не хотелось. В планах состояло возвращение домой и сон на неудобной кровати, но мальчишка, случайно встретившийся в переулке, и не думал отправляться по своим делам. Может реально чем-то хорошим приложить и оставить валяться? Всё равно его найдут, но вредителя вряд ли вычислят, если потенциальная жертва сама не расскажет. Но Санзу продолжал решительно избегать любых коммуникаций. 180 градусов поворота головы казались непреодолимой чертой и в том случае, если он её пересечёт, случится что-то из ряда вон выходящее — чувствовалось и понималось задницей. Вот только когда они уже собирались в его (не)уютную и (не)любимую коморку зайти, эта самая задница полыхала адским огнём, так как с какого хуя это «они»? Ханагаки просто и до злобы беззаботно собирался войти в чужой дом, с удивительной лёгкостью скрывая то, что пристал не бесцельно, а с особыми мотивами — от Харучиё в будущем будет чересчур много проблем, так что железо необходимо ковать раскалённым и втереться в минимальное доверие к самому безбашенному человеку на памяти заранее. — Я. сказал. тебе. свалить. к. чёртовой. бабушке. — Разгорячённо отчеканил хозяин довольно убогого снаружи помещения, встав лицом ко двери. — Почему такая плесень до сих пор не исчезла в канаве? — На улице поздно, — меланхолично начал объясняться Такемичи, томно всматриваясь в почерневшее небо, не усеянное даже оспой звёзд, — а ночью происходят самые страшные злодеяния. — Очень тонко и завуалированно подстебнул собеседника, переведя взгляд на его спину. — Ты же не хочешь, чтобы меня ненароком украли в сырой подвал? Только представь, как ребята расстроятся. Что же станет с Майки? Театрально вздыхая и приложив одну ладонь к щеке, имитируя горестные раздумья, он ехидно ухмылялся одними глазами, понимая, какую щепетильную тему он только что затронул. — Он же устроит настоящий погром. — Суетливо запричитал наш герой, подливая масло в и так разгоревшийся костёр. — Вдруг с ним что-нибудь случится, в мире всякие маньяки существуют, и всё это будет по вине одного крайне жестокого парня, который выставил на произвол судьбы такого крохотного, беззащитного-… — Как же ты заебал! — прорычал Санзу, моментально разворачиваясь и занося кулак на мальчишку. — Как ты вообще посмел упоминать его имя?! Но удара не последовало. Единственное, на что он решился, это грубовато сжать чужие волосы, угрожающе притянув к себе. — Ещё один подобный выебон и ты будешь жалеть о том, что твой папаша не высунул вовремя. — Неестественно тихо и спокойно прошептал он, резко оттолкнув голову ребёнка в сторону. Дверь, по-свойски всем старым вещам, жалобно скрипнула, открывая для взгляда обширное, но не сильно обжитое помещение: кровать, груша для битья, пара потрёпанных матов, стол, заваленный вилкой, ложкой и чайником, два комода разных размеров и четыре сплошные стены с одной дверью и окнами-щёлочками под самым потолком. Оставалось только присвистнуть и не ожидать того, что кто-нибудь суматошно начнёт извиняться за «бардак». На чужую агрессию Ханагаки вовсе забил увесистый болт, так как, по сути, его всё лишь за ушком почесали. Харучиё — тот самый парень, которому он активно делал замечания насчёт наркотиков. Именно он дал ему «попробовать» эту дрянь впервые и оставил один глубокий шрам от ножевого ранения. Обиды, далеко не детской, он не хранил, хоть и молодой от взрослого Санзу абсолютно ничем не отличался — точно такой же сгусток больного ублюдка со смазливой внешностью. И запах его оставался неизменным: кровь, картечь и химия. Пройдя вглубь и чуть поморщившись от противного, тусклого света, который хозяин квартиры включил без предупреждения, Такемичи заметил на одной из стен многочисленные отверстия от пуль. Да, Харучиё уже сейчас оружейных дел мастер, что не удивительно и заслуживает боязливого уважения. — Вау, у тебя есть электричество, но нет электрического стула и прочей мишуры для пыток. — Задумчиво и с напускным разочарованием протянул наш герой, оставляя пакет на столе. — Пасть закрой, сейчас специально для тебя его найду. — В той же рычащей манере огрызнулся Санзу, не раздеваясь падая на кровать спиной вниз, продолжая сверлить пристальным взглядом нежеланного гостя. — Какой ты добрый. — Хмыкнул юноша, разминая кости с глухим хрустом. — Где у тебя можно налить воды? Раковины не вижу. — Если хочешь, могу в ладошки поссать. — Сарказм за сарказмом и пустая агрессия. Удручает. — Первая дверь справа, не смей ничего трогать. Взяв в руки пластмассовый чайник, он прошёл к первой и единственной хлипкой деревянной перегородке со скрипучей ручкой. На неё посмотреть как-то враждебно — она самостоятельно сорвётся с петель, а открывать из-за этого ещё страшнее. Внутреннее убранство, как оказалось, ванной комнаты вызывало не меньшее восхищение, оставаясь таким же минимальным. Мыльные разводы на зеркале уже пожелтели, почерневшие капли крови на сером кафеле кричали о том, что их здесь не должно быть, а, к счастью, чистая, без ржавчины вода позволила спокойно вздохнуть. Как и приказывалось, Ханагаки ничего трогать не стал, только чуть-чуть повозюкал тряпкой по стеклу и полу, избавившись от пятен и пыли. Дети как были, так и остались бездельниками. С чувством полного удовлетворения, он победно вышагивал перед лежащим юношей, собираясь сыграть симфонию ахуевания от жизни на чужих нервах и отчётливо дать понять, что Такемичи лучше не иметь во врагах — под откос пойдёт не только настроение и ощущение собственного достоинства. До того, как закипит чайник, ещё минут десять — слишком он расхлябанный и старый, чтобы позволить им получить кипяток пораньше, поэтому у нашего героя есть уйма возможностей превратиться из жалкого нытика в настоящую бестию. В первую очередь, он удобно расположился рядом на жёсткой кровати, закинув одну руку на чужую грудь, и показательно прикрыл глаза, мол, «чувак, я тоже хочу отдохнуть». За брыканья и попытки выгнать, Ханагаки шлёпнул того по лбу, не меняясь ни в лице, ни в лежачей позе. Харучиё знатно обалдел от такой наглости, вперив глаза, ставшими похожими на большие монетки, на лицо напротив. — Ты, случаем, не ахуел? — раздражённо поинтересовался хозяин апартаментов, занося ладонь, чтобы влепить ответный подлобник, но его опередили. — Ах, как больно! — Такемичи театрально сжался на кровати, прикрывая голову, не переставая болезненно охать и ахать. — Майки, умоляю, спаси, меня собирается наказать твой подопечный за просто так! — Я тебя, сука, предупреждал. — Угрожающе прошептал Санзу, собираясь взаправду «наказать» столь наглого импровизатора, но он опять опоздал. Наш герой опрометью подорвался с места, отбежав на несколько метров, и всё ещё строил из себя пострадавшего: обиженно смотрел, держался рукой за «осквернённый» лобешник, тяжело дышал и, кажется, был готов упасть навзничь.    Харучиё не заставил себя долго ждать, рывком бросившись за ребёнком и удивляясь тому, чем ему приходится заниматься в собственном доме. Играть в жёсткого альфа-самца и отбитого засранца не получалось от слова совсем. Мальчишка юлил, бегал зигзагами, выворачивался, как уж на раскалённой сковороде, а увечья получал только он — в него кидались подушками, ставили подножки, щипали и даже укусить за голень умудрились, но загнать жертву в угол всё-таки получилось. Запыхавшийся Ханагаки возвышался на кровати, держа перед собой один из столовых приборов, и отчаянно улыбался. — У меня ложка в руках, я готов к нападению любого маньяка. — С лёгкой отдышкой пролепетал он, незаметно дрожа от накатившей усталости. Отсутствие нормального питания это вам не шутки. — Лучше начинай молиться за упокой, я тебя изобью так, что родная мать не узнает. — Рычать Санзу умел и рычал не хуже голодного зверя, неосознанно производя всем своим видом впечатление опасного человека, но Такемичи даже бровью не повёл. И зря. Харучиё в три широких шага приблизился, безжалостно опрокидывая чужую тушку на грубую поверхность, на которой даже подушек не осталось, и навис сверху, сильно сжав пальцы на шее. Но парень снизу не выглядел, как застигнутый врасплох заяц, во взгляде не читался страх и понимание отвратности ситуации — он безмятежно улыбался. Как оказалось, у него в руках была не только жалкая ложка, но и раскладной ножик, который теперь упирался в грудь Санзу. От плоти его отделял лишь тонкий слой одежды, нажать с излишним усилием и всё — у него металл в чёртовом сердце. — Я победил. — Его довольному голосу вторил щелчок забытого всеми чайника. — О, скипел наконец-то. Умелым движением спрятав оружие в карман штанов, Ханагаки мягко спихнул зависшего в прострации парня, ковыляя до стола. Харучиё был удивлён. Такого резкого поступка от плаксивой размазни он не ожидал от слова совсем. Чуть сжав ткань, под которой до сих пор ощущалось ледяное давление, он в очередной раз посмотрел на поразительного гостя по-новому. Тот благоговейный испуг, который он испытал в момент осознания, приятными электрическими разрядами отдавался во всём теле. Кажется, у него загорелись уши, но это сейчас не так важно.

Как приятно блаженство без таблеток.

Мальчишка, считаемый пустым местом, неожиданно окрасился в другие, помимо слепяще белого, цвета. Ту лёгкость, с которой он приставил нож, Санзу вряд ли хоть когда-нибудь забудет — не сможет. Одним движением он заставил подумать, что они похожи. — Эй, тебе лапшу заварить? — Такемичи пошуршал парой упаковок. — У меня и для тебя есть.