солнце на вкус, как заваренные ромашки

Пошлость, звенящая пошлость. Только одним словом можно было описать то, что творилось в головах двух братьев за тот короткий промежуток времени, за который они успели не раз соскучиться до коликов в животах по тому мальчику, который произвёл на них неизгладимое впечатление. Дни превратились в безвкусную, рыхлую жвачку, сбежать от которой возможности не предполагалось. Конечно, если брать в расчёт только легальные пути. Узнать чужое местоположение, раздобыть дубликат ключа, убедиться в отсутствии слежки — всё это за одни, мать их, сутки, — и, в конечном итоге, выкрасть из собственного дома предмет их вожделения, пока тот спал. Такемичи в их цепких руках был, мягко говоря, огорчён: бился, царапался, пускал в ход зубы, поливая малолетних похитителей благозвучным матом. В общем, строил из себя строптивого, по их скромному мнению. Риндо, не желая больше сдерживать мальчишку и принимать весь урон на себя, пока братец чем-то занимался позади них, с немыслимыми ухищрениями стянул с себя пояс и привязал чужие руки к одному из прутьев спинки кровати. Распалённый небольшой битвой, младший, сжимая коленями чужие ноги, чтобы Ханагаки случайно не отбил ничего важного, воззирал сверху вниз на пленника с нездоровым огнём в глазах. На протяжении нескольких злосчастных суток они вдвоём следили за повседневной жизнью мальца, медленно, но необратимо очаровываясь им, влюбляясь и поистине желая. Тихая дрочка на распечатанные фотографии, попытки отвлечься от ужасно прекрасного чувства в многочисленных драках, в которых никто, кроме них, не способен претендовать на роль победителя, и пожирающая изнутри пустота. Словно из их жизни забрали крайне важный кусочек пазла и теперь картинка неполная, деформированная. Но сегодня, наконец, справедливость восторжествует и они первыми сорвут этот цветочек с клумбы. Закрепив резинкой распавшиеся волосы, Риндо медленно приблизил собственное лицо к чужому, такому милому и обворожительному из-за неописуемых злости и ненависти. Младший облизал собственные пересохшие губы и, расставив согнутые в локте руки по обе стороны чужой головы, прошептал на ушко, так, чтобы брат не услышал: — Побудь паинькой и мы не сделаем тебе больно, — чуть отстранившись, чтобы взглянуть в иссиня–чёрные омуты глаз, в которых теперь не плескалось безудержное море ярости, он проговорил одними губами, — обещаю. Такемичи после таких слов немного опешил. Изначально, планом побега был… Ладно, плана не было, но цель стояла — сбежать целым и нетронутым. Его связали, на нём восседали, а второй соучастник крутился недалеко, что делает ситуацию со стороны жертвы ещё паршивее. Братья Хайтани по своей природе своевольные, безбашенные и готовые пойти на всё ради собственных потребностей. Молить о пощаде, предлагать деньги или угрожать бесполезно, всё равно по итогу окажешься в сточной канаве. Но Такемичи никак не надеялся на мягкую постель. Побрыкавшись в начале больше для вида, нежели для оттягивания злосчастного момента, сейчас он лежал ничком, сурово рассматривая обстановку и анализируя всё, что произошло. К однозначному выводу пришёл быстро — он в полной заднице, в страусиной клоаке, по уши в дерьме. Намерения юных похитителей были ясны до безобразия, от того и плеваться ядом хотелось ещё больше. Не для них мама ягодку растила! Хотя, ягодка давно отцвела и теперь гниёт в земле, поэтому на его тушку вдруг резко накатила такая апатия, такое душераздирающее равнодушие, что тошно стало больше всего от себя, а не от детей. Помнится, в его жизни никогда не было места отношениям — в самом начале этого тернистого пути он пытался сохранить то, что было, но после всё рушилось на глазах. Зачем лишний раз насиловать собственное чувство достоинства и желание быть вне одиночества? С этими идеями он зарёкся, как одиноко одинокий одиночка, как волк без стаи, половинка оголённого провода, не имеющая вторую, чтобы между ними зажглась искра. Но теперь его хотят трахнуть подростки. Задумавшись о том, не будет ли это педофилией, он даже не заметил то, как с него стянули домашние растянутые шорты и ловкими пальцами оттягивали резинку боксеров, но он вовремя повернул таз в сторону для неудобства. Пообещали не тронуть, если он будет себя хорошо вести, а теперь в бельё ручонками лезут? Не рановато ли? Когда они успели пройти букетно-цветочный период, многочисленные свидания, подарочки-поцелуйчики или, хотя бы, блядскую расписку оформить о том, что обе стороны согласны? Ответов ни на что не было, но была недовольная морда Риндо, которому сопротивление по душе не пришлось, отчего он решил действовать менее радикально — приступить к прелюдиям. Приблизившись лицом к чужой шее, он аккуратно, чтобы не натирал, оттянул ворот футболки и невесомо прикоснулся губами к небольшому кадыку. Оставляя дорожку поцелуев, он спустился к ключицам, сминая кожу, а после, лизнув небольшой её участок, остервенело вгрызся в него, сильно, до кровоподтёка. Наш герой еле слышно промычал что-то нечленораздельное, но то, что ему больно, не показал, не дрогнув ни одним мускулом. Раз они хотят играть по-плохому, то он будет так играть, прогнуться под парой выскочек непростительно. Пока его плоть терзали, к кровати подошёл со своей постоянной вальяжно-расслабленной ухмылочкой Ран, держа в руках пару скляночек и шприц. Теперь желание протестовать поубавилось. Отчётливо понимая две вещи: то, что в банках афродизиак и смазка, и то, что он хочет, чтобы эти вещества на него не были воздействованы, он сильно лягнул не успевшего опомниться Риндо и весь подтянулся ближе к спинке кровати, чувствуя, как из отсутствующего где-то выше ключицы клочка кожи — или даже мяса, — ручьём бежит кровь. Помнится, он сам подобное проворачивал раньше, но всё равно было в глубине души обидно, ведь он не хотел лишать мальца языка полностью. А надо было. — Если ты ещё хоть раз подумаешь о том, чтобы сделать из меня секс-куклу, я лишу тебя репродуктивных органов. — Сквозь стиснутые зубы прошипел Такемичи, понимая, что все его грозные речи пропустят сквозь пальцы. — Ох, дорогой, у меня и в мыслях подобного не было, что за бред. — С лёгким придыханием ответил старший Хайтани, умело имитируя оскорблённость. — Мы всего лишь одну единственную ночь будем делать друг другу приятно. Недоумевающе–потерянный взгляд Риндо весьма красноречиво рассказал о том, что всё это пиздёж чистой воды и планы у них были куда масштабнее. С одного уголка губ стекла, уже размазанная по подбородку, алая капля и наш герой не понял, проглотил ли тот или всё-таки выплюнул кусочек его тела. Дальше слова были не нужны, только разгорячённые маты изредка соскакивали с его бледно пунцовых губ, пока его весьма успешно сдерживал младший мёртвой хваткой, а предприимчивый Ран занимался делом, не подозревая о том, что наш герой в две тысячи семнадцатом году наматывает его кишки на батарею. Прямо сейчас. Он был в этом уверен. Почувствовав не очень толстую иголку в своей ягодичной мышце, он остудил пыл, не желая возыметь железный штык у себя в заднице, но по окончанию процедуры смачно заехал пяткой в нос старшего, который её и проводил, будучи в этом более ловким. Отвратительный хруст хрящей сейчас был сроден по приятности со звуком открывающейся баночки с пивом. Незабываемое ощущение, которое хочется чувствовать постоянно. Или, по крайней мере, частенько. А раз все покалечены и физически, и морально, то пора приступать к тому, ради чего все собрались в этот злосчастный вечер! Они будут трахаться сексом. А Такемичи стало на всё так похуй, что он забыл протестовать против снятия трусов. Вот и боксеры протрут пыль под кроватью Хайтани, а он ощутил прохладную шёлковую ткань простыни анусом. Крайне непривычно, но не то, чтобы неприятно. Дальше будет куда хуже. Медленно, но верно у него вставал член, поднывало внизу живота, а абсолютно всё тело требовало внимания. Но наш герой лежал с каменным лицом, по которому разлилась алая краска, и старался выглядеть безучастным, словно стояк пройдёт через время сам по себе и у него не чешутся руки, чтобы на чужих глазах подрочить. Собственные были прикованы к прутьям, а вот загребущие ладони Рана были в чересчур опасной близости, буквально массировали внутреннюю кожу бёдер. Риндо был куда напористее и с более грандиозными планами, поэтому уже оседлал талию Ханагаки, сняв с себя верхнюю одежду. Поняв, что его сейчас заставят сосать, он усмехнулся и надменным тоном пошутил: — Только давай без самолётиков перед посадкой, твой хуй будет между моих зубов. — Ты уже не сопротивляешься.? — удивлённо отвлёкся младший, большими пальцами оттягивая резинку и желая поскорее начать. — Я думал, ты мне сразу будешь угрожать. — Ох, а ты любишь, когда с тобой погрубее? — он рассмеялся, как колокольчик, и его смех разлился по тёмной комнате, как жидкая карамель. Это было принято как фактическое согласие. Член у младшего был полустоячий, только-только наливающийся кровью и возбуждением, а от волос на лобке веяло имбирём и мёдом. Кто-то тщательно готовился, что не скажешь о Мичи. Его иногда нарекали хуесосом, но только в школьные годы — он забыл, что как раз сейчас школьник, — и ради того, чтобы задеть хрупкое мужское эго, однако у него не было опыта. Как говорится, ни грамма в рот, ни сантиметра в жопу. Но всё бывает в первый раз. Он не спешил приближаться губами к головке, больше сосредоточившись на собственных ощущениях: старший обхватил его член почти полностью, одной ладонью, до безобразия холодной и с грубой кожей, что не сказать о неспешных и ритмичных движениях вверх-вниз. Чтобы не застонать на всю комнату наш герой закусил губу и откинул голову назад, тяжело дыша через нос. Желание накатывало волнами, тепло и ощущение чужой плоти усиливалось стократно, а прикосновения к себе отдавались внутри набатом. Риндо, маленький нетерпеливый говнюк, не захотел быть обделённым вниманием, поэтому, обхватив голову Ханагаки на затылке, вернул её в изначальное положение, самостоятельно приставив ко рту свой член. Теперь, когда юноша насмотрелся на такого пошлого, но всё равно собранного нашего героя, он стоял колом. С открытой неохотой Такемичи прикоснулся губами к головке, кротким движением слизнув предсеменье, и взял пенис полностью. До того, что стоит спрятать зубы он догадался самостоятельно, ведь мало кому понравится, когда по его достоинству проводят чем-то опасно острым. В глазах младшего заплясали звёзды — во рту было так горячо и тесно, что он чуть не кончил от случайного движения языком. Со сбившимся к чёрту дыханием он мягко сжал соломенные волосы на загривке, начав медленно и аккуратно направлять нашего героя. Тот, к слову, искренне старался. Обильно смазывал слюной, не касался эмалью, не забывал про язык, но от того, как замечательно ему мастурбировал Ран у него заплыл взгляд и непроизвольно слетали стоны удовольствия, придавая происходящему более интимное значение, нежели перепихон трёх малолеток. До порога его довели относительно незаметно, да и предупредить о том, что кончаешь с хуем во рту проблематично. Правда, Ран, с хитрой усмешкой слизывающий твою сперму с тонких и длинных пальцев — стоящее зрелище. Выплюнув с влажным звуком пенис, так как у него уже заболели щёки, он с обалдеть каким непониманием подумал о том, что порноактёры во время отсоса выглядят довольными, кто-то даже ловит хуи специально, как рыба крючок. Плотские утехи и их любители воистину чудные вещи. — У тебя было такое обворожительное лицо, пока ты смотрел снизу вверх. — Томно проворковал старший, ущипнув Риндо за оголённое полужопие, чтобы тот наконец слез с пленника. — Думаю, теперь ты не будешь против того, что мы займёмся чем-то более интересным. — Плохо думаешь. — Огрызнулся Ханагаки, с хрустом размяв затёкшую шею. — Вы ведь на моё «нет» не обратили бы внимания. Несколько секунд просидев с закрытыми глазами, он заговорщицки ухмыльнулся одним уголком, а после, слишком сладким тоном, произнёс: — Лучше подойди ко мне. И Ран, забыв о том, кто перед ним лежит и почему он в этого человека влюбился, без задней мысли приблизился ко всё ещё пылающему от внутреннего жара лицу и, в прочем, не пожалел, ведь Такемичи его поцеловал — быстро, скомкано и чересчур мокро, но впечатление произвёл, особенно последующим после поцелуя вопросом: — Ну как тебе на вкус хуй младшего брата? Риндо с шутки прыснул в кулак, но, дабы не обижать брата, сразу после натянул осуждающее выражения лица, а старший, даже если был задет, этого на публику не показал. Затронутые чувства стали отображаться в его действиях. Отвязав нашего героя и дав секунду на размять затёкшие руки, он достаточно грубо перевернул его на живот, вдавив, держа за шею, в матрац. Подушечками пальцев свободной ладони он пробежался вдоль рёбер, вслух нумеруя каждое, и за пару мгновений из обаятельного ловеласа превратился в маньяка-насильника. Из подобного положения сопротивляться было крайне неудобно, да и мышцы до сих пор нормально не функционировали, поддавшись желанию тела быть обласканным. В помещении с каждой секундой становилось жарче, духота давила на мозг и не давала сосредоточиться, а вялый член всё ещё пульсировал. Он был даже не против, когда почувствовал холодок смазки на колечке мышц, но чуть не взвизгнул, когда в него вошёл один палец. Было странно понимать, что кто-то копается в твоей заднице, но пока неприятных ощущений не было — разгорячённая плоть была податлива. Через минуту — второй, немногим позже — третий, от которого начали подкашиваться ноги. Губа была растёрзана в кровь в тщетных попытках сдерживать постанывания, однако, когда имитация толчков была чересчур резкой, звуки сами спадали с уст, больно живые и яркие для человека, которого выкрали из дома. Но, в пиковый момент удовольствия, Ран вынул пальцы и, якобы издеваясь, выждал с минуты, дабы приставить ко входу свой член. Жестоко медленно поводив головкой около ануса и, кажется, не планируя входить, он ждал, когда этого попросит Такемичи. Но он, как партизан, молчал, даже не поддавался навстречу чужим движениям, несмотря на всё великое желание. И первым сдался старший, позволив себе вставить член полностью, чуть ли не до основания. Наш герой с непривычки взвизгнул, сжав в ладонях простыни до побеления костяшек. Времени на привыкнуть ему дали относительно мало, начав двигаться в умеренном темпе. Риндо, который, по собственному мнению, должен был быть на месте брата, но отступивший от этой идеи под напором, всё ещё не получил вожделенной разрядки, поэтому ловко примостился напротив головы поёбываемого, тихо стонущего в подушку. — Ну как тебе ощущения? — вдруг спросил Ран, излишне напрягая голос, чтобы он не звучал мягко и прерывисто, выдавая его возбуждение, пока чужой рот не был занят делом. — Словно дерьмо туда-сюда толкается, — с придыханием ответил Ханагаки, запамятовав, какой ёбырь у него обидчивый на шутки и мстительный. Эта, кстати, младшему ещё больше зашла, чем первая, если судить по сдерживаемому, кряхчащему смешку. В очередной раз приставив ко рту пенис, он не ожидал, что наш герой так легко примет его, помогая себе одной рукой. По правде сказать, ему было уже искренне плевать на то, что происходит, он мечтал лишь об окончании сего действа, поэтому, чем быстрее они кончат, тем скорее он окажется дома, смывший весь пот и грязь, выпивший кружечку-другую зелёного чая и укутанный в одеяло. Приглушённые стоны срывались в купе с шумными попытками отдышаться, так как воздуха на всё и всех не хватало категорически, а пубертатные язвы были более чем настойчивыми, не давая и нескольких секунд на отдых. Хотя, в тот момент, когда Ран, явно не сдерживая силу, хлестанул со звонким шлепком его по ягодице, Такемичи еле сдержался от порывая сомкнуть челюсти, лишь вскрикнув, но в слух, освободив рот, прошипел: — Ещё раз — и твой братец будет без ч-… — но ему не дали договорить излишне цепкие руки Риндо, которые, в несколько стервозной форме, вернули его к прерванному делу. Было видно, как он весь напрягся, а также, как ощутимо запульсировал его член в глотке, но наш герой не успел отодвинуться окончательно, поэтому получил поток спермы прямо в рот. Некоторая часть забрызгала лицо и помог её стереть старший, резко уткнув Ханагаки лицом в кровать и ускорив темп настолько, что его пассии не хватало вздоха для очередного громкого стона. Кончил, как подобает джентльмену — вынув член из анала и излившись на подрагивающее от переизбытка ощущений тело. В комнате воцарилась густая тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием трёх юношей, а после и шелестом различной тканы. Риндо, с удовлетворённой мордахой, слез с постели, дабы поднять разбросанную одежду, Ран, не менее довольный, но уставший, ничком упал около распрямившегося Такемичи, который не подавал признаков жизни. Разговор, всё-таки, решил начать самый старший душевно, рывком усаживаясь на ненавистную кровать и с каменным лицом констатируя: — Было хуже, чем я ожидал.