Мы пошли посмотреть виноград

      — Что?       Кэйа с сомнением смотрит на него, ожидая подвоха. Всё-таки по праздникам людям нравится подшучивать друг над другом, но Хоффман выглядит слишком уж испуганно, так что капитан всё больше уверяется в том, что тот серьёзен.       Альберих бегло осматривает рыцарей столпившихся вокруг и видит растерянность на их лицах. И толику страха. Вполне оправдано, вздумай Кэйа сопротивляться при аресте, Глаз Бога давал ему просто несравнимое преимущество. А учитывая его довольно известную виртуозность и тихо ходившие слухи о том, что в глухих подземельях штаба капитан делает с теми, кто перешёл ордену дорогу, то причина страха становится более чем понятна.       — Что случилось? — всё же спрашивает Кэйа, вглядываясь в напряжённое лицо Хоффмана.       — Не говори ему! — почти рычит взявшаяся откуда-то справа Джинн. — Альберих! Где ты был?       Запыхавшаяся, вся в крови и грязи, с перемотанным предплечьем, явно бежавшая из храма или откуда-то оттуда, она была очень и очень зла, судя по всему, непосредственно на Кэйю.       — На Хребте? — поднимая одну бровь, спокойно отвечает капитан. — На рыбалке с посолом из Снежной. Я думал, ты получила мое сообщение.       Словно в подтверждение его слов, из ведра, которое он прижимал к груди, удерживая за дно, выпрыгивает рыбка, не понятно каким чудом оттаявшая, хлёстко ударяется о доспех стоявшего ближе всех Хоффмана и, оставляя склизкий след на начищенном металле, грустно плюхается на брусчатку, где и затихает, дёрнувшись пару раз в предсмертных судорогах.       — Получила, — шипит Джинн, кидает взгляд куда-то себе за плечо и делается ещё злее, — а потом получила другое, о том, как капитан Альберих…       Именно этот момент выбирает Предвестник, чтобы феерично появиться, припечатав с размаху капитану в затылок здоровенный ком снега, который начав таять, тут же падает неприятным холодком за воротник, но Кэйа и ухом не ведёт. Зато Чайлд, мгновенно оценив обстановку, меняет ведро с рыбой на два водяных клинка и встаёт у него за спиной:       — Твои справа, мои слева.       Теперь на лицах рыцарей отражается неприкрытый ужас, но к гордости капитана ни один не дёрнулся бежать.       — Я напоминаю вам, господин Тарталья, — сверкает на него взглядом капитан, выдергивая из руки клинок и хватая за шкирку, когда тот уже ринулся в атаку, — что вы всё ещё дипломатический посол и дел в Мондштадте у вас нет.       Чайлд смотрит на него растерянным котом.       — Тебя арестовывают, и ты предлагаешь так просто позволить им это сделать? — огорчённо спрашивает Аякс, грустным взглядом провожая ведро с капитанской рыбой, которое оказывается в руках одного из сержантов, а сам Кэйа не выглядит ни капли сопротивляющимся.       — Вас, господин Тарталья, мы бы тоже попросили пройти с нами, — держась на грани своего терпения, но отлично контролируя лицо и тон, говорит Джинн, а потом всё же рявкает. — Альберих, верни им наручники! О, Архонты, я же сказала, это не арест!       Кэйа разочарованно возвращает наручники сержанту, у которого их стащил, уже попытавшись нацепить на себя, и посылает ему извиняющуюся улыбку.       На самом деле, лучше бы это был арест.       В штабе выясняется, что это всего лишь временное отстранение от должности до выяснения обстоятельств.       В Мондштадте существует, с одной стороны, довольно честная, а с другой — крайне идиотская система, когда любой из жителей города или турист могли подать в орден прошение о проверке действий конкретного рыцаря. Прошения можно было оставлять даже анонимно, однако чаще всего без каких-либо весомых доказательств подобные проверки не проводились, особенно против крупных чинов. Но если кому-то не повезло натолкнуться на кого-то дотошного, кто не поленился нарыть на тебя все правды и неправды, то чем выше ранг, тем серьёзней и дольше это всё тянулось.       Именно поэтому нужно выглядеть безупречно. По-рыцарски. Именно поэтому необходимо иметь репутацию. Именно поэтому Кэйа так тщательно создавал собственную, пытаясь совместить несовместимое и заставить всех поверить, что те методы, которыми он пользуется в своей не всегда чистой работе, оправданы и нацелены единственно на защиту Мондштадта и его дальнейшее процветание. За прошлый год, например, у него не было ни одного подобного прошения. То ли потому что его репутация работала на него, то ли потому что те, кто хотел бы, были слишком напуганы тем, что он сможет с ними сделать, когда дело закроют в его пользу, что опять же говорило о том, что его репутация работает на него.       — Надеюсь, ты подралась с Цисин, — зевая в кулак, говорит Кэйа, пока они сидят рядом, ожидая, когда закончится предыдущее заседание, чтобы пойти следующими. — Ты, кстати, не обязана сидеть тут. Я тронут твоей заботой, но я уже большой мальчик.       — Не обольщайся, я использую тебя как отговорку, чтобы не идти на званый ужин, — сообщает Джинн, печально оглядывая свою испачканную форму. — И нет, я не дралась с Цисин. Беннет случайно взорвал бочку со слаймом. Никто не знает, как она вообще там оказалась.       Кэйа хмурится и, принюхавшись, улавливает почти выветрившийся запах гари.       — Пострадавшие?       — Только убитые нервные клетки после того, как все пытались убедить его, что это не его вина, — устало подводит магистр.       Кэйа понимающе хмыкает, а потом вдруг ловит на себе виноватый взгляд.       — Ох, и прости, что накричала на тебя. Но мне нужно было сделать вид, что это всё страх как важно и буквально весь город висит на волоске, иначе бы Цисин меня из своей хватки не выпустили, — виноватый взгляд очень быстро сменяется на возмущённый. — Ну-ка, не смейся надо мной, Кэйа Альберих!       — Я абсолютно серьёзен, — придавливая в себе летающие смешинки, с максимальной суровостью говорит Кэйа, но все равно расползается в улыбке. — Кажется, я начал плохо на тебя влиять.       — Думаешь, мне стоит вернуться? — обеспокоенно спрашивает девушка.       — Думаю, Лиза и все остальные твои подопечные справятся, — теперь действительно серьёзно говорит капитан, — ты и без того сделала больше, чем нужно. К тому же, там даже опасности никакой нет, что требовала бы твоего вмешательства. Всё, что им грозит, это изжога с лунных пирогов и похмелье с утра. Вот уж когда твой Одуванчиковый бриз будет кстати.       Джинн смеётся так легко и свободно, совсем как её Анемо, и Кэйа засчитывает это в свою копилку умения успокаивать людей. А когда Джинн зевает до зажмуренных глаз и выступивших слёз, то он и вовсе празднует свой триумф, особенно когда магистр устало вздыхает и, подозрительным взглядом окинув коридор, прислоняется к его плечу:       — Разговаривай со мной или я усну, — просит девушка, легонько пихая его локтем и удобней устраиваясь на меховом воротнике.       Всё-таки, сколько бы Джинн не возмущалась по этому поводу, а это отличная вещь. Спать, во всяком случае, на ней очень удобно и приятно. Настолько, что она всерьёз задумывается, не этим ли Альберих занимается на нудных заседаниях, пока никто не видит.       — Ты можешь поспать. Я разбужу тебя.       — Я не хочу спать у тебя на плече! Или отвечать за последствия того, что ты сделаешь после того, как я усну, — она недовольно выдыхает. — Сплетни о нашем прошлом несостоявшемся романе всё ещё не утихли, и я не собираюсь разводить новые!       — Я просто укрыл тебя своим плащом, а ты забыла его снять! — тихо возмущается Кэйа, легонько усмехаясь.       Тогда это было забавно. Кэйа пытался уговорить Джинн на что-то, а эти нелепые слухи, внезапно появившиеся после того, как она заспанная вышла в его плаще из его же кабинета и наткнулась сразу на кучку новобранцев, только сыграли ему на руку. Даже если бы она попыталась рассказать, что они просто до рассвета засиделись с планами города и экспедиций под него, ей бы всё равно никто не поверил. Кэйа сплетни не поощрял, но и не опровергал, позволяя им гулять на широкую ногу, пока Джинн не согласилась на его затею, и ему срочно пришлось вертеться в женских компаниях в таверне, возвращая себе прежний образ любителя компаний на одну ночь, да ещё жаловаться во всеуслышание на Джинн ради её светлого облика возвышенной и неприступной.       — Я не виноват, что людям нравится сплетничать о чепухе.       — Ой ли? Ещё скажи, что не ты распускаешь добрую часть, — бурчит Джинн, окончательно расслабляясь.       Сейчас в ордене удивительно тихо. Даже из зала, куда они должны были направляться следующими, не доносилось привычных криков. Почти все были заняты на патрулях в городе, либо же, с милостивой руки магистра, отдыхали в праздник. Довольно умиротворённо.       — Я просила разговаривать со мной, — сонно напоминает Джинн, пытаясь не провалиться в забытье.       — Что ты хочешь послушать? Хочешь сказку?       — Я не Кли.       — Я знаю страшные, — с многозначительной таинственностью говорит Кэйа.       — И не Дилюк.       — Весёлую?       — Архонты, никаких сказок! — вздыхает магистр. — Разбуди меня, когда все начнут шевелиться. И я не хочу, чтобы кто-то видел, как я пускаю слюни на меховой воротник капитана кавалерии. Это приказ.       — Так точно, магистр, — невозмутимо соглашается Кэйа и осторожно добавляет. — Я бы тоже не хотел твои слюни на моём воротнике, как бы я тебя ни уважал.       — Альберих, — стальным тоном рубит Джинн.       — Ладно, хорошо, слюни так слюни.

________

      Просидев с каким-то занудой в каком-то душном кабинете около часа, Тарталья очень сдержанно и очень туманно отвечал на все вопросы, прикрываясь время от времени своим статусом и должностью, которую ему придумали перед самым прибытием в Мондштадт, едва-едва успев подготовить все бумаги перед воротами города. И когда его, наконец, выпускают из удушающей хватки этого парника занудства и канцелярии, он прямо с порога узнаёт следующее: капитан кавалерии Кэйа Альберих отстранён от работы до выяснения обстоятельств по делу о проверке после заявления анонимного гражданина Мондштадта или гостя города.       А потом он видит, как этот самый капитан кавалерии гордо вышагивает по коридору — наконец-то в наручниках и наконец-то арестованный — весело машет Предвестнику ручкой, бренча цепями, и направляется прямиком в тюрьму Ордо Фавониус ради отбывания заслуженного наказания.       Чайлд очень грязно ругается.       Кэйа, слыша этот поток непотребства с другого конца коридора, заливисто смеется, но, увы, не видит неприличный жест в свою сторону.       Во-первых, Тарталье любопытно, что этот засранец успел натворить за тот жалкий час, пока он сам умирал на самом нудном допросе в своей жизни. Во-вторых, теперь ему нужно идти и узнавать, что же случилось, потому что, вообще-то, он заботливый. И в-третьих, он ненавидит этого долбаного капитана, из-за которого Чайлду придётся возвращаться в комнату канцелярского ада для прошения о посещении арестованного придурка.       Ровно через сорок пять минут запыхавшийся, злой и раздражённый Аякс появляется по ту сторону решетки, где пока что находятся законопослушные граждане.       Странно.       Ему сказали, что это точно та камера, но из-за плотной толпы спин ему совершенно ничего не видно, а Кэйа обычно тот, кто сразу бросается в глаза даже в толпе.       — Эй! — он стучит по решётке, пытаясь привлечь внимание, но его голос тонет в гуле смеха и раззадореных возгласов.       Один из стражников, что привел его, видя его тщетные попытки, со всей силы дубасит какой-то жутко выглядящей палкой по прутьям, создавая просто омерзительный звук, заставляющий всех в радиусе десяти метров прикладывать ладони к ушам, чтобы не лопнули барабанные перепонки.       Зато эффективно. И теперь на Чайлда смотрит десять пар злых глаз.       Контингент, конечно, специфический. Вид каждого человека заставляет восхититься матушкой природой, что так умела и изобретательна, когда дело касается уродства. А потом среди всего этого праздника жизни показывается одна синяя макушка.       — Спокойно, это ко мне.       Злые взгляды, словно по щелчку, сменяются на понимающие и добродушные, и все вежливо пропускают эту самую синюю макушку.       — А я говорил, что надо было драться и бежать, когда была возможность, — усмехается Чайлд, когда Кэйа приближается достаточно близко, чтобы не повышать голос. — Серьезно, Кайа? Оскорбление суда? О, и какой срок тебе мотать?       Кэйа гордо подбоченивается, важно складывая руки на груди, и заявляет:       — Сутки.       Аякс смеётся, но тут же накидывает на себя серьёзное лицо и оценивающе присвистывает.       — Серьёзно.       — А ты думал, — подтверждает капитан.       Одного взгляда за спину Кэйи достаточно, чтобы увидеть, как в руках специфического контингента мелькают карты.       — Я смотрю, ты замечательно влился в новую компанию, — тянет Чайлд.       — Ага, влез как влитой. У тебя, кстати, нет при себе тысячи моры?       — Я надеюсь, чтобы сделать ставку? — поднимает брови Аякс. — Скажи мне, что ты выигрываешь.       Тарталья достает кошелёк и чувствует на себе цепкие глаза всего нынешнего населения тесной камеры. А ещё он с любопытством бросает взгляд на стоявшего неподалёку стражника, который точно видел и карты, и деньги, и Чайлд очень сомневается, что такое разрешено в тюрьме ордена. Видимо, капитана здесь всё-таки любят. Или он просто умеет договариваться.       — Не, я проиграл, всё, что у меня было, и четыреста сверху, — беззаботно отмахивается Кэйа. — А ещё Добряк Джо…       Кто-то очень большой, кого можно было бы со спокойной душой принять за молотобойца Фатуи, сдержанно кивнул Аяксу головой в приветствии.       — … научил меня кое-какому приёму, с помощью которого я собираюсь выиграть следующие партии.       — И за этот приём ты ему должен… — понятливо продолжает Предвестник.       — Пятьсот моры. И ещё сто на следующую игру, — заканчивает капитан, беззастенчиво заглядывая в чужой кошелёк.       Аякс поднимает на него взгляд. Потом смотрит на Добряка Джо. Потом снова на Кэйю. И вкладывает в его ладонь весь кошелёк под одобрительный гул сокамерников.       — Эй! Я не настолько плох в картах!       — Хорошие трюки не стоят пятьсот монет, — утешительно хлопает по плечу Предвестник.       Пока Кэйа на глаз пытается определить количество моры в мешочке, Аякс заводит другой разговор.       — И долго продлится твоё отстранение?       Кэйа мрачнеет уже по-настоящему, но на губах оставляет лёгкую улыбку.       — Зависит от того, насколько долго отдел будет рассматривать каждое приведённое обвинение, а их там до Бездны, — он опирается о решетку руками, высовывая кисти на свободу. — Большинство из них чушь, но даже на них нужно найти алиби и доказательства невиновности, а для этого придется поднимать кучу бумаг с отчётами.       — А меньшинство?       — Вряд ли принесёт что-то серьёзнее штрафов и головной боли от бесконечных бумажек и объяснительных.       Предвестник одобрительно кивает головой. Они содержательно молчат. Чайлд разглядывает оставшуюся простую рубашку без всего обилия тряпок, которые Кэйа почему-то называет рабочей формой и замечает отсутствующий Глаз Бога, делая мысленную пометку, не дать красноволосому попасть в помещения ордена хотя бы сегодня. Мало ли.       — Знаешь, — Аякс чуть склоняет голову, — твой братишка думает, что ты слишком много работаешь.       — И решил устроить мне принудительный отпуск? — быстрее, чем думает, говорит Кэйа, а потом замирает. — Дилюк бы не стал так делать.       Аякс смотрит так насмешливо, словно на ребёнка шоколадом измазанного, который с честными глазами доказывает, что это не он все сладости съел.       — Ой, ещё скажи мне, что люди добрые и заботливые и никогда не поступаются своими принципами, — фыркает Чайлд. — Или ты забыл, и мне стоит вспомнить самый счастливый момент в жизни каждого, а конкретно — обретение Глаза Бога?       — Дилюк бы не стал, — твёрдо говорит капитан, — и твои воспоминания здесь совершенно не к месту.       — Семья это важно, Кайа, что бы там ни было. Семья всегда остаётся семьёй.       Кэйа знает, что Предвестник имеет в виду, но он не может избавиться от ощущения, что в его словах есть что-то ещё. Впрочем, он точно не собирается поднимать эту тему второй раз за день.       — Я тронут, — безэмоционально говорит Кэйа, отвечая ледяным взглядом на заботливую небесную синеву, и переводит тему, давая понять, что разговор окончен. — Спасибо за мору. Может быть, я даже верну.       Капитан подкидывает монетку большим пальцем и позволяет Предвестнику её поймать.       — Лучше сразись со мной, товарищ! — бойким смехом рассыпается Предвестник и салютует двумя пальцами с зажатой между ними монеткой. — Счастливого заключения, капитан!

________

      Чайлд думает, что всё прошло не так уж плохо. Он бы, конечно, сократил те убийственные часы скуки на допросе, но в целом он был доволен. В этот раз всё прошло так, как нужно.       Спускаясь по лестнице из ордена, Чайлд почти доходит до ступеней в нижнюю часть города, когда в него едва не влетает взбешённый Дилюк.       — О, Рагнвиндр, — равнодушно бросает Предвестник. — Боюсь, время для посещения тюремных камер вышло буквально десять минут назад.       Винодел останавливается и в совсем стремительном движении, и в своей ярости.       — Тюрь…что? Обвинения, которые ему предъявили, ни при каком раскладе не привели бы его за решётку, — а потом он красноречиво смотрит в глаза Предвестнику, добавляя. — Кое-кто очень постарался.       Чайлд самодовольно улыбается. Это почти льстит ему, а ещё он чувствует преимущество, стоя на ступень выше, и разъярённый алый взгляд, который направлен на него снизу вверх, приносит ему особое удовольствие.       — Вы очень хорошо информированы, мастер Дилюк.       — Вы слишком беззаботны, господин Тарталья, — отвечает с тем же безупречно вежливым тоном винодел. — Интересно, что будет, если я поделюсь своей информацией с Кэйей? Я смотрю, вы усердно поработали, прежде чем написали такое подробное донесение на него. Даже изучили законы Мондштадта, как похвально!       — А мне интересно, — зеркалит Предвестник, спускаясь на ступень ниже, чтобы можно было почти дышать в лицо виноделу, всё ещё возвышаясь над ним, — насколько сильно упадёт его доверие, когда почти сразу после того, как я свалил всю вину на вас, господин Дилюк, принесётесь вы и переведёте стрелки на меня.       Дилюк действительно удивлённо вскидывает брови. Насколько он знал, при всех прочих ужасающих достоинствах, Предвестник не был тем, кто умело плетёт интриги, и ситуация в Ли Юэ тому подтверждение, что закономерно наводила Дилюка на мысль, а не стоит ли за этим кто-то ещё? Кто-то, кому выгодна их ссора? Фатуи? Неужели? Для этого он появился здесь? Значит ли это, что нужно ждать ещё больших беспорядков, чем те, что неизбежно устраивает такое большое скопление приключенцев, которое уже собралось в городе? Значит ли это, что Дилюку нужно подготовиться сильнее обычного? Предупредить Джинн? Усилить слежку за Фатуи? Или же всё дело в Кэйе?       Если этот рыжий засранец знал, что Кэйа из Каэнри’ах, и знал давно, вряд ли он держал бы это в большом секрете, и Дилюку не нужно напрягаться, чтобы вспомнить, как какое-то время в их юности к Альбериху слишком настойчиво липли Фатуи, предлагая огромные деньги за какую-то туманную работу, подсовывая слишком выгодные контракты, и даже пару раз появлялись их поместье, заводя с Крепусом разговор об усыновлении.       Тогда Дилюк не особо обращал на это внимание, просто считая Фатуи отребьем, которому нравится приносить несчастья и разводить хаос, а потеря Кэйи определенно испортила бы Дилюку жизнь. Лишь позже в своём путешествии и сопутствующим сованием носа во все дела Фатуи, до которых он мог добраться, он пришёл к мысли, что такое усиленное внимание к Альбериху было вовсе не потому, что им хотелось сделать одного конкретного Дилюка несчастным. А потому что в Каэнри’ах до Бездны много опасных вещей, о которых обычный тейватец, пусть даже и Фатуи, не знал ничего. И, вероятно, только тот, кто вырос там, имел понятие обо всём этом. Знал, как там выжить. Знал, как добраться туда, куда чужеземец не добрался бы. По сути Кэйе даже не нужно было знать назначения многих механизмов, просто то, что он провел бы их, сделало бы Фатуи и всю Снежную не просто непобедимыми, это поставило бы их в один ряд с Селестией. И если сейчас кто-то стоит за действиями Предвестника, чтобы переманить Альбериха на свою сторону, Дилюк не побрезгует испачкать руки в фатуйской крови вновь. И если придется, то он надеется, что даже при самом плохом раскладе ему удастся довести дело до конца, как бы больно это ни было лично для него.       — И зачем тебе это? — выгибает бровь винодел, пытаясь сделать шаг в сторону, чтобы перестать задирать голову при разговоре, но Чайлд делает то же самое, и они всё ещё на тех же позициях.       И Дилюка совершенно выбивает из колеи искренняя забота, которая вспыхивает в глазах напротив.       — Ты видел какой он уставший? Ему нужно отдохнуть.       Чего?       Устроить кому-то отстранение, чтобы заставить отдохнуть?       Дилюк, конечно, помнил рассказы Альбериха про то, что фатуец имеет довольно странные представления о заботе, и, скажем, драка почти до смертельного исхода не мешает ему остаться друзьями, более того, он рассматривает это как укрепление связей, но всё равно это как-то слишком.       И видимо, весь спектр эмоций по этому поводу слишком ярко отражается у Дилюка на лице, что заставляет Предвестника пояснить:       — А как ещё ты хочешь заставить его отдыхать?       — Он всё равно будет работать. Но теперь просто с миллионами бумаг.       — Это не так опасно, — заявляет Чайлд, — Ты не замечал? Он так часто ошибался в выпадах, и его Крио стало совершенно отвратительным, почти его не слушается.       — И поэтому ты потащил его на Хребет? — скептично выгибает бровь Дилюк.       — Конечно, носиться по всему городу и развлекать Цисин куда более расслабляющий вид деятельности, чем рыбалка, — иронично фыркает Тарталья.       Вообще-то, лично по его винодельческому мнению, Кэйа выглядел нормально. И Дилюк больше бы поверил в то, что на Хребет Предвестник потащил Альбериха, чтобы измотать его Крио постоянным использованием. И ещё теперь он точно уверен, что за этим кто-то стоит.       — Не поверю, что до этого всего ты додумался сам.       Дилюк говорит это просто чтобы оскорбить и унизить, но Предвестник отвечает, к его удивлению.       — Людей, заинтересованных в его благополучии, больше, чем ты думаешь, Рагнвиндр. И иногда мне кажется, — Чайлд делает шаг вперёд, заставляя Дилюка отступить вниз, — что ты в это число не входишь.