Русская мечта

Caesărem decet stantem mori

Цезарю подобает умереть стоя

Николай среагировал мгновенно. Быстро поднявшись по лестнице наверх, он заметил Владу, сидящую на столе с поджатыми ногами. Неподдельный ужас на её лице, читался сразу. Несколько секунд все переводили взгляд с неё на пол и обратно, а затем принялись хохотать. — Как будто сами ничего не боитесь, — раскрасневшаяся, напуганная и злая Влада кричала в ответ на смех. — У каждого есть свой страх! — В такой ситуации это действительно смешно. Все на нервах, Влада, и то, что ты разоралась из-за обычного паука насмешило своей абсурдностью, — сквозь смех проговорила Агата. — Заткнись, умничаешь тут. Влада спустилась на пол и, беспокойно озираясь по сторонам, вышла на улицу. Было видно, как её мелко трясло. Когда дверь за ней захлопнулась, Агата перестала смеятся и вновь взглянула на фото и вырезки из газет. — На этом тоже есть человек, смотрите, —  девушка указала на фотографию с участниками группы, когда те были ещё живы, и именно сейчас все остальные увидели тёмный силуэт между деревьями. С первого взгляда можно не заметить мужчину, но если вглядеться пристальнее, то он становится заметен. На фото стоял парень с лыжами и улыбался, даже не подозревая, что находится за его спиной. Почему же тот, кто фотографировал, не заметил его, подумал Фёдор. На самом деле ответ довольно прост: человек смотрел на мужчину с лыжами, пытаясь сделать хорошее фото, а на задний план даже не обратил внимание. А проявить снимок удалось только после смерти всей группы. Через некоторое время все забыли о снимках и стали осматривать помещение. Гоголь сказал про труп внизу Фёдору. Остальные, почувствовав запах, тоже поняли это. Николай и Слава спустились вниз и через несколько минут выволокли всё, что осталось от Михаила Квятковского. Положив останки на холодный снег, Гоголь подул на покрасневшие от мороза руки. Пар заполнил пространство между его лицом и ладонями. Затем они принялись закапывать кости, воспользовавшись лопатой, стоявшей за печью, и поставили доску, на которой написали имя и фамилию, чтобы показать, кто здесь лежит. За их спинами раздался хруст снега. Это шёл Есенин. Он остановился напротив могилы и тихо вздохнул. — Мне его жаль. Потерял дочь, остался один, а потом свихнулся. Покончил с собой и остался гнить в сыром вонючем подвале, пожираемый крысами, личинками и забытый всеми. — Боже, зачем воспринимать это так близко к сердцу? — Я – поэт. Тонкая натура, — усмехнулся Сергей. — А если серьёзно, тебе действительно всё равно? — Смерть неминуема в любом случае. Какая разница, как и при каких обстоятельствах это произошло? — Он мог бы ещё пожить, обернись всё по другому. — Но не обернулось же. Зачем все эти "если бы, да кабы"? Если это случилось, значит – должно было случиться. На это Есенин не стал отвечать. Он развернулся и пошагал обратно в хижину. Мороз щипал лицо, губы потрескались, от чего на языке появился металлический привкус крови. Влада наблюдала за ними, стоя на крыльце. Она уже давно привыкла к смерти, окружающей её. Не так давно девушка потеряла свою бабушку, до этого дедушку, несколько лет назад лучшего друга. Когда ей было десять, её младшая сестра выпала из окна квартиры, в которой они жили. Пятый этаж. Девочка не выжила. После этого семья переехала в частный дом. Поэтому на захоронение этого, совершенно незнакомого ей мужчины, Влада не обратила абсолютно никакого внимания.                                        

°°°

— Ну что ж, давайте нормально поговорим, раз предоставилась такая возможность, — произнесла Зоя. Пару минут назад Агата убедила Владу зайти в дом, сказав о том, что снаружи будет ещё больше всяких тварей. Теперь Бестужева сидела на печи, укутавшись в одеяло. — Вячеслав, Вы совсем ни с кем не говорите. Наверное, всем хотелось бы услышать Вашу историю. Слава пару минут помолчал, а затем решил, что можно и поговорить. Кто знает, сколько им осталось жить, а излить душу иногда хочется. — С чего бы начать? Моя фамилия – Кох, мне сорок пять. — Мы сейчас на собрании анонимных алкоголиков? — подал голос Николай, равнодушно посмотрев на мужчину поверх фотографий, которые он рассматривал. — Вырос я в коммуналке, — проигнорировав замечание, продолжил Вячеслав. — Родители бухали страшно и, когда это обернулось их смертью, соседи приютили меня. Второй водитель – Анатолий, — мужчина запнулся и через пару секунд продолжил. — он был их сыном. Мы вместе ходили в детский сад, в школу, поступили в университет и вместе его бросили, потом устроились на эту работу. Нам никто не был нужен. Его родители умерли, когда нам было по двадцать лет, поэтому с тех пор мы предоставлены самим себе. — А жена и дети у Вас есть? — Нет, мы всю жизнь были предоставлены сами себе и перестали доверять окружающим нас людям. Вася хихикнул, косо глядя на него. Злость растеклась по телу и стало видно, как желваки заходили на лице Вячеслава. Пустота, появившаяся после смерти друга, вновь заполнила Славу. — Когда нам было десять, мы поклялись, что будем друг для друга единственными и самыми важными людьми, — продолжил он, обращаясь к Зое. — и спустя столько лет ими и оставались. Мы отвергали серьёзные отношения с другими во имя своего обещания, данного в детстве. Вам всем этого не понять. Уверен, многим пришлось так же несладко, но в нашей ситуации вы не были. На несколько минут в комнате воцарилось молчание. Влада всё ещё сидела на печи и рассматривала углы, Агата была рядом с ней. Филя расположился на полу с гитарой и тихо перебирал струны, недалеко от него лежали Мори и Дазай. На лавочке, поджав под себя ноги, полусидел Пушкин и смотрел прямо перед собой, невидящим взглядом. Сбросив со стола все предметы, Аля расположилась на нём, затем к ней присоединился Есенин, который решительно отказывался спать рядом с Василием, где ему было предложено место. Тот с женой улёгся неподалёку. Гоголь и Достоевский расположились у входа. Место было холодное, поэтому им пришлось потеплее закутаться во всё, что было под рукой. — А Вы, — Апелинская обратилась к Александру. — можете что-нибудь рассказать о себе? На лице Пушкина читалось удивление и лёгкий испуг. Рассказывать о себе он не планировал. Все любопытные взгляды были обращены на парня, поэтому он не смог не ответить на вопрос. После очередного короткого раздумья он неувернно начал рассказ: — Я... меня зовут Александр Пушкин. Мне двадцать семь. — Меня начинает смущать это начало в каждом рассказе, — грубо перебил его Николай. Фёдор пнул в ребро Гоголя, но не смог сдержать улыбки. Говорящий снова замялся, не сумев переварить шутку. Ему стало неловко от того, что все вокруг начали смеяться. Этот звук пугал юношу. — До восемнадцати лет я жил в квартире с мамой и отчимом. Они не отличались особой любовью и лаской по отношению ко мне, поэтому, как только представилась возможность, я съехал, — продолжил Пушкин после долгой паузы. — Больше сказать нечего. У меня довольно скучная жизнь. Зоя хотела было спросить что-то ещё, но отвлеклась, а затем обратила своё внимание на двух японцев. Мори и Дазай лежали тихо и слушали рассказ Александра. Огай уже прикрыл глаза и готов был заснуть, как Апелинская обратилась к нему. — Откуда вы знаете русский? — О, это долгая история, — сонным голосом ответил Мори. — Нам торопиться некуда. Было бы интересно послушать, — нетерпеливо бросил Сергей. — Моя мама была учителем русского. Работала в школе, преподавала его. Учеников было немного. Мало кто брался учить настолько сложный язык. Поэтому, она решила научить меня, чтобы попрактиковать свои педагогические навыки. На это ушло много времени, в итоге мама так и не смогла добиться успеха в моём обучении. Выяснилось, что у меня по большей части технический склад ума и языки совсем не лезут мне в голову. Когда она умерла, я решил, что хочу закончить начатое ею дело, и выучил русский настолько хорошо, насколько позволяли возможности. Дазая научил, когда тот попал ко мне в организацию. — Вы выучили язык ради своей мамы, а Дазаю он зачем? — Я сам попросил. Иногда мне становится настолько скучно, что хочется заняться даже таким делом, как изучение языков, — улыбнувшись, ответил Дазай. — А ты, Сергей, не хочешь поделиться с нами своей историей? — Зоя явно хотела узнать всё и обо всех. Это давно вошло у неё в привычку. И она так делала не из-за банального интереса, а в целях защиты. Для начала женщина собирает информацию о человеке перед ней, а затем анализирует её, разыскивая опасные черты. Если люди будут соответствовать требованиям женщины, она будет общаться, если нет, Апелинская просто будет их стараниться. Есенин молчал какое-то время, наблюдая за звёздами в окне, а затем перевёл взгляд на Зою. Рассказывать ему было особо нечего. Родители его не были пьяницами как у Вячеслава, любили его в отличие от родителей Пушкина. Всё, что он мог сказать о них: "мои родители окружают меня теплом и заботой, но мне этого будто бы не хватает". — Я не могу поделиться с вами такой же душещипательной историей как, например, Александр или Слава. Зато могу сказать, что свои проблемы я получил не от них, а от своего ебанутого окружения. Мои друзья, знакомые, просто левые люди. Все они любят ставить себя выше других и свое мнение выделять, как единственно верное. В итоге у меня куча проблем, с которыми стоит поработать, но я никак не могу найти для этого время. А всё, потому что жизнь – бешеный поток событий и ты никогда ничего в нём не успеваешь. — Думаю, спрашивать про твои проблемы будет не очень тактично, поэтому не стану. — Спасибо, — несколько грубо произнёс он, а затем отвернулся, продолжая смотреть в окно. Больше всего Есенин ненавидел, когда лезут в его личную жизнь. За такими вопросами часто скрываются дальнейшие советы, которые парень предпочитает игнорировать. Он живёт так, как хочет и свои проблемы решает так, как считает нужным. К сожалению, не все это понимают.                                       

°°°

Тихая мелодия разносилась по помещению. Задевая встречных за нити души, она спокойно продолжала свой путь. Музыку создавал парень с русыми кудрями, похожими на творение самого ветра. Голос пронзал тишину, окружая присутствующих своей силой и спокойствием. — "Я так хочу весну, её я слышу по ночам. Она всё бьётся как печаль, холодным ветром. Я так хочу уснуть, чтобы тебя встречать, Взмывая в небо на ветрах весенних." Слушая строки, все присутствующие невольно погружались в их атмосферу. И уже каждый видел в них свою историю, что-то затаившееся в уголках души. С каждым новым словом ощущался весенний ветер на лице, рассвет в тёплых оранжево-жёлтых тонах, слышалось переливающееся пение птиц. Но, к сожалению, вся эта иллюзия была недолговечна. Как только Филипп замолчал, все будто вынырнули из тёплого озера на мороз. Аля сидела рядом с Есениным и наблюдала за Василием. Тот лежал, не двигаясь, и внимательно смотрел на Гоголя. Тихомирова знала этот взгляд. Холодный, требовательный. Он будто говорил: "Ты слишком молодой и глупый для такой ответственности, но борешься за власть над остальными". И он определённо не был прав. Мама Тихомировой тоже думала, что из-за своего возраста Аля не способна быть ответственной, но брата девушка воспитала самостоятельно. Когда ей было четырнадцать, отец ушёл из семьи и матери пришлось взвалить на свои плечи тяжёлую ношу. Нужно было зарабатывать больше денег, чем она получала, чтобы обеспечить двоих детей. Для этого ей пришлось устроится на несколько работ сразу. Женщина металась с одной на другую, едва успевая заскочить домой, чтобы помыться, нормально поесть и, когда появлялось времени больше обычного, хорошо поспать. А Аля должна была ухаживать за квартирой и братом. Каждый день, возвращаясь со школы она прибирала беспорядок, готовила, помогала брату с уроками, укладывала его спать, а затем делала домашнее задание уже сама. Девушка всегда ходила с огромными синяками под глазами, вызванными недосыпом. Синицын был погружён в свои мысли, критикуя нынешнего лидера, который, как ему казалось, занял это место незаслуженно. Василий бы предпринял попытки замаскировать следы около дома или решил бы совсем не соваться в это сомнительное убежище. А так как лидер группы Николай, то мужчина не станет этого делать. Да, ему страшно, что каннибалы могут нагрянуть по их душу, но гордость не позволяла подсказать Гоголю правильный вариант. Хотя "правильным" его считал только Синицын. После всех разговоров о прошлом Василий вспомнил их с Еленой знакомство. Впервые они встретились на дискотеке в девяносто первом году. Им было по девятнадцать. Они сразу влюбились друг в друга и через пару лет решили пожениться. Жаль, что эта любовь длилась недолго. Сначала начались простые бытовые ссоры, затем проблемы на работе и конфликты более крупного масштаба. В итоге Василий налёг на выпивку и стал поколачивать Лену, которая всё ещё питала к нему довольно сильные чувства. Синицын стал ей изменять, но вскоре другие женщины перестали им интересоваться и из-за этого он ещё больше злился на жену. Мужчина сам не понимал почему, но считал её виноватой в этом. Теперь же он нагло пользуется её любовью и совсем не жалеет.                                     

°°°

Сергей слушал разговоры остальных. Все темы кардинально отличались друг от друга. Кто-то обсуждал любимые сериалы, кто-то ругался, а кто-то тихо решал насущные проблемы. Есенин всё думал о словах, брошенных Владой в порыве гнева и ужаса: "У каждого есть свой страх!". Сейчас же парень пытался понять, в чём заключается его страх? Он привык считать, что ничего не боится. Ни насекомых, ни животных, ни высоты, ни глубины, ни даже смерти. Вообще ничего. Но сейчас Сергей понял, что больше всего на свете боится потерять близких людей. Они были для него всем. Опорой, поддержкой, любовью. Его родители души в нём не чаяли. Баловали всяческими подарками, окружали заботой. Когда Есенину нужен был совет, он мог спокойно обратиться за ним и при этом знать, что те не скажут сыну ничего плохого, а реально помогут, если не делом, то словом. Его самой главной проблемой в жизни были отношения с другими людьми. Как ни крути, а долгих и крепких взаимоотношений он не заводил. Сергею либо надоедало, либо парень осознавал, что никто не понимает его. Не видит мир так, как видит его он. Из-за этого часто происходили конфликты, которые и приводили к разрывам. Есенин вздрогнул от резкого громкого звука в другом конце комнаты. Это был Дазай. Он уронил крышку сундука, когда пытался тихо его закрыть. — Чёрт, как всегда. Ещё и палец прибил, — он помахал рукой в воздухе в попытке унять боль. — Искал, что бы выпить. Все, кто обернулся на звук, понимающе кивнули, но не сказали ни слова. Взгляды всё ещё были устремлены на Осаму и он почти физически чувствовал их. Это ощущение Дазай ненавидел. Чужие липкие взгляды, которые следили за каждым его движением, оценивали каждое решение. Итог всегда был одним и тем же: Осаму не нравился ни одному из них. — Знаете, у меня в Японии есть очень близкий друг... На этой фразе Мори, тяжело вздохнув, закатил глаза. Эта история порядком ему поднадоела, но заткнуть Дазая сейчас он не смог бы. Всё дело в том, что парень обожал докучать всем историями о Чуе Накахаре, с которым у него были странные отношения. Огай считал их балансом между огромной любовью и лютой ненавистью. Причём положение было настолько шаткое, что в день менялось по несколько раз. — Так вот, этот самый друг как-то раз предложил мне выпить. Я конечно же согласился и он повёл меня в какое-то захолустье. Об этом месте я был осведомлён так, что хотелось обходить его стороной. Имею ввиду, выпивку подавали там невероятно паршивую. И тем не менее, этот любитель элитного алкоголя притащил меня туда. Казалось бы, что мы можем выпить действительно хорошего в баре, где в стельку пьяные мужики во всю глотку орут старомодные песни, выливая содержимое своих бакалов прямо на стол. Так ещё и вонь от них шла ужасная, будто они не мылись неделю. И что вы думаете? Этот придурок нашёл там такое шикарное вино, которое не подавали нигде. Он просто подошёл к барной стойке и сказал: "Эй, Изао, принеси то самое, которое я просил достать ещё на прошлой неделе." Когда бармен принёс его, я сомневался, что оно будет достойным, но как же я ошибся. Такого вина я не пил никогда и, наверное, больше не выпью. Дазай резко поднялся со своего места и подошёл к окну. Он долго разглядывал тёмные силуэты деревьев и чёрное, как смола, небо. Редкие звёзды то показывались на нём, то исчезали за тучами. Свет луны тускло освещал пространство между лесом и хижиной, белый снег искрился серебром. Прямо перед окном стоял человек в чёрном плаще и смотрел в глаза Осаму. Несколько минут Дазай чувствовал, будто кто-то копошится в его голове, пытаясь подчинить своей воле. Он слышал назойливые мысли о том, что люди, окружающие его, ничтожны и должны умереть. — Вы только посмотрите, у нас гости, — он, смеясь, обратился к группе. — Есть свободное место? Думаю, бедняжка замерз. Боюсь, если не откроем, он прожжёт во мне дыру своим пристальным взглядом. — Ты совсем дурак? — возмущённо спросил Слава, подходя ближе к Осаму. — Слышал о чём здесь читали? — И вы все реально думаете, что это призрак, который пришёл убить нас всех? — А тебе не кажется странным, что всё это время он просто стоит и наблюдает? Несколько секунд они смотрели ему в глаза, точнее туда, где они должны быть. Лица этого человека не было видно, оно скрылось под темнотой капюшона. Неожиданно Слава передёрнулся и, бросив быстрое: "Сейчас вернусь", вышел из хижины. Никто не успел и слова сказать, как он исчез в ночной тьме. — И что это было? — растеряно произнёс Осаму. Ответа он так и не услышал. Когда Дазай снова повернулся к окну, он увидел, как Слава что-то говорит мужчине в чёрном, подходя всё ближе. Его движения были осторожными и напряжёнными. Кох подошёл настолько близко, что расстояние между ними было не больше, чем длина руки. Он снова что-то сказал ему. Всё это время незнакомец смотрел в окно хижины, но сейчас резко повернулся к говорящему. Затем и вовсе развернулся и пошёл по направлению к лесу. Вячеслав быстро бросил взгляд на Осаму, жестами показал, что скоро вернётся и отправился за ним. Дазай всё никак не мог взять в толк, что этот человек, который пару минут назад говорил ему о том, какой этот мужик страшный, пошёл за ним же в лес. Ему стало интересно, что же такого мог сказать этот человек? — Мне кажется, он противоречит сам себе, — произнесла Агата. — Возникает вопрос: "Нахуя идти за этим чучелом в лес?", — подхватила Влада. — По нему же видно, что это маньяк, ещё и в лучшем случае. Тем более ночь, а в лесу, как известно, в это время суток всё кажется одинаковым. Так и блудануть недолго, а потом ходи его ищи, жопу морозь. — Думаю, нам не стоит ждать Вячеслава, — спокойно произнёс Фёдор и в этот момент его голос был холоднее, чем лёд. — Неизвестно когда он вернётся, а перед дорогой нужно хорошо выспаться. Спустя некоторое время все лежали на своих местах и уже были готовы ко сну. Фонарики потухли и комната заполнилась кромешной тьмой. За окном выл ветер, задувая под крышу. В хижине было ужасно холодно, поэтому пришлось укрываться всем, что только было. Лежа у входной двери, Николай сжался калачиком. Он укутался курткой, шарфом и найденным тулупом. Фёдор же обошёлся лишь курткой и старым одеялом, которое нашлось в сундуке помимо остальных вещей. Из-под щели между полом и дверью задувал ветер, принося с собой снег и оставляя прямо перед их лицами. Гоголь не спал почти всю ночь, в попытках усмирить свою дрожь. Из-за плохого кровообмена он всегда был ледяным и не переносил холод, поэтому в этот раз парню пришлось несладко. В какой-то момент он услышал тихий стук где-то неподалёку, будто закалачивают гвозди, но не обратил внимания. Когда лучи солнца стали пробиваться сквозь щель, падая на его лицо, Николаю наконец удалось заснуть. Он проснулся от оглушающего крика. На миг Гоголь подумал, что это снова кричит Влада, найдя очередного паука в этом сарае. Но, с трудом разлепив глаза, заметил Елену, стоящую около окна, с прикрытым рукой ртом и глазами полными ужаса. Быстро сообразив, что к чему, он подбежал к окну, чтобы убедиться в своих догадках. Сопоставив вчерашнее исчезновение Славы и стук, который он слышал ночью, парень понял, что же произошло. Николай подумал, что Вячеслава прибили к дереву прямо рядом с их убежищем. Почти так и было. Его прибили к деревянному кресту. Быстро выскочив на улицу, он остановился около водителя и стал рассматривать труп. Сзади к Гоголю подошёл Достоевский и тоже остановился перед объектом наблюдения. — Мне кажется, он не сопротивлялся, — ровным голосом произес Фёдор. — С чего ты это взял? — А ты посмотри, нет никак следов. Тело выглядит так, будто он умер во сне, совершенно не мучаясь. Ты же киллер, должен такое сразу замечать. — Вот именно, я – киллер, а не детектив или патологоанатом. Это не моя работа, — раздражённо ответил Николай, хотя присмотрись он получше, тоже пришёл бы к такому же выводу. Утром его мозг был заторможенным. Факт того, что он является тем, кто собирается убить Фёдора, парень не отрицал. То, что они оба знали цели друг друга, никак не заботило их. Сейчас они все были в одной лодке и, как бы не хотелось, работать вместе всё-таки придётся. — А вообще, этот вариант можно вычеркнуть сразу, — продолжил он. — Сомневаюсь, что Слава пошёл за странным человеком в лес, чтобы вздремнуть. — Да, но... Что если он знал этого человека и пытался обратиться к его рассудку, когда тот собирался убить его? Хотя, кто в таком случае это мог быть? Кого из знакомых Вячеслава могло сюда занести? И насколько он должен был быть дорогим человеком, чтобы тот не пытался себя защитить? — Может Кох сам этого хотел? Я имею ввиду, умереть. Самый важный человек в его жизни мёртв, так зачем ему мучиться одному, раз у них был уговор? — Всё это странно... — только и произнёс Фёдор. — До тебя только сейчас дошло? Помоему, странности начались ещё с нашего похода а деревню, — резко ответил Николай. — Давай его снимем. Первой проблемой, с которой они столкнулись, были гвозди. Как вытащить их без нужных инструментов? Единственное, что радовало, так это то, что гвозди не были вплотную прибиты к телу. Забиты, будто бы наскоро, только чтобы закрепить на кресте. Более того, сам крест состоял из подгнивающих, мокрых от снега досок. Несколько минут они пытались отковырять гвозди руками, но пальцы скользили от крови. — Подожди, можно попробовать вилкой, — произнёс Фёдор. На несколько секунд Николай задумался. Он мог бы сказать, что Достоевский двинулся умом, но, если всё правильно сделать, то может получиться. — Неси. Следующая проблема заключалась в выборе вилки. У Гоголя с собой её не было, у Фёдора тоже. В хижине из посуды были лишь две тарелки, алюминиевая ложка и гранёный стакан. Никто не хотел отдавать столовую принадлежность, ведь та, запачкавшись трупной кровью, автоматически становится непригодной. Сколько ни мой, самовнушение заставит тебя чувствовать этот металлический привкус. В итоге пожертвовать вилкой согласился Сергей. Гоголь и Достоевский вернулись обратно и Фёдор принялся за работу. Просунув гвоздь между зубьями вилки, парень стал аккуратно надавливать на неё. Гвоздь наконец стал отходить. Тоже самое он проделал и с остальными. Николай в это время ловил освободившиеся конечности, придерживая труп, чтобы тот не упал на Достоевского. В то время, что они занимались освобождением Славы, Мори и Дазай рыли могилу. Закончив, парни спустили труп на дно ямы. Горсти мёрзлой земли падали на безжизненное тело, скрывая его в глубине. Ни гроба, ни креста, ничего для правильного захоронения у них не было. Это беспокоило Фёдора. В его понимании, уход из жизни должен был осуществляться по всем правилам. Сейчас он мог лишь надеяться, что душа Вячеслава попадёт в Рай.                                        

°°°

Неделю назад меня лишили единственного человека, который понимал мои мысли и чувства. Непривычная для меня ненависть, целиком заполнила сознание. Всё это время я не мог смириться с этой потерей и злостью на родителей. В итоге ночью ко мне в голову пробралась мысль о том, что будет забавно посмотреть на мучения отца, когда он почувствует тоже самое. Лишение важного человека. Через несколько минут я стоял над кроватью родителей с ножом в руках и смотрел на спящую мать. Она дышала тихо и размеренно. Из окна пробивался лунный свет, освещая её лицо. Светые волосы, беспорядочно раскиданные на подушке, такого же цвета ресницы и брови, бледная кожа. Именно на неё я похож. Отец был абсолютно другим. Тёмные короткие волосы, карие глаза. Характером он так же отличался от матери. Вспыльчивый и угрюмый отец, на фоне спокойной и добродушной матери выделялся. Мой же характер отличался от их. Я был будто не из этой семьи. Рука отца мгновенно пресекла движения моей. Нож, занесённый над грудью мамы, со звоном упал на холодный пол. Отец молча оттащил меня за ухо в комнату и запер дверь. Злость снова заполнила меня до краёв. От неё из глаз хлынули солёные слёзы и, попадая в рот, оставляли свой неприятный вкус. Из-за них дышать становилось трудно, мышцы устали от постоянных содроганий. Всю ночь я провёл в истерике. Под утро мои руки были изодраны в кровь от ударов по дереву. А днём родители отвезли меня в детский дом, никому не говоря об этой ситуации. Ссадины на руках они объяснили моим падением с лестницы в подъезде. Говорить я снова перестал, поэтому не стал возражать. Мне было всё равно на происходящее вокруг. Все мои эмоции остались в той комнате, размазанные алой кровью по серой двери. Моё сознание снова закрылось от всего мира. Первые дни в детском доме прошли ужасно. Дети не хотели принимать меня. Те, кто постарше и посильнее, решили, что я вполне гожусь на роль их груши, а те, кто помладше, несмехались над моим равнодушием. Почему? Почему они смеются? Разве то, что я испытываю боль, может вызывать такой звонкий и искренний смех? Зачем они это делают? Им становится лучше от каждого удара? Через несколько месяцев я понял, что мне необходимо получить хоть каплю их детского уважения. Пришлось подлизываться, угождать, а в итоге стал лишь удобным посмешищем. Об уважении никакой речи быть не могло. Спустя год я стал пытаться вести себя более открыто с людьми. Мне приходилось общаться, шутить и эта вынужденная мера привела хоть к какому-то авторитету среди остальных детей. В душе я ненавидел их всех. На моём лице стала часто появляться улыбка, но, когда никто не видел, она скрывалась, меняясь на гримасу презрения и бесконечной злобы. В конце концов, я научился получать желаемое своим обоянием. Мне стоило улыбнуться, отпустить пару шуток и всё, что хотелось, было у меня. Всё это время мой разум отвергал доверие к людям. Загонял в самые потаённые углы и запирал на сто замков. Остуствие доверия — вот, что помогало мне двигаться вперёд. Я верил только себе и полагался лишь на себя. Покинув этот ад, будучи уже взрослым человеком, я стал добиваться успеха, опираясь на то, что обрёл в детском доме.