Еженедельный сборник Инадзумы

Утром, к приятному удивлению Томы, спящий на дешевеньком футоне Аято не растворился, как прекрасный сладкий сон. Он продолжал мерно сопеть под одеялом и, кажется, даже не сменил позы за всю ночь: проспал, поджав ноги к груди и укрывшись с головой так, что было видно только голубую макушку и черные ресницы. Во что он был одет (и одет ли вообще?) было непонятно, но обычно засыпал он в легком темно-голубом кимоно с золотыми эмблемами кипариса, подпоясанный шелковой полоской ткани, которая за ночь имела дурную тенденцию развязываться. Тома, правда, не считал эту тенденцию такой уж плохой, особенно когда он оставался спать с Господином: наутро всегда было приятно лицезреть фарфоровую кожу с множеством вкрапленных в неё родинок. Сегодня судьба не расщедрилась на такие жесты доброй воли, но в принципе Тома не расстроился. С огромным трудом поборов желание разбудить Аято крепкими объятиями и поцелуями, — совсем не хотелось отбирать драгоценные минуты отдыха и сна, тем более в такую рань, — управляющий лишь легонько коснулся губами макушки Господина и осторожно поднялся со спального места. До начала трудового дня Тома должен был еще успеть сделать небольшую зарядку, сходить до бань и привести себя в порядок, а также приготовить завтрак Господину и Госпоже Камисато. Список дел большой, времени мало — в принципе, в жизни Томы совершенно ничего не менялось. Зарождающийся рассвет медленно вползал в прохладный и мокрый от росы лес Тиндзю. Какие-то птицы щебетали в деревьях, ерзали хорьки под камнями, светящиеся цветы кланялись своими лепестками в такт ветерку. Воздух был переполнен запахом соли, тянущемся с океана. Почти каждое утро Тома проводил время тут или спускался на пляж, чтобы размять тело после сна и подготовить себя к суете дня. Несколько физических упражнений, немного бега и упражнения с копьем (иногда он брал катану для разнообразия) — на всё это не больше получаса: список дел, как правило, был очень плотно забит. Надевать на себя все свои украшения-регалии, коими являлись защита на руки — котэ, и повязки-хандатэ, было долго, шумно и очень некстати для утренней зарядки. Черное хаори и штаны-хакама, являясь отличным решением в данной ситуации, придавали Томе особый боевой настрой, да и просто чертовски хорошо на нем сидели. Длинный рукав хаори прикрывал еще одно проявление преданности Томы своему Господину — татуировка ирэдзуми на всю руку, заходившая кругом на грудь, была крайне спорным способом украшения себя и признания главе клана, но Тома находил в этом красоту и свои глубокие смыслы. Аято же, идущий поперёк традиций, в свое время поощрил желание Томы обзавестись «рукавом» в темно-синих с золотым тонах с изображениями кипариса, сакуры и цапли, и даже оплатил всю дорогостоящую процедуру из своего кармана. Правда, Тома всегда носил накладку-котэ с самурайского доспеха на этой руке и никто, кроме одного Аято, не имел ни малейшего понятия о существовании татуировки. При других людях управляющий, как правило, не обнажался и даже не снимал накладку. Трава под ногами покорно приминалась к земле, оставляя на босых ступнях холодную росу. Лес проживал свою утреннюю рутину, не обращая внимания на присутствие человека в нём. Копьё в крепких руках послушно рассекало воздух, резало и пронзало невидимые преграды. Лучше всего, конечно, Тома обращался именно с этим оружием, хотя Господин не раз устраивал с ним спарринги на катанах в обучающих целях и иногда даже водил его на импровизированное стрелковое поле, чтобы попрактиковаться в стрельбе из лука по глиняным черепкам и кувшинчикам. Аято старался развиваться сам, развивая при этом Тому: всё-таки рядом с собой он хотел видеть лучшего из лучших, вкладывая немало сил и времени в достижение этой цели. Стихийное видение внезапно затрепетало волнами в виде человеческой фигуры недалеко от Томы, а затем вспыхнуло бутоном волн из-за кучки взлетевших над парнем птиц. Охране поместья тут прогуливаться совершенно незачем, шиноби не позволили бы себе так близко подойти к нему, а случайные люди здесь — большая редкость. Мондштадец сильнее сжал копьё в руках, готовясь сделать бросок к телу, что медленно приближалось. Аято, улыбаясь, пробирался сквозь высокую траву и светящиеся цветы в своем предназначенном для сна кимоно с шелковым поясом. Ещё солнце не выползло из-за океана, а Камисато уже был доволен собой: со своими прогулками в ночной одежде и немного растрепанным видом он привел в шок и недоумение стражу, заступившую на утреннюю смену. Аято вышел из поместья практически обнаженный (что там с этого раскрашенного куска шелка да хлопка?), без охраны и сопровождения направившись в сторону леса. Шагать по влажной зелени и камням в обуви-гета, да еще и на босую ногу, было не очень удобно: то и дело деревяшки неприятно для слуха цокали по камням, а прутья травы путались в пальцах ног, обдавая утренним холодом. Рука слуги отпустила копьё, как только зеленые глаза зафиксировались на фигуре Господина, облаченного в темно-синее с золотым. Цок-цок-цок — стучит деревянная обувь по каменным ступеням. Птицы замолчали из-за присутствия шумного тела в лесу, вся живность в момент затихла. Стук гета приглушался, когда под обувью оказывалась трава. Аято, не переставая улыбаться, двигался напрямую к Томе, засветившегося ярким солнышком при виде своего Господина. Если бы у управляющего был хвост, как у генерала Ватацуми, он бы сейчас вилял этим хвостом, словно одуревший пёс, дождавшийся своего хозяина и ожидающий протянутых господских рук, чтобы вылизать их в припадке счастья. — Доброе утро, Тома, — Аято подошел максимально позволительно вплотную, завел руку за голову слуги и без лишних слов притянул его к себе, целуя провокационно, резко, глубоко и с языком. Тома был ужасно жаден до каждого поцелуя Аято: они бывали вместе нечасто, ещё меньше оставались непосредственно вдвоём и того реже позволяли себе такие поцелуи. Потому Тома, простояв буквально пару секунд в непростительном бездействии, а затем, осознав разрешение со стороны Господина, прижал того к себе, не прекращая утренний обмен любезностями в виде сплетения губ. Тело Камисато было холодным из-за утренней прохлады и отсутствия более плотной одежды, чем кимоно, отчего управляющему захотелось отдать ему всю свою одежду, свое тепло и даже кожу, если бы она была способна согреть Господина. Отстранившись так же внезапно, как и поцеловав, Камисато снова улыбнулся, заглядывая в восторженные радужки-изумруды слуги. — Господин… — Я тоже очень рад тебя видеть, Тома, — васильковые глаза опустились на приоткрытый из-под одежды торс собеседника, — тебе правда очень идёт этот комплект. — Как давно вы проснулись? Тут холодно, возьмите… — мондштадец, без лишней суеты снял с себя хаори, успевший впитать тепло разогретого тренировкой тела, и протянул его Господину, чей взгляд в очередной раз зацепился за татуированную руку. — Надень, тебе ещё возвращаться в поместье, — отказавшись от одежды, Аято протянул пальцы к татуированной части груди слуги. — Искусной рукой творится подлинное искусство. Не перестаю удивляться, — холодные пальцы очертили край татуировки, а после опустились, скользнув прохладой по прессу. — Когда проснулся? — Аято снова взглянул в зелень глаз слуги. — Когда ты одевался. Ты очень шумный, мой милый Тома, — Господин не прекращал легонько улыбаться, говоря это будничным тоном, совсем не в укор парню, а просто отвечая на вопрос. Томе ужасно хотелось ещё раз заполучить поцелуй Господина или хотя бы разрешение обнять его вновь. Хотелось получить любую возможность осознать, что Аято настоящий, и это не просто сон, суть которого в том, как Тома скучает, ужасно тоскуя без Господина, без его рук и глаз, без его запаха и его голоса. Вне перчаток пальцы Аято ощущались совсем по-другому, не так, как обычно: шершавые от долгой работы с бумагой, холодные, но такие реальные. Под куском ткани они кажутся совсем безжизненными, закрытые барьерами-перчатками от всех ощущений окружающего мира. Сейчас эти пальцы-пауки скользили по венам татуированной руки, блуждая по контурам рисунков, впечатанных в кожу. Тома ощутил запах утреннего тела своего Господина и он был готов поклясться, что именно так пахнет роскошь и стать. Не мора — для Томы мора пахнет обожженным под солнцем камнем, а холодная и выдержанная стать, выдрессированная с самых малых лет, смежная с первобытным страхом хищника. — Реши все свои дела до обеда. Что у тебя сегодня? — утренне-мягкий тон Аято совсем не сменился, изменилось лишь содержимое его слов. — Ближайшее — сделать вам с Госпожой завтрак, затем — встреча и размещение артистов из Фонтейна и Ли Юэ, а еще после этого необходимо встретить связного капитана Южного Креста: она сообщила, что Госпожа Нин Гуан хотела передать подарок на ваш день рождения. Они с Бей Доу приносят свои глубочайшие извинения за такую непозволительную задержку, связанную с… — Госпожа Нин Гуан? Это же дама сердца капитана, верно? — Аято позволяет себе перебивать Тому в моменты их тет-а-тет общения, сейчас это вполне себе допустимо. В ином случае Камисато не представляет себе ситуации, в которой может вести себя так неуважительно к собеседнику, а тем более — к своему управляющему. — Это ведь она владеет парящим в небе дворцом? — информация о подарке совсем не заинтересовала главу клана, всё равно этим будет заниматься Тома. С него самого останется только краткий осмотр полученного предмета и письмо с благодарностью. — Да, Нефритовый Дворец. Информацию относительно них с капитаном я не уточнял, слышал, что это лишь слухи. Мне узнать про их отношения? — Нет, это не моё дело. Мне бы не хотелось, чтобы кто-то так же пытался опровергнуть или подтвердить слухи касательно нас с тобой, Тома, — Аято улыбнулся и убрал прядь светлых волос монштадца за ухо. — Встреть гостей и связиста, затем мы с Аякой будем ждать тебя в имении. Сестра хочет сходить купить книг, пообщаться с людьми. Я же хочу, чтобы ты был рядом с нами на этой прогулке. — Конечно, мой Господин, — Тома поклонился, мысленно перестраивая своё расписание, чтобы успеть до обеда со всем разобраться. Учитывая еще этот разговор, придется пожертвовать минутами отведенными на личные дела, вроде небольшой задержки в банях или за завтраком. Господин улыбается и тянется за еще одним поцелуем. Он не такой напористый, не такой наглый: мягкий, нежный, успокаивающий снующие в быстром ритме мысли управляющего. Аято обхватывает лицо Томы руками, Тома же — кладет ладони на талию Господина, тянет его ближе к себе. Уши и щеки наливаются кровью, сердце угрожающе начитает клокотать в груди, дыхание рвется, как у прокаженного. Целовать этого человека, ощущать это тело в своих руках — высшее из существующих благ для Томы, скромного и тихого слуги клана Камисато. Внизу живота издевательски начинает крутить и тянуть, желая испортить момент нежности. Аято отрывается от слуги, заставая выпущенный напоследок стон наслаждения. — Пойдем, скоро солнце поднимется, ничего не успеем, — полушепотом произносит Аято во влажные губы Томы, который не особо понял, был ли это эвфемизм или речь правда шла о круглом светиле. Обсуждая дела комиссии, парни вернулись в поместье, не переставая удивлять стражу: вышедшие из леса босой Тома с копьём и Аято в тонком кимоно и гета без носок-таби, — вряд ли кто-то из предыдущих глав клана Камисато мог позволить себе такую фривольность. Самураи, имеющие определённый негативный настрой в отношении управляющего, были уверены, что это всё его дурное влияние на Господина. Утренняя прогулка старшего Камисато и Томы спровоцировала новую волну слухов внутри поместья и за его пределами.