Еженедельный сборник Инадзумы

Когда тело с глухим звуком падает на мокрый песок, Тома готов поклясться, что у Аято светятся глаза. Зрачки блестят двумя крошечными немигающими точками с белоснежным отблеском. Харан Цукисиро с шипением опускается в невидимые ножны, чтобы через секунду вспыхнуть искрами и исчезнуть. Дождь размывает следы крови на бледной щеке главы клана, в красных пятнах и его белоснежный костюм. Тома знает, что это не его кровь — то демоническое нечто, которое в обычные дни зовёт себя Камисато Аято, не ранено и даже не может допустить такого исхода. Существо снимает с себя промокший и запятнанный фрак, вытирает тканью оставшуюся на лице кровь и бросает одежду к мертвым телам. Рядом оказываются его же перчатки. — Приберись здесь, — Тома знал, что сегодня прозвучит эта фраза, он был морально и физически к этому готов. Сжигание тел вызывало у парня чуть меньше отвращения, чем расчленение их для предания воде и рыбам. — Да, мой Господин, — мондштадтец склоняет голову перед демоном, который в солнечные дни зовётся Камисато Аято. Он не смотрит Господину в глаза, которые не прекращают мерцать льдом: в груди управляющего и без того копошится червивый клубок страха, посеянный там еще очень давно. Океан бесится, словно разъяренный зверь во время охоты: ветер холодными бритвами пробирается под одежду, хлыщет по коже кнутом; волны разбиваются о скалы и друг о друга, взрываясь пеной в воздухе. Сейчас Тома сомневается, что шторм вызван скверной погодой Инадзумы, а не злобой и дурным настроением обладателя гидро глаза бога. Демон, не произнеся больше ни слова, растворился в шуме дождя, оставив в напоминание о своём существовании лишь следы на песке, которые через некоторое время тоже канули в лету. Тома стащил трупы в ближайшую к пляжу пещеру, где было более-менее сухо. За оставшиеся пятна крови на берегу он не переживал: вода с неба лилась сумасшедшим потоком, слизывая и размывая все, что пропитало песчинки. Тела горят долго и с неприятным запахом. По крайней мере, от огня становилось тепло, можно было согреться и высушить свою одежду, которая уже успела впитать в себя запах горелого. Отмываться от этой прогорклой вони он будет ровно два дня — это уже заученная последовательность использования чистящих средств. А вот от чувства отвращения он пытается очиститься до сих пор, с самого первого «Приберись здесь» в его жизни. «Интересно, видит ли Саю это сейчас? Как часто она избавляется от людей?» — Тома подумал о малышке-ниндзя, пытаясь представить, сколько отрядов сюмацубан сейчас патрулируют пляж и прилегающие к нему окрестности. «Сколько же крови на лезвии Харан Цукисиро?» Мондшатдец сидит на камне перед костром, в котором уже догорел фрак Аято и сейчас обугливались тела. Пламя искрами тянулось к обладателю пиро глаза бога, как к своему родному существу. Однажды Тома уже видел отблеск этого демонического существа внутри главы клана. Правда, тогда он был уверен, что ему всего лишь показалось, потому что глаза лишь на секунду вспыхнули искрами, тут же потухшие во тьме ночи. В тот момент руки Господина сжимали шею слуги с явным намерением прекратить жизнь, бьющую ключом в молодом теле. Вспышка гнева длиною в мгновение сменилась испугом с горьким привкусом сожаления за содеянное. Пальцы метнулись с горла на щеки, побледневшее от асфиксии лицо тут же было покрыто поцелуями раскаяния, прерываемыми словами с просьбой простить его. Тома никогда не обижался за тот случай. Он помнил, что в тот день Аято не смог отстоять важный вопрос относительно авторитета отца при Сёгунате и это выбило его из колеи. Камисато, не привыкший проигрывать, был морально подавлен, он просто не знал как мириться с неудачей. Всегда спокойное лицо изредка передёргивалось нервным тиком, предвещающим выплеск злобы и отчаяния. И в итоге эта попытка заглушить всю эту бурю эмоций выразилась в секундном порыве агрессии рядом с близким человеком, который никогда в жизни не заслуживал подобного к себе отношения. Тома практически был рад потрескиванию дерева в огне, но помимо дров в пламени тлели некогда живые люди. В словах Аято о том, что подобные приступы агрессии больше никогда не повторятся, мондштадтец не сомневался ни на йоту. Это было секундное помутнение всегда трезвого и чистого разума, который продумывает ходы развития событий на неприлично большое количество шагов вперед в различных измерениях. Для этого человека были свойственны холодный расчет и выгода, нежели слепая жажда мести и убийств. Тома вырос вместе с Камисато и потому знал его, как никого другого. Всю свою сознательную жизнь он наблюдал за всеми ментальными и физическими метаморфозами будущего главы клана. Когда они были намного младше, а юного чужеземца только-только приняли в поместье в качестве помощника тогда еще молодой экономки Фуруты, Аято был первым, кто серьезно отнёсся к мальчику. Будущий глава клана украдкой наблюдал, отвлекаясь от уроков, как этот неуклюжий, но очень целеустремленный юноша бегал с тряпкой, натирая полы и набивая всё новые шишки при падениях. Когда выпадала редкая возможность сбежать от взрослых и работы, мальчишки прятались в лесу или под скалами и рассказывали друг другу истории о своих странах, делились своими мечтами и какими-нибудь ситуациями из жизни. Совсем маленькой Аяке редко разрешали гулять с мальчиками, считая, что дама не должна проводить столько времени в компании парней, пускай даже еще столь юных. Но иногда хитрая малышка всё-таки сбегала к брату и их слуге, чтобы послушать рассказы Томы о гигантских башнях, которые крутятся на ветру и делают муку для хлеба и булочек или о светящихся цветах, растущих в лесу, в котором очень много фиолетовых ягод, вечно прилипающих к волчьим шкурам. Больше всего малышка любила слушать о вольном Архонте Барбатосе и его верном драконе, который был настолько большой, что закрывал собой небо, а крылья его могли сдуть целый город. Камисато же рассказывал Томе о ловких и пронырливых бакэ-дануки, снующих в лесах и ворующих бесхозные вещички; о подвигах великого Электро Архонта Аято мог болтать часами, в подробностях рассказывая и про Громовую Птицу, и про Великого Змея. Мондштадец, с присущей ребенку любовью ко всему сверхъестественному, впитывал в себя каждое слово своего Господина, в голове представляя разверзнутое нутро пурпурной терры, в которую электро Воительница низвергает мифическое пресмыкающееся. А потом дети, пряча улыбки и не сожалея о проведенном вместе времени, выслушивали лепетания взрослых относительно того, что нельзя покидать пределы Имения. Тома с особым трепетом в сердце вспоминает те моменты, когда брат и сестра были детьми, над которыми еще не пошутил безжалостный рок. Тогда они проживали настоящее беззаботное детство как им и было положено в их возрасте. Еще Тома помнит день смерти отца Аято и Аяки. Тогда он не видел брата и сестру весь день, потому что ему не разрешили присутствовать на церемонии и даже покидать свои покои: в имении было много высокопоставленных людей, перед которыми нельзя было показываться. Томе было очень грустно, потому что он полюбил семейство Камисато, которое его радушно приняло, и мальчик во второй раз в своей жизни переживал потерю отца. А ночью к нему в комнату пробрался новый юный глава клана Камисато. Аято был нетипично для ребёнка холоден и безэмоционален ровно до той секунды, пока Тома, — этот маленький солнечный мальчик, знавший не понаслышке о потере родителей, — ему не улыбнулся. До самого утра Камисато рыдал, уткнувшись в худощавые юношеские колени, пока силы и влага в теле совсем его не покинули. Тома сохранил и эту ночь в своей памяти: это был первый надлом в характере его господина, в последствии ставшего главой сильного клана, комиссаром комиссии Ясиро, в чьем авторитете и преданности Сёгуну никто и никогда больше не сомневался. С малых лет мондштадтец оставался верен Камисато. Даже когда Аято дал ему выбор уйти, ожидая самые тёмные времена для них всех, Тома не ушел. Его верность была щедро награждена Пиро Архонтом, но самым главным дарованием судьбы стала любовь брата и сестры. Томе сложно представить, через что пришлось им двоим, — но в большей степени Аято, — пройти на пути к их нынешней жизни. На плечах блондина лежала ответственность в виде порядка и уюта в поместье, внутри семьи и комиссии, а всё то, чтобы было вне этих компетенций, Томы не касалось. Потому он старался не думать, что могло происходить в голове у Аято: та мясорубка событий и людей явно оставила на парне след, такое не стирается из памяти, как плохой сон. Иногда в речах Аято мелькала толика жестокости и какого-то безумия, мгновенно камуфлируемая улыбкой. Нарочно в эту душевную червоточину управляющий никогда не лез, хотя ни за чтобы не отказал в просьбе выслушать Господина и помочь ему. Чтобы ни случилось, слуга всегда будет рядом и сделает всё, что ему скажут: будь то дегустация очередного странного напитка или же избавление от неугодных господину тел. Находясь рядом с Камисато, всегда щедрый на выражение эмоций мондштадтец ощущал выдрессированное внешнее спокойствие брата и сестры. Кто знал, что за бури и ураганы беснуются внутри у этих людей? Даже при Томе они оба держали себя в узде строгости по отношению к своим переживаниям, хотя, конечно, приоткрывались ему больше, чем кому-либо. Аято подпускал блондина к себе особенно близко: проторенная дорожка вела и в душу, и в постель. И если для первого Тома находил логичные объяснения (они всё-таки с самого детства вместе, росли плечом к плечу и втроем прошли через очень многое), то второй момент все ещё вызывал у него очень много вопросов. Озвучивать вслух их совсем не хотелось, потому как слуга переживал, что подобными действиями спугнет или заденет Господина. Тома искренне и всем своим сердцем любил его и восхищался этим человеком, позволявшим себя целовать во все свои родинки. Им особенно нравилось проводить время вместе, заполнять совместные часы полезным досугом (тренировки, прогулки, шахматы, дебаты и прочее), наполняя каждый день смущением Томы, под конец суток перераставшем в их общую страсть. Аято находил тысячу и одну возможность, чтобы прилюдно довести до красных ушей и щёк своего слугу, который не мог и не хотел грубо отвечать на флирт. Сквозь шипение дождя раздался писк сойки. Писк. Пауза. Писк. Пауза. Писк. Еще одна пауза, более долгая, чем предыдущие. Писк. Тишина. Сюмацубан давали Томе понять, что ему стоит уходить и дальнейшей судьбой пламени и тел займутся они. Как только блондин вышел из пещеры, холодная небесная вода снова просочилась за шиворот, неприятно стекая по лопаткам ниже по спине. На улице стояла глухая ночь, шепелявящая дождем. Первым, что увидел Тома, переступив порог поместья, была леденящая паника в глазах спокойной на вид Аяки, которая сидела перед столиком на террасе. Значит, ниндзя дали знак уходить не просто так. — Он запретил заходить к нему, послал за тобой, — тихо произнесла младшая Камисато, прикрывая веером губы, когда Тома оказался рядом. Произошло что-то страшное, но об этом чём-то никто не должен был узнать. Дело касалось только их троих и скорее всего Аяка была затянута в это случайно. Девушка почувствовала запах костра и обугленного мяса, которым тянуло от управляющего, но ничего не сказала — это её не касалось. Тома поклонился Госпоже и уже собирался идти в сторону покоев Господина, как маленькая ладонь легла поверх накладки-котэ слуги. — Помоги ему. Я распоряжусь, чтобы никого не было в том крыле, — на то, что Аяка была напугана, намекала лишь легкая дрожь в пальцах, сжавшихся на руке управляющего. Муштра своих эмоций с малых лет давала о себе знать. Покои Аято были наполнены глухой тьмой, хотя обычно здесь не гас свет до самого утра. Тома щелкнул пальцами, воспламеняя только один фитиль восковой свечи, чтобы хоть немного разглядеть происходящее в комнате. Воздух был холодный и сырой, пугающе схожий с кладбищенским. Из-за расписной длинной ширмы, отделявшей кровать от рабочего стола, с большими паузами раздавался сдавленный и тяжелый, редко булькающий хрип, точно древнее чудовище устроило здесь привал и храпом сотрясало всё вокруг. На полу заместо указательных знаков до спального места валялась мокрая и пуще прежнего испачканная кровью одежда главы комиссии. Сколько часов прошло с той их разлуки на пляже Тома точно не знал: полчаса? Час? Больше ли, меньше ли? Коротая время наедине со своими мыслями и пламенем, пожирающим плоть, управляющий потерял счет часам. На неприлично большой для одного человека кровати хрипело нечто мокрое, окровавленное и очень слабое. — Тома… За ширмой управляющий нашел лишь две белые точки глаз, пытающиеся остановиться на его фигуре, но то и дело оказывающими накрытыми веками. Вероятно, за время их разлуки та дьявольская сущность, что обычно, целуя Тому, называла себя Камисато Аято, успела наведаться к еще нескольким несчастным душам, забрав их жизни. — Ох, Семеро… — раздался шёпот Томы из темноты. Вид Аято был очень удручающим и откровенно пугающим. Теперь это был обычный человек, не имеющий ничего общего с чем-либо сверхъестественным, и в повседневной жизни занимавший должность комиссара комиссии Ясиро. Истратив последние силы на то, чтобы снять с себя насквозь промокшую одежду, нагой парень пытался кутаться в ткани постели, изнемогая от физического и ментального истощения. Выпускать на волю демона, помогающего решить дела комиссии Ясиро и клана Камисато, было запредельно энергозатратно. — Холодно… — в момент произношения этого слова, Тома уже стоял рядом с Господином, окукливая холодное обнаженное тело в простыни и одеяла. Тома зажигает все свечи одним щелчком пальцев, наполняя помещение мягким теплым светом и возвращая ему привычный уютный вид. Тома скидывает их с господином мокрые одежды в одну кучу подальше от кровати, облачая Аято и себя в сухие кимоно и надевая на ледяные ноги Господина носки-таби. Тома старается нагреть кровать, помещение и себя, пока Аято силится удержать в руке пиалу с чаем. Слуга стирает все пятна чужой крови с обмякшего тела господина. Аято терпеливо ждет свой горячий мисо-суп и хрипит в ответ на каждое действие. Всё это время Тома молчит, сохраняя спокойствие и выполняя все действия как можно скорее, точно мать, спасающая своё дитя. Он даже не замечает, что в какой-то момент глаза Аято перестают блестеть, наполняясь привычным фиалковым цветом. По телу постепенно начинает распространяться тепло, сытость и самое главное — жизнь. — Спасибо, Тома, — наконец-то тишина, ранее прерываемая лишь звуками суеты и хрипов, нарушается голосом Аято, который уже вполне энергично доедал свою тарелку супа. Конечности отогрелись и начали подчиняться приказам головы, а сил накопилось достаточно, чтобы растянуть легкую улыбку на тонких губах. — Мой Господин, вам лучше? На деревянный поднос, лежавший на уже чистых простынях, громко опускается посуда, где ранее была горячая живительная пища, ныне уже вся вылаканная до самой последней капли. Кажется, он никогда в жизни с таким аппетитом не ел суп, как в эту ночь. Раскрасневшийся от жара и еды Аято, кутанный в несколько покрывал и кимоно, сидел на краю кровати, довольно улыбаясь, и наслаждался тёплыми руками Томы, которые грели ступни господина под пледом, покрывавшим колени парня. — Я хотел бы сказать, что мои тело и разум будто бы переродились после сегодня, — Аято вытянул руку, аккуратно касаясь щеки Томы, что сидел подле кровати и смотрел снизу вверх, — но чтобы переродиться, необходимо умереть. Беря в расчёт ваши с Аякой старания и мое бессмертное стремление вас защитить, я не могу позволить себе ни смерть, ни таких фраз. Потому я просто скажу: да, мой милый Тома, мне намного лучше. Учитывая то, что у Камисато появились силы на формулирование характерных для него высокопарных речей с несколькими смыслами и причудливыми оборотами, он действительно приходил в себя. В глазах цвета травы наку начинала читаться ясность ума. — Для меня было бы высшей степенью радости и спасением, если бы ты остался этой ночью со мной, чтобы поддерживать тепло. К утру я должен восстановить свой рабочий настрой: вся из ряда вон ситуация, произошедшая сегодня, была последствием разногласий между мной и некоторыми представителями Торговой Гильдии. С утра же у нас будет очередное заседание, на котором теперь точно никто не будет ставить мои слова под сомнения, — по довольному голосу Господина было понятно, что его цель оправдывает его методы применения тех или иных средств. — Чтобы с утра твёрдо стоять на ногах, ты необходим мне сейчас, — отогревшиеся пальцы касались улыбающихся губ блондина, что с восхищением и любовью смотрел на комиссара. На сердце мондштадтца становилось легче: каких-то полчаса назад пред его взором предстала полумертвая химера, явившаяся из мира духов и извивавшаяся в боли и муках, а теперь его гладил его любимый комиссар, пышущий жизнью и силой. В его венах текла жажда власти и мощи, желание справедливости, которую он легко мог извернуть под нужным ему углом. Дай судьба Камисато шанс, он сверг бы самого Сёгуна и выкроил из руин войны свою Империю, Нацию Развития. Однако, либо сам Аято этого не желал, либо варианты свержения только начинали зарождаться в его голове, но в данный момент времени Камисато Аято сидел на кровати, опутанный одеялами, и заглядывал глубже в глаза своему любовнику, собираясь сказать, какой вкусный был суп. — Конечно, Господин, я останусь с вами. — Управляющий был рад тому, что парня совсем не смущает запах костра, которым от Томы буквально несло. Комиссару хотелось притянуть самое тёплое во всем мире создание к себе и без слов передать ему всю благодарность, которая скопилась в груди за долгое время. — Принести вам ещё чаю? — Если только с молоком данго, — Аято слегка усмехнулся: конечно же, они с Томой выпьют этот напиток вместе, как делали это всегда. Он знал, что слуга хоть и будет возмущаться на экстравагантное сочетание вкусов, но никогда не откажет ему в пробе, потому что прекрасно понимал мотив его действий и желаний. — До утра осталось совсем мало времени, Господин, вам надо поспать. Свечи были затушены и покои снова погрузились во мрак. Перед тем как лечь рядом с комиссаром, Тома проверил температуру его ног и, убедившись, в том, что Аято больше не мёрзнет, устроился на господской подушке. Спать тут было намного удобней, чем на своём футоне, но управляющий никогда не жаловался и довольствовался своим скромным бытом. Необходимость отвечать на фразу о важности сна Аято стоически проигнорировал, а заместо ответа притянул к себе Тому за шею, раскрывая его губы языком. Горячее тело нависло над комиссаром, вклиниваясь между ног. — Я только напомню, что час назад Вы, возможно, чуть не погибли, — чтобы произнести эту фразу, Томе пришлось оторваться от губ любовника, получив в ответ на это действие недовольный выдох. — Замолчи, — шикнул Аято, притягивая блондина к себе обратно и глубоко целуя. Осознание власти над слугой снова брало вверх и придавало прилив не только сил, но и возбуждения. Когда он уже был готов рухнуть в долгожданный сон, Аято был готов поклясться, что пиро глаз бога, лежавший на полу в куче мокрой и окровавленной одежды, светится так же ярко, как и в тот день, когда Тома был им награждён за свою пламенную преданность клану Камисато.