И я разожгу твоё сердце подобно весне

1945

      Холодный ветер со свистом задувал в окна, где не было стекол. Противный, сильный дождь бил тяжёлыми каплями по крыше, чудом уцелевшей после прилёта вражеского снаряда. Лондонский паб был почти разрушен: некоторые стены просто обвалились, в местах, где некогда были окна, остались лишь зияющие дыры, а столы, за которыми некогда собирался народ, были разбиты в щепки.       Но некоторые сохранились — даже пара стульев осталась. Но здесь будто побывала сама смерть, уничтожившая всё на своём пути. Унёсшая так много жизней дорогих людей. Стив не знал, почему пришёл в это место. Оно… оно словно было так же искалечено, как и его душа.       На улице бушевал февральский ливень — и лучше бы была простая метель. Но природа лила слёзы вместе с тысячами людей, потерявшими кого-то, заливала ещё заснеженные улицы водой, которая наутро превратится в лёд. А по весне растает. Только бы эта весна наступила.       На весьма целом столе стояла начатая бутылка виски и стакан, который до прихода Стива лежал на полу у барной стойки. Он пил порция за порцией, не чувствуя желанного опьянения, в котором так хотелось забыться. Только горький вкус, остававшийся на языке, да привкус солёных слёз, что изредка попадали на губы.       Стив потерял счёт времени. Он не знал, сколько находился здесь. Час… два?.. Быть может, и вечность прошла. Настенные часы больше не щёлкали — они остались где-то в пыльном углу с разбитым циферблатом. Как и другие вещи в этом Богом покинутом месте. А ведь в городе их ещё столько осталось. Сколько людей лишились жилья, семьи и даже своей жизни.       Ещё вчера у Стива было всё, несмотря на войну, поглотившую мир. Но с наступлением сегодняшней ночи он осознал, что потерял самое дорогое, что только имел. Дом его остался в Бруклине, остался в прошлой жизни, от которой он осознанно сбежал. Сбежал на фронт, толком ничего не зная о войне, о потерях и жажде жить. О воле случая, по которой и выживают солдаты в самых немыслимых ситуациях.       Стив был реалистом, в отличие от Баки. Тот всегда старался сохранять оптимистичный настрой даже тогда, когда хотелось плакать, просто выть в подушку от бессилия и собственной беспомощности. А если горькие слёзы и настигали — он был рядом. Не осуждал за проявление эмоций, которые свойственны любому человеку. Не упрекал. Лишь дарил тёплые объятия, в которых вся грусть уходила на задний план.       Слёзы привычно катились по бледным, чуть впалым от недостатка еды щекам, но утешения не было. Стив даже напиться из-за сыворотки не мог. И сейчас он впервые возненавидел Эрскина. Возненавидел себя за то, что, будучи таким идеальным, не справился со своей главной задачей — оберегать. Не сберёг Баки, не дотянулся всего на несколько дюймов.       Что позволил тому упасть в ледяную бездну, забрав душу Стива с собой.       Стив толком не помнил дорогу до Лондона. Лишь отрывки воспоминаний отложились в голове, перемешались между собой так, что становилось невероятно сложно отличить, где реальность, а где больные фантазии и галлюцинации. Время тянулось как патока, задымлённая едким туманом отрешённости. Он слышал слова, что были адресованы ему, но не вслушивался. Изредка кивал в ответ, только его внимание было далеко не здесь. Часть Стива осталась там, в Альпах, в горном ущелье, которое теперь не раз будет являться в кошмарах.       Накануне злосчастного дня Стив не ощущал привычного покоя. Сердце билось слишком быстро, словно он пробежал добрых несколько миль, а не просто встал из-за стола. Вечером накатило плохое предчувствие, такое, что вмиг воздуха стало мало. Стив поделился своими мыслями с Баки, но тот лишь посмеялся, сказав, что Стив чересчур драматизирует и предчувствия — это бред.       Только вот всё оказалось иначе. В противном случае, Стив не сидел бы сейчас здесь, в пабе, каждый раз вздрагивая от особо сильных порывов ветра, которые, казалось, норовят влезть под кожу, поселиться холодом внутри.       Сил вернуться в штаб не было. Дорога довольно долгая, а погода неблагоприятная. Но главной причиной были люди, которые окружат Стива тотчас, как он зайдёт на порог. Он не хотел никого видеть, ни с кем говорить. Буря в душе чуть поутихла после того, как Стив разрушил оставшуюся мебель, срывая голос от безысходности и тупой боли где-то за грудиной.       В штабе всё напоминало о Баки. Его шарф, забытый прошлым вечером у Стива в комнате; не застеленная кровать, ведь Баки ленился делать это каждое утро и порой полагался на случай, который убережёт его от проверки жилых помещений. На столе лежали бумаги, которые Баки так и не успел проверить, ведь предпочёл общество Стива скучной бумажной работе.       Стакан с лязгом упал на пол, разбившись на мелкие осколки. Стив в попытках сделать вдох лишь почувствовал, как лёгкие воспылали огнём. Словно давно забытая астма вернулась. Только это была далеко не она. Стиву кричать хотелось от безысходности, от несправедливости этой жизни. От своей беспомощности и бесполезности. Ведь всё из-за него.       Старая дверь со скрипом открылась, впуская порцию ледяного воздуха вперемешку с мелкими каплями дождя. Нет погоды хуже, чем дождь в феврале. Шаги заглушали свист ветра и непрекращающийся шум ливня. Стив даже не обернулся на чужое присутствие, ему было ни к чему. Только судорожно провёл рукавами по лицу, отирая мокрые щёки.       Тяжёлый стул с грохотом опустился рядом с ним, и тогда Стив поднял глаза. Было очень непривычно видеть Пегги без макияжа и укладки, с которой она появлялась в штабе каждый раз. Сейчас она выглядела, как простая девушка, а не агент секретной организации. В тёмных глазах застыло выражение, которое Стив почти не мог разгадать, ведь сам смотрел так же.       Это было сожаление.       Он ждал, когда Пегги заговорит. Ведь за этим же она пришла сюда. Со словами утешения, которые сделают только хуже. Или соболезнующими взглядами. Стив ненавидел жалость, особенно в таких ситуациях. От подобного хотелось реветь всё сильнее, а это уже заслуживало жалости. Ведь он должен быть идеальным во всём, тем более в проявлении эмоций.       Вместо слов Пегги встала и невесть откуда принесла два стакана. Те осколки, что остались на полу после яростного порыва Стива, тот убрал подальше, сдвинув ногой. В привычный уже фоновый шум добавился плеск льющегося виски.       — Выпьем? — тихо спросила она, поднимая свой стакан. Стив кивнул и чокнулся с ней, опрокидывая в себя порцию крепкого алкоголя. И снова ничего, кроме терпкого вкуса. Так и пить невозможно, всё словно теряло краски. Алкоголь казался противным, горьким. Таким, что тошнило от одного только запаха. Но Стив пил.       — Ты ведь знаешь, что это не действует на меня? — Стив шмыгнул носом и налил в стаканы ещё.       — Догадывалась, — Пегги не остановила его, даже когда Стив налил почти половину. У неё сегодня выходной, никто не станет искать, если она решит задержаться по личным делам. — Пьёшь ради вкуса?       — Не теряю надежду, что всё-таки однажды сработает, — его голос звучал неузнаваемо сипло. — А вкус отвратительный. Раньше казалось, что это лучший напиток, да и напивался я за пару глотков. Баки потом всегда разгребал последствия таких попоек.       Стив замолчал, прикусив язык. В его планы не входило заводить разговор с Пегги о Баки, только не сейчас. Но сказанного не вернёшь. И Стив чувствовал, что несмотря на все протесты в голове о том, что ему сейчас никто не нужен, ему надо выговориться. Вплоть до поплакать на плече, просто чтобы стало легче. Война не сделала его чёрствым, как предупреждали многие ещё в тренировочном лагере. Она, наоборот, оголила чувства и эмоции, сделала его более уязвимым.       — Мне жаль, Стив, — прошептала Пегги, разбавляя давящую тишину голосом. — Баки был хорошим парнем.       — Не стоит, — мягко ответил Стив, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Уж ты-то точно его таким не считала. Вы каждый раз чуть ли не дрались на ровном месте.       — У меня разногласия почти со всеми, — не согласилась Пегги. — Я просто поначалу…       — Ревновала? — предположил Стив.       — В общем да, но недолго, так, в самом начале.       — Кого к кому же?       — Пожалуй, это обсуждать не стоит, — Пегги сделала глоток виски. — А потом увидела, как он смотрел на тебя, Стив. И шансов не было ни у меня, ни у кого-то другого.       — Так ты всё знала? — Стив тяжело выдохнул.       — Давно, уже очень давно, — призналась она. — Иногда наблюдательность и до такого доводит. И ты… ты выглядел таким счастливым.       — И почему же ты никому ничего не доложила?       — Стив, война — не место разбираться, кто с кем спит, — Пегги посмотрела на Стива словно с упрёком за то, что он посчитал, будто она станет осуждать его. — Вас повели бы под трибунал. За тебя бы ещё вступились, ты ведь Капитан Америка, великий герой. А вот за Барнса я бы не была столь уверена. Он простой сержант в твоей команде. Вряд ли кроме тебя и приближённых людей кто-то ещё сказал бы слово в его пользу. А ты ведь и сам знаешь, что бывает после трибунала, особенно по такой причине.       — Знаю, конечно, знаю. Но и я никакой не герой, — буркнул Стив. — Какой из меня герой и идеал нации, если я не спас жизнь человеку, которого любил больше всего на свете? — он повышал голос с каждым сказанным словом, в конце почти перейдя на сиплый крик. — Если бы… если бы только был шанс всё исправить, повернуть время вспять… я отдал бы всё, Пегги, всё.       — Это не твоя вина, — Пегги накрыла холодные пальцы Стива своей рукой. Почти так же, как это обычно делал Баки. — Не вини себя в том, чего не мог сделать.       — Но я мог! Тебя там не было, ты не знаешь, как это было.       Предательские слёзы вновь покатились по щекам. Стив закрыл глаза, делая глубокий вдох в попытке успокоиться, сдержаться. Но память, словно издеваясь, подкидывала картинки воспоминаний, которые напрямую были связаны с Баки. Лето тридцать пятого и день рождения на крыше, краденые абрикосы в детстве. Баки был в его жизни всегда, он словно въелся под кожу, оставив там свой след. И теперь, когда от него остались лишь воспоминания, Стив мог только беспомощно сидеть в разрушенном пабе и лить горькие слёзы.       В один момент он почувствовал, как его несмело притянули ближе. Расслабленное и измученное душевными терзаниями тело поддалось, падая в предоставленные объятия. Пегги пришлось слегка развернуться, чтобы обхватить руками крепкую спину Стива, ощущая тепло. Стив не сопротивлялся. Лишь прильнул навстречу, принимая ласку, и не сдерживал себя. Плакал, чувствуя, что и его плечо намокает от девичьих слёз. Баки не был Пегги так дорог, как мог бы, но она разделяла грусть вместе со Стивом. Тихо рассказывала о том, как потеряла любимого мужчину, за которого собиралась замуж до войны. Периодически делала паузы, словно собираясь с силами открыть эту часть души Стиву.       Пегги не хуже Стива знала, как тяжело терять любимых. И сейчас полностью разделяла горе того, проживая его как своё собственное.       Ливень всё бил по крыше. А внутри разрушенного паба находились две искалеченные жизнью души, нуждающиеся друг в друге сейчас.

***

      Поза для сна, которого почти всю ночь было ни в одном глазу, оказалась крайне неудобной. Стив и не думал, что у него теперь может что-то болеть, но спина ощутимо колола при каждом неосторожном движении. Только эта боль не угнетала, нет. Она дарила странное, почти сумасшедшее наслаждение, возвращала в реальность от назойливых мыслей.       Стив не был мазохистом. Хотя, учитывая то, как часто он раньше влезал в драки, с этим можно было поспорить. Баки, будь он здесь, точно поспорил бы! Но его нет — больше нет и никогда не будет. Смириться и забыть никогда не получится, Стив знал это. Знал давно, ещё до недавних событий. Потому что Баки совсем не такой. Ни забыть, ни стереть из памяти его глаза, всегда смотрящие так честно и открыто, словно Стив был его личным солнцем. Улыбку и жесты, тёплые слова, которых сейчас не хватало особенно остро.       Он вновь присел на кровать, схватившись за голову. Пружинистый каркас жалобно скрипнул, прогибаясь под немалым весом Стива. И этот звук наполнил тишину раннего утра, где было лишь тяжёлое, почти хриплое дыхание Стива, который впервые в жизни был не в силах перебороть себя. Не мог встать и заставить себя надеть форму, вновь застегнуть все эти пуговицы, которые Баки за время их отношений научился расстёгивать за считанные секунды. Отношений… Стив считал, что это слово чуждо, словно оно совсем не подходит для описания того, что было между ними. Отношения могут быть с заморскими девчонками, которые с нетерпением ждут солдат с фронта. Но никак не с лучшим другом.       Стив всегда знал, что он любил Баки. И всегда будет любить. Особенно теперь.       Солнце только-только освещало линию горизонта, и небо не спеша становилось из иссиня-чёрного светлее и светлее. Словно опытный художник подмешивал белила, окрашивая небосвод в причудливые оттенки. Из окна небольшой комнатушки, в которой жил Стив, пока находился в штабе СНР, рассвета видно не было — единственное окно выходило на запад. Но на рассвет смотреть и не нужно, достаточно лишь глотнуть свежего утреннего воздуха, чтобы понять — скоро поднимется солнце.       Привычка просыпаться до восхода присутствовала в жизни Стива почти всегда. Сперва школа находилась далеко от дома, а деньги, что Сара давала на проезд, Стив принципиально не тратил. Собирал, чтобы потом купить что-то полезное в дом, порадовать маму за всё, что она делала для него. После смерти Сары его просто долго мучила бессонница. Стив мог часами ворочаться в кровати, переворачиваясь с одного бока на другой, пока Баки мирно спал на соседней стороне кровати, едва слышно посапывая. Тогда Стив бросал безуспешные попытки уснуть и поворачивался лицом к Баки, скользил взглядом по родным чертам, подмечал, насколько безмятежно выглядел он тогда. Поутру это казалось жутким — и как хорошо, что Баки не знал о ночных разглядываниях.       А потом, после сыворотки, Стиву стало хватать и около четырёх часов сна для хорошего самочувствия на следующий день. Вот и вышло, что ранний подъём — это лишь привычка, выработанная годами.       Полковник назначил сверхурочную увольнительную на пару дней, потому что он тоже человек и прекрасно видел состояние Стива, когда Коммандос только-только прибыли в Лондон. После детального отчёта Дугана — Стив тихо попросил того подсобить, ведь сам не был уверен в своих силах рассказать всё правильно, — Филлипс окончательно понял причину, по которой на Стиве не было лица.       Но совсем ничего не делать он тоже не мог — оставаться наедине со своими мыслями было наихудшим вариантом на данный момент. Стив имел право отдыхать, ведь увольнительная изредка приравнивалась к отпуску, пусть вышестоящие чины так не считали. Некоторые обязанности выполнять он должен, но в остальном его руки были развязаны.       Только вот не хотелось ничего. Ни есть, ни пить, ни заполнять бесконечное количество бумаг. В кружке, стоящей на его столе, был давно остывший вчерашний кофе, который Стив допил залпом, даже не поморщившись от дрянного привкуса. Конверты и папки лежали аккуратными стопками, так, что и придраться ни к чему.       Скрипнув дверью, Стив тихо вышел из комнаты, стараясь оставить нагнетающую атмосферу в комнате, запереть на все замки. Чтобы за день не пролилось ни одной слезинки, чтобы выправка была идеальной, как должен был быть он сам. И всё только для того, чтобы вечером вернуться и вновь почувствовать боль в душе. Нет, она никуда и не уходила, не пропадала ни на минуту. Притуплялась заботами и другими мыслями, даже самыми глупыми. Но Стив давал им волю. Только бы вновь не думать, не думать ни о чём гнетущем.       На кухне ещё никого не было. Лишь аккуратно расставленная посуда со вчерашнего вечера. Солдатам позволялось заходить сюда либо рано утром, либо очень поздно вечером, когда не было поваров. Каждый мог приготовить себе чай или горький кофе, от которого аж зубы сводило. За это стоило уважать СНР — они хоть что-то делают для своих людей.       Хотя, по сути, Стив никогда и не был на настоящем фронте. Не воевал ротой, не валялся в грязных окопах, спасаясь от снарядов. Не полагался на случай, который сопровождал каждого солдата на войне. Он плясал на сценах Америки и прифронтовых городов Европы, пока остальные клали жизни за мир и победу. А потом ему повезло спасти сто седьмой полк, спасти Баки, ради которого он и отправился в пекло.       Стив не видел той стороны войны, что была у простых солдат. У обычных рядовых, которым приходилось чутко дремать в бараках и укрываться в блиндажах. Он имел возможность спать на кровати во вполне безопасном месте, у него была своя команда, на которую можно положиться.       И иногда Стив чувствовал себя так необычно от того, что его судьба сложилась иначе. Что лишь из-за эксперимента, который изначально не сулил ничего хорошего, он сейчас такой. Что он ждал, пока нагреется вода, чтобы сделать свой горький кофе, в то время как остальные мечтали о корке хлеба.       Чайник закипал медленно, будто издеваясь, и Стив лениво прислонился к стене, слушая едва уловимый свист, долетающий от плиты. Где-то слышались первые шаги — кому-то тоже не спалось в такую рань. Как Стив успел заметить, штаб оживал ближе к семи часам, когда начиналось первое построение. Несмотря на то, что они находились не на фронте, всё равно каждый раз исполнялось то, что делали все солдаты.       Погрузившись в раздумья, Стив не заметил, как на небольшой кухне появился кто-то ещё.       — Я кипятил его для своего кофе, — прокашлявшись, проговорил Стив.       — Неужели тебе жалко? — Говард изящно развернулся на пятках, наливая немного кипятка в обе кружки. — Первое правило армии — делись тем, что уже имеешь сам.       — И тебе доброе утро, — Стив забрал свой кофе, от которого исходил аромат на всю комнатушку. — Не спится?       — А тебе? — парировал тот. — Ты никогда не появлялся так рано.       — Я всегда просыпался до рассвета, — Стив пожал плечами и чуть покрутил кружку в руках, чтобы кофе остыл быстрее. — Просто раньше… раньше мне было чем заняться до общего подъёма.       — А сейчас?       — Больше нет, — в голосе Стива проскользнула та грусть, что он хотел бы удержать при себе. Говард вмиг растерял свой энтузиазм, наконец понимая, о чём шла речь.       — Чтобы ты знал, мне жаль, — он вмиг посерьёзнел, тёмные густые брови нахмурились, создавая на лбу морщинки. — Правда жаль, Стив. Я умею многое, даже самолёты строить могу, но с чувствами у меня плохо, так что…       — Не стоит, — Стив спрятал горечь в голосе за первым глотком кофе, который всё ещё был слишком горяч.       — Нет, стоит, — запротестовал Говард. — Барнс был другом и для меня, для многих здесь. Для тебя особенно. И мне действительно жаль, что так вышло.       Стив лишь кивнул, будучи не в силах произнести и слова. Все вокруг жалели его и сочувствовали, только вот легче не становилось. Наоборот, каждое слово приносило ещё бо́льшую боль, словно по живому резало где-то внутри. Так, что хотелось вернуться домой — по-настоящему домой, в Бруклин, — и тихо плакать в подушку от безвыходности ситуации. Едва слышно всхлипывать, ведь стены тонкие, а соседям знать о слабостях других ни к чему. Да и не должны мужчины пускать слёзы.       Говард тоже молчал. Несмотря на то, что тот всегда болтал без умолку, сейчас слова не ложились на язык. Иногда помолчать бывало лучше бессмысленных речей и утешений. Стив почти не чувствовал горький, местами кислый вкус кофе. Он казался простой тёмной жижей, которую хотелось поскорее допить.       Но молчание вечно длиться не могло, и Стив, сделав тяжёлый вдох, поднял глаза на Старка, который с притворным удивлением рассматривал чуть заметную пенку на кофе. И набрался сил попросить о том, что не давало спать сегодня ночью. Набрался сил озвучить это.       — Говард, — тихо начал Стив. — Я могу тебя о кое-чём попросить?       — Да всё что угодно, — просто ответил тот, как обычно почти не задумываясь над ответом.       И Стив тихо, но внятно и рассудительно рассказал о своих догадках. О том, что не решался сказать вчера, когда встретил Говарда поздно ночью в коридоре. Тот слушал внимательно, кивал в некоторых местах и впервые за долгое время дослушал до конца, а не перебил на полуслове. Когда Стив закончил, Говард быстрым шагом преодолел расстояние от плиты до тяжёлой деревянной двери и закрыл её, перед этим оглянувшись.       — Стив, — он залпом допил кофе и отставил кружку в сторону. — Ты дорог мне, Барнс тоже был. Но это абсурд.       — Почему? — удивился Стив. В его душе начала теплиться надежда, что есть шанс найти Баки, что прошло не так много времени и ещё можно успеть. Что вдруг судьба снова была на его стороне.       — Ни один человек не выжил бы, упав в горное ущелье, — чётко проговорил Старк. — Пойми, я могу погнать туда самолёт, сам полечу. Но мы ничего не найдём. А риск попасть в бурю в горах очень велик.       — Как ты можешь знать, что поиски будут бессмысленны? Баки ведь… он ведь столько раз возвращался обратно, плен пережил, да сколько раз мимо пролетали гранаты, не касаясь его. Он словно… — Стив почувствовал, как подкатывает истерика, вновь. Такая, как вчера в разрушенном пабе, когда хотелось кричать от бессилия.       — Словно в рубахе родился? Да, это… это про него, — кивнул Говард. — Но и рубаха однажды порвётся, — он подошёл ближе, мягко положил руку на крепкое плечо, которое ощущалось подобно мрамору под ладонью. — Мне жаль, друг. Правда жаль.       И, не удержавшись на ресницах, по щеке покатилась первая слеза.

***

      Комната Баки ещё хранила его тепло — вещи остались на тех же местах, что и в тот вечер перед вылазкой. Ночевал тогда Баки у Стива, но, несмотря на это, здесь всё ещё ощущалось его призрачное присутствие. Листы на столе — незаконченные письма, которые тот должен был дописать после задания. Одно из них точно было Бекке, ведь Стив помнил, что Баки говорил об этом.       Теперь же написать ей должен Стив. Но он просто не мог, лишь одного взгляда на письменный стол хватило, чтобы всякое желание садиться за него пропало. Чернила в баночке не высохли, хоть и были открыты — Баки часто забывал их закрывать и, честно говоря, его вины в этом не было. Просто Стиву всегда нравилось, когда тот был занят чем-то — вся поза говорила о сосредоточенности и полной отдаче процессу. В такие моменты Стив часто тихо подкрадывался со спины, кладя горячие ладони на напряжённые плечи, и тихо-тихо шептал на ухо всё, что приходило в голову, лишь бы Баки скорее заканчивал писать.       В открытое окно ворвался ветер, раздувая короткие шторы. Стив застыл на пороге, не в силах сделать и шага, застыл со скорбью в глазах, которую никто не должен видеть. Единственным освещением в комнате была яркая луна, проникающая тонкими лучами, оставаясь на белёных стенах. Стив сумел зайти сюда лишь спустя долгие три дня, которые провёл как в бреду. Он присутствовал на собраниях, но не вслушивался в голоса, в то, что они обсуждали; выполнял некоторые обязанности в штабе, делая это машинально, почти не задумываясь. Стив, словно тень, бродил по коридорам, изредка улыбался, но это было настолько натянуто и вынужденно, что лучше бы он этого не делал.       На столе стояла керосиновая лампа, которая ранее привычно освещала комнату — зачастую Баки использовал её как единственный источник света. Зажигая её сейчас, Стив впервые понял, что этого света никогда не было достаточно. Но Баки нравился полумрак, несмотря на то, что он портил себе зрение.       Стив знал, что и похоронку он должен будет подписать, как командир отряда, в котором состоял Баки. Он знал, что она точно дойдёт до своих получателей и лучше бы этого не случилось. Представить лица семьи Баки, которая была близка Стиву почти так же, как его собственная, было сложно. Больно. Никто не заслужил того, что получил от войны.       Когда полковник узнал о потере на вылазке, он нахмурился. Стив держался хорошо — не в его стиле разрыдаться перед Филлипсом даже после того, что случилось. Но тот лишь крепко хлопнул Стива по плечу, приговаривая, мол, это война, сынок, такое случается часто. Знал бы, что так он сделал только хуже. Случается. Правда ведь, на войне каждый день гибнут сотни солдат. И по воле случая многие остаются в живых. Но иногда удача не на их стороне, как вышло и с Баки.       Письмо было закончено лишь наполовину. Знакомый почерк резанул где-то глубоко в душе, заставив болезненно поморщиться — Стив давно не видел писем Баки, прошло довольно много времени с тех пор, как они вели переписку. Баки рассказывал сестре о жизни здесь, о том, что сейчас всё довольно неплохо. Говорил про Стива, которых вымахал больше него самого, об эксперименте и обещал подробнее объяснить всё при личной встрече, на которую Баки надеялся в скором времени — полковник обещал целых две недели отпуска, так как на фронте затишье. И Баки думал вернуться домой, забрать Стива с собой.       До отпуска оставался всего месяц, который Баки не проживёт.       Стив сомневался в правильности своего решения дописать письмо вместо Баки. Он не знал, как сказать Ребекке о том, что Баки больше не вернётся домой. Не знал, что лучше — узнать об этом из личного письма или просто увидеть похоронку, в которой соболезнования высказаны как под копирку. Пальцы так и тянулись к перу, к давно забытым ощущениям от написания писем, а не только подписывания документов.       Сомнения оказались сильнее — Стив отложил перо и откинулся на спинку стула. Он просто не мог написать всё как есть. Не мог сказать об этом, до сих пор не веря в подлинность реальности.       Не мог подтвердить правду словами на бумаге.       И, закрыв глаза всего на мгновение, задремал.

***

      От отпуска Стив хотел отказаться, и если бы не уговоры Коммандос, он бы так и сделал. Но почти все настояли на отдыхе, который Стив заслужил. Ему действительно нужно было привести мысли в порядок, как говорили многие, и научиться жить дальше.       Но дни летели быстро, и две недели отпуска вскоре подошли к концу. Февраль тоже заканчивался, и на улице стояла противная погода, которая портила настроение одним своим существованием. Казалось, солнце больше никогда не выйдет, настолько пасмурными были дни. Вылазок прибавилось и не сказать, что Стив этому был не рад, нет. Скорее, наоборот. В один день он совсем случайно и чересчур легко принял решение, которое могло помочь справиться с глухой болью внутри.       Стив начал мстить.       Мстил каждому, кто не был своим. Стрелял почти без разбору, не тратил время на пустые разговоры и попытки учить людей уму-разуму. Иногда поднимала голову совесть, едким шёпотом упрекая Стива за жестокость, ведь некоторые солдаты были совсем мальчишками, им ещё жить и жить. Но они просто сделали неправильный выбор стороны в этой войне.       Только Стиву было плевать, кто они и сколько им лет. Не обращая внимания на озадаченность Коммандос, Стив продолжал делать то, что умел. Убивать. На допросах позволял себе больший напор и жесткость, чем ранее, становясь «плохим полицейским». Не стеснялся в выражениях и теперь больше был похож на обыкновенного рослого солдата, чем на символ нации, которым его считали многие люди.       Вот только месть совсем не помогала. Она открывала новые потёмки души, о которых Стив никогда и не догадывался. Как говорил Эрскин перед экспериментом: сыворотка делает хорошее — великим, а плохое — ужасным. И как оказалось, даже Стив не идеален.       От мести и правда становилось только хуже. Стив жалел, что не мог забыться в алкоголе, хоть на мгновение отбросить зудящие мысли и просто напиться. От алкоголя оставался лишь вкус, который оказался весьма ужасным, горьким и обжигающим горло.       Череда заданий, на которые отправлялись Коммандос из раза в раз, не давала выбиться из колеи. Стив жил словно по расписанию, был недоволен всем, что окружало его, хоть умом и понимал, что сейчас кому-то на фронте гораздо хуже, чем ему. Что некоторые солдаты не имеют крыши над головой и еды только потому, что они не суперсолдаты, которые работают на СНР.       Стив и это ненавидел.       И сейчас, сидя за штурвалом самолёта, он ни секунды не сомневался в своих действиях. Почти не слышал тихого умоляющего голоса Пегги, которая просила вернуться живым. И Стив пообещал это, сказал утешительные слова, только чтобы не слышать её плач. Она слишком молода для всего этого, для всех пережитых потерь, к которым вскоре добавится ещё одна.       Направляя самолёт во льды Атлантики, Стив не думал ни о чём, кроме давно сказанной фразы, о которой пора было забыть. Однажды он сказал Баки, что вернётся домой с ним или не вернётся вовсе, после чего получил тумака за глупость.       Только вот глупостью это не было. Стив оказался сыт по горло жизнью, в которой не было Баки. И пусть это эгоистично, но решение принято.       И знал одно. Его сердце навсегда останется в этом промозглом феврале, который забрал слишком многое.