Hideout

***

Чонгук не может сейчас остаться, как бы не хотел помочь,

а вот Джин приехать и проследить,

чтобы с их общим другом всё было в порядке — вполне.

Его омежий феромон не навредит, а скорее, наоборот, успокоит парня.

По крайней мере, Чонгук на это надеется.

***

Двумя месяцами ранее.

      Те, кто хоть раз в жизни сталкивался с социопатами, описывают их как людей, обладающих гипнотической, а иногда даже зловещей привлекательностью.       Социопаты совершенно холодны к окружающим, даже к самым близким людям. Они не испытывают страха, сомнений, и не имеют никаких угрызений совести. Опасность социопатов, в первую очередь, состоит в том, что они обладают невероятным обаянием, которое притягивает окружающих, заставляет их подчиняться и безответно влюбляться. В это время, социопат может полностью разрушить или изменить жизнь полностью подчинённому человеку.       Наводит ужас.       Плечи передёргивает от презрения, хотя сидящий напротив человек наверняка спишет это на нервозность.       Юнги презирает слабость, глупость и свой диагноз. Скорее даже те вещи, на которые он Юнги толкает. Умом он понимает, что так нельзя, ему не нравятся люди, которые так подло поступают, но в тоже время его собственное сознание считает, что ничего в этом плохого нет, если это делает Юнги сам.       Как же так вышло? Как Юнги докатился до жизни такой? Как позволил кому-то копаться в своей голове, наводить там беспорядок, понавешивать ярлыков?       Юнги хотел знать, почему родился таким. В чём была причина всех тех событий, о которых он жалеет вот уже долгие годы, и ничего не может сделать, чтобы исправить это. Ему говорили, что большинство приобретает свой диагноз со временем, а причиной появления такого расстройства может стать какая-либо травма, которая была получена в глубоком детстве.       Был ли Юнги травмирован в детстве? Был. А кто не был?       Но Мину на это глубоко насрать. Семьи у него нет уже давно, а воспоминания о детстве покрылись пылью и истёрлись за столько-то лет. Юнги не жаль. Не было ничего стоящего, чтобы запомнить. Юнги не страдает нарциссизмом, не считает необходимым любоваться собой в зеркале, привлекать внимание, быть в центре событий. И убивать ему никого не хочется.       Как не хочется и обманывать, предавать, играть жизнями людей или даже с ними просто общаться. Юнги, будь на то его воля, не стал бы вообще взаимодействовать с людьми, если бы так можно было бы жить полноценной жизнью в современном мире. Юнги просто глубоко плевать на мнение любого человека, даже если его выражает родственник или очень близкий человек.       Юнги просто хочет покоя.       Но вышло так, что чьё-то мнение всё же стало Юнги важно. И все походы к психиатрам, терапии, освидетельствования — лишь следствие того, что Юнги было на самом деле не наплевать.       Жаль, что не наплевать ему стало слишком поздно.       Последний психиатр, с которым Юнги согласился работать, переходя по направлениям от одного светила науки к другому в течении семи лет, сегодня устроил ему прощальный сеанс. Мин изо всех сил натягивает на себя социально приемлемое лицо, кивая в знак внимания к чужим словам. Так ли это на самом деле?       Лишь отчасти.       Он слышал одни и те же слова уже несколько раз, поэтому уже наперёд знает всё, что ему скажут. Они всегда говорят одно и тоже: работа подходит к концу, так как коррекция состояния прошла успешно, Юнги молодец, проделал такой огромный путь. Они все это говорят, хоть и знают, что вылечиться от социопатии невозможно так же, как укусить себя за локоть или прыгнуть выше головы.       Слегка полноватый приятный врач мягким заискивающим голосом предлагает направить Юнги к другому специалисту, который уж точно знает, что делать, но в этот раз Юнги, не колеблясь, отказывается.       — Я искренне хотел бы Вам помочь, Юнги. — начинает он извиняющимся тоном.       Мину хочется заткнуть уши. Или просто уйти без всех этих ненужных расшаркиваний.       — За время наших сеансов я вижу чёткий прогресс, но сейчас это большее, чего мы можем достичь, — говорит он, снимая с носа очки, бывшие не более чем глупым аксессуаром, придающим ему уверенности и авторитетности в глазах пациентов. — Социопатия плохо изучена. Большинство людей с таким диагнозом если и соглашается на приём, то скорее манипулирует врачом, чем прислушивается к его советам.       Юнги усмехается и кивает в ответ на эти слова. Большую часть времени он делал так же. Как бы он ни хотел стать нормальным — избавиться от чего-то, что давно стало неотъемлемой частью тебя, как рука или нога, очень сложно. Иногда приходится резать по живому, сглатывать сгустки крови и учиться жить без ранее необходимой конечности.       — К сожалению, на сегодняшний день не существует действительно эффективной методики, которая помогла бы избавиться от этого психического расстройства всем социопатам без исключения. Хотя, я думаю, мы на пути к этому. Вы вполне можете стать одним из положительных примеров, Юнги! — продолжает свою оправдательную речь психотерапевт, упуская из виду то, как откровенно скучает от долгих объяснений его бывший пациент. — Доказано, что более или менее эффективное воздействие на социопата может оказать групповая или семейная терапия. Я взял на себя смелость записать Вас!       Мужчина так и пышет энтузиазмом, протягивая через стол ему цветастые брошюрки. Юнги давит в себе цоканье. Вдруг поможет? Сколько раз он уже думал об этом... Что однажды что-то щёлкнет и Юнги научится любить, доверять и дружить без желания подстроить людей под свои желания и подавить их волю.       — Главная задача психотерапевта - заставить задуматься больного о потребностях и чувствах других людей, а также научить его быть более снисходительным и терпеливым по отношению к близким. — будто бы отвечает на его мысли врач. — Этого мы с вами добились.       Юнги кивает, думая о своём.       Добился ли он этого? Есть ли вокруг него люди, на которых ему не всё равно? Которых он боится потерять? — Да. Пока что в этот список входит всего один человек, который никогда не захочет его увидеть снова. Можно ли считать это успехом? Едва ли.       — К сожалению, я не могу излечить ту травму, через которую Вы прошли. — скорбно говорит мужчина, вставая из-за стола, чтобы сделать три шага к кувшину и налить себе воды. — Невозможно на пальцах объяснить, что такое семья. Здоровая семья.       Юнги хмыкает. Да — ему не понять.       — Всё, что я могу Вам посоветовать - искать своего человека. — заканчивает бывший психиатр Юнги, снова садясь в кресло напротив, и в мнимом знаке поддержки хлопая его по лежащему на коленях замку из плотно сжатых между собой пальцев. — И если он будет любить Вас правильно, а Вы будете настроены на то, чтобы излечиться, со временем Вы сможете улучшить своё состояние.       — Я понял. — мрачно отвечает Юнги, поднимаясь, и пожимая руку мужчине. Тот задерживает рукопожатие, чтобы дать ему то утешение, в котором, по ему разумению, Юнги нуждается.       — К сожалению, прописать в списке лекарств слово "семья" невозможно, — говорит он, и Юнги невесело фыркает. — Остаётся лишь надеяться, что однажды Вы сами узнаете, что это такое. И сможете построить вокруг себя здоровое окружение. Я в Вас верю, Юнги.       И Юнги хлопает дверью.

***

Два месяца спустя. Наше время.

      Чонгук суетливо втыкает ключ в замочную скважину, от нервов попадая в неё не с первого раза. Подняв взгляд, замечает по ту сторону прозрачной двери чужое лицо, и пугается, резко отшатываясь и едва не подскакивая. Юнги же спокойно распахивает дверь, жестом призывая его заходить. И только тогда Чонгук понимает, что дверь, вообще-то, не была заперта.       Он выдёргивает ключ и тихо извиняется, но Юнги его лепет игнорирует. Он уходит в кабинет, из чего Чонгук делает логичный вывод, что сидеть за администраторской стойкой будет сегодня он.       Если Юнги молчит, это значит, что его лучше не трогать, пока он не заговорит сам. Поэтому день Чонгук тратит на всякие мелкие дела: проверяет записи на сегодня, обзванивает двух клиентов и убеждается, что они придут на запись, разбирает заваленные на кофейный столик в "приёмной" папки с эскизами, встречает и провожает к Юнги сначала одного, а затем и второго клиента. Делает влажную уборку от скуки.       Заходит на рабочий аккаунт в инсте, выкладывает фотографии прошлых, уже заживших работ, проверяет директ, записывает парочку новых клиентов, сверяет окошки. В принципе, на этом его день и заканчивается, потому что за этим занятием его застаёт начальник.       — Приберёшься там, — Юнги кивает головой на дверь, из которой вышел секунду назад, — И вали домой.       Чонгук послушно кивает, наблюдая, как тот накидывает сверху ветровку и смотрится в зеркало, прежде чем направиться к двери. И только когда нога Юнги уже переступает порог, младший спохватывается:       — Извините, Юнги, эм-м, — он нерешительно мнётся под тяжёлым взглядом. — Можно мне остаться здесь на ночь? Это всего на один раз, обещаю!       — Интересно... — хмыкает Юнги. — А спать где будешь?       — Ну я... на диване в приёмной! Обещаю, я всё за собой уберу!       Мужчина захлопывает распахнутую ранее дверь, возвращаясь к нему.       — Я, по-твоему, изверг? — он пихает Чонгука в плечо, и тот неловко смеётся в ответ, ещё не понимая, к чему ведёт начальник. — Поспишь у меня. Там тоже диван, но хоть побольше, чем полтора метра в длину.       Это... что?       Вау.       — Спасибо, я даже не знаю, как вас отблагодарить! — Чон так и стоял, ошарашенный, не зная, куда себя деть от облегчения.       — С тебя пиво. Можешь прийти завтра пораньше и убраться. Сейчас закрывай и идём. Расскажешь мне о своей драме.       Так Чонгук и оказался в квартире своего начальника впервые.       Весь день он не мог перестать думать о случившемся утром на кухне. Приглядывать за Намджуном никогда не было для него в тягость. Что бы ни надумал себе Намджун, он был его другом. Поэтому, когда Юнги угощает его курочкой с пивом вечером в его квартире, Чон легко сдаётся и рассказывает в общих чертах о ситуации.       — Думаешь, — спрашивает он в конце своего рассказа старшего, — Связь с этим альфой не навредит ему? Что, если всё станет ещё хуже? Потому что то, что было утром, выглядело пиздец как странно. Раньше он никогда не реагировал на запахи.       — Связь - это не всегда что-то плохое, и не всегда - только хорошее, — отвечает ему Юнги, постукивая пальцем по подбородку. — Это больше похоже на лотерею. Иногда ты выигрываешь, и все счастливы. А иногда один борется изо всех сил за отношения, пока второй отказывается от чувств.       — Говоришь так трагично, будто это не просто слова. — усмехается Чонгук. — Какой-то мудак поступил так с тобой?       — Нет, Чонгук. — севшим голосом хрипит мужчина, отпивая из банки тёмное. — Мудаком был я.       — И что ты сделал?       — Обманул и бросил человека, который искренне доверил мне своё сердце. Я социопат, Чонгук. — отчеканил он, проговаривая каждое слово. — Сейчас я лечусь, и уже много лет прошло, но это невозможно вылечить, только исправить частично моё поведение. И как бы я ни хотел его вернуть, я не уверен, что достоин хотя бы попытаться.       — Но почему? Вдруг он давно простил тебя... Или поймёт, если ты ему объяснишь и извинишься. Попробовать всегда стоит, хён. В любви никогда не бывает легко, да и проверяется она именно временем и испытаниями. Если теперь ты понимаешь, что искренне любишь его, ты задолжал ему как минимум нормальное извинение и объяснение.       — Говоришь так, будто сам хоть что-то в этом понимаешь.       — Во первых, тренера не играют. — посмеивается Чонгук, сжимая в руках подушку. — А во вторых, я пойму, когда встречу того самого. И тогда мне же мои советы очень даже пригодятся.       Начальник почему-то не смеётся. Но Чонгук уже давно привык смеяться за двоих.       — Так расскажешь? — всё же спрашивает он, понимая, что Юнги ушёл в себя и не собирается никак реагировать.       Из-за этой особенности наставника Чонгук часто сам себе напоминал надоедливую муху, от которой даже отмахиваться лень — проще не замечать. Он и раньше подозревал, что это не просто так, но теперь, зная конкретный диагноз, он больше не обижался на это.       После он обязательно почитает об этом как можно больше, чтобы лучше понимать, как следует себя вести. Для Чонгука Юнги был далеко не последним человеком: после того, как Чонгук не окончил художественный, провалившись на последнем курсе, он понял, что больше не хочет отдавать себя бумаге. Это казалось бездушным, не вдохновляющим настолько, чтобы снова взять в руки кисть.       А два месяца назад они с Юнги набрели друг на друга, и мужчина, не задумываясь, предложил свою помощь.       Чонгук не знал, куда двигаться дальше после универа, не имея на руках даже диплома, и в моменте это казалось ему огромной проблемой. Целых полгода он пытался выдавить из себя что-то, рисуя на заказ, но мучился неправильностью этого.       Потом, разбирая почту, Намджун оставил на кухонном столе рекламный буклет с какой-то групповой терапией. Которая обещала просто встречи с единомышленниками, место, где поймут и не осудят. И Чонгук просто взял, и пошёл. Он всегда был лёгким на подъём.       Там он поделился своей проблемой. Как пропало вдохновение и как то, чем Чонгук горел всю жизнь просто ушло, оставив после себя лишь серую безжизненную массу.       Как стыдно было показаться родителям, которые желали для него лучшего, но поддержали в поступлении в этот чёртов вуз.       Как тошно было смотреть на холсты и краски, которые руки больше не чесались пустить в ход.       Чонгук с таким никогда не сталкивался. И, правда, не знал, что с этим делать.       Были те, кто промолчал. Те, кто покивали головой и пожалели его. Были те, кто советовали бросить рисование и искать другую работу, или продолжать пахать и пытаться сделать заваленный дипломный проект, пока вдохновение не вернётся, а затем пробовать восстановиться и защитить диплом.       И был Мин Юнги.       Юнги был единственным, кто понял его терзания. По-своему, но понял. Точнее, он тоже промолчал, хотя молчал он почти всё время, если его не спрашивали напрямую. Но уже после встречи, когда разочарованный, Чонгук собирался плестись домой, Юнги догнал его на выходе из здания и сказал ему очень важные слова, которые Чон помнит до сих пор:       — Приходи в мою студию. Возможно, тату поможет тебе так же, как помогло когда-то мне. Сделай всё, что в твоих силах и возвращайся домой. — сказал он, чиркая на бесполезном уже флаере адрес.       Никто из них на эту тупую групповую терапию больше возвращаться не собирался.       — Если ты не сдал экзамен... — запнулся он, пытаясь припомнить чужую историю. У Чонгука даже не нашлось сил, чтобы его поправить. — Не сдал так не сдал, чёрт с ним, всё равно возвращайся. Не плачь, сосредоточься, покушай и ложись спать, отдохни и выспись наконец-то. Ты хорошо поработал в любом случае.       Чонгук на это рассмеялся, хотя на душе было тошно. Ему говорили это уже не раз за последние месяцы. Вот только сейчас ему предлагали не сожаления, не простое "я понимаю", а давали решение. Возможное, да, но конкретное и понятное.       Юнги хлопнул его по плечу и отдал бумажку.       — Не слушай этих придурков, они сами не знают, о чём говорят. Приходи, как будешь готов, и я покажу тебе другой выход.       И когда уже после Чонгук погуглил и нашел его студию в интернете, он узнал, что Мин Юнги за восемь лет наработал себе имя и стал самым популярным татуировщиком в городе. А его работы в инсте стабильно набирают тысячи лайков, из-за чего многие приезжают с разных концов страны специально, чтобы украсить своё тело его творениями.       После этого, Чонгук уже не раздумывал над тем, принимать предложение или нет. Юнги был если не знаменитостью, то явно популярным в своих кругах, он был мастером того уровня, что получать от него наставления не казалось стыдным.       Как и не казалось стыдным бросить детскую мечту стать профессиональным художником, вырасти и начать, наконец, мечтать о чём-то новом.       Чонгук пришёл по указанному адресу. Юнги он увидел сразу за работой, в чёрном фартуке, латексных перчатках и с машинкой в руках. Он выглядел круто. Потому что он был на своём месте.       Чон смотрел несколько часов, не отрываясь, наблюдая весь процесс создания, и впитывал.       Когда клиент ушёл, мужчина впервые за вечер обратил на него своё внимание и увидел загоревшийся в глазах Чонгука слабый огонь, похожий на тлеющие угли. Юнги спросил его, о чём он мечтает теперь. Чонгук сказал ему:       — У меня больше нет мечты.       На что Юнги покачал головой, достал чистый лист искусственной кожи и свою старую машинку, положив всё это богатство перед ним, и сказал ему в ответ:       — Мечты есть всегда, это ты убегаешь от них. — и с тех самых пор для Чонгука он стал Наставником.       Вот так прошли первые занятия, а затем, быстро, словно обгоняя само течение времени, и испытательный срок подошёл к концу. Время летит незаметно, когда занимаешься любимым делом.       Как-то так вышло, что сейчас у него в руках ключ от студии Юнги, где теперь одна на двоих мечта.       Чон Чонгук перестал писать картины на бумаге, перейдя на живые «холсты».       А сегодня Юнги впустил его в свой дом и свою голову, рассказав о диагнозе и застарелой боли, хранимой бережно годами. От которой добровольно сбегать не стали, а хранили, как то единственное, что осталось от любви.       Чонгук допил своё пиво, отставив пустую банку к остальным на журнальный столик. Слегка захмелевшую голову тянуло на размышления, хотелось разговоров по душам на глубокие темы, хотелось, чтобы Юнги поговорил с ним, как альфа с альфой, как старший с младшим. Да как кто угодно. Просто хотелось.       Но мужчина внезапно поднялся, оборвав очередную попытку Чона завязать разговор. Иногда он был таким, иногда совсем невыносимым, но Чонгук его не винил. Теперь — тем более. Но ему всё равно было ужасно любопытно.       — Пойду покурю перед сном. — ответил он на немой вопросительный взгляд, стремительно направляясь к двери.       Чонгук аж подкинулся:       — Ты же в пижаме! У тебя даже сигарет в ней нет!       — Пойду проветрюсь. — исправился он, за секунду вылетев наружу, не взяв с собой ни ключей, ни сигарет, ни телефона, только накинув на плечи ближайшую к выходу ветровку.       Хлопнула дверь.       Чонгук остался один, сползая по дивану и укладываясь спать. Кроме как спать, больше ему в чужой квартире делать было нечего. И всё равно минуты текли, а в голову лезли глупые пьяные мысли, которые Чонгук обещал себе вспомнить утром и на трезвую голову обдумать, хотя прекрасно знал, что через пару часов весь этом мусор уже сдует из головы.       А Юнги шагал всё дальше и дальше от дома, пока не набрёл на по-дурацки знакомую лавку. Бездумно сел, вглядываясь в сумерки и пытаясь вспомнить, как целых семь лет назад разглядел напротив, на траве, того самого парня.       Как пообещал себе влюбить его в себя, а в итоге влюбился сам.       Холодный социопат Мин Юнги увидел его случайно. Тогда он даже о диагнозе таком не знал, не говоря уже о том, что он у него есть. Он только-только выкарабкался из непроглядной ямы, именуемой детством — нет, — прошлой жизнью с родителями-алкоголиками, которым срать было на своего дорогого отпрыска, и которые в конце концов спились и сторчались на глазах своего малолетнего сына.       Юнги пришлось дожидаться совершеннолетия в приюте, выгрызая зубами себе право на жизнь. После восемнадцати из приюта его выпнули и пришлось разбираться с "наследством", которое ему оставили люди, заставившие его появиться на свет. Долги, кредиты, и двухкомнатная квартира, ранее бывшая ему домом, ныне представляли собой лишь свинарник, совмещённый с бывшим притоном, устроенным на жилплощади родителями. Или так было всегда?       Квартиру Юнги вычистил и кое-как подготовил к продаже. Половину полученной после сделки суммы хватило на то, чтобы закрыть родительские долги. Жалкие остатки пошли на съём однушки в не самом хорошем районе на первое время. Но лучше так, чем продолжать жить там, где всё напоминало о самых тёмных годах и грязных событиях, невольным свидетелем которых он стал с того момента, как начал себя осознавать.       Пришлось искать работу, впрягаться в любые "темки" и "халтуры", копить навыки и деньги, после чего Юнги вписался в новую авантюру — увлёкся тату.       Первые татуировки бил в собственной квартире знакомым с различных подработок, постепенно научился и пирсингу. Денег стало хватать на то, чтобы жить чуть лучше, не голодая от получки к получке, и бить татушки не дома, а уже в собственном кабинете.       Ему было всего двадцать — жизнь заставила его повзрослеть рано. Он самостоятельно встал на ноги и научился многому, но не всем важным в жизни вещам. Было что-то, что должны были дать ему родители, но не посчитали нужным.       Мин Юнги никогда не знал любви.       Ни родительской, ни семейной, ни той самой первой и трепетной.       В то время, когда всё в жизни стало более или менее спокойно и стабильно, а за место под солнцем больше не нужно было отчаянно бороться каждый божий день, он стал чаще оглядываться назад.       Задумываться, анализировать, сопоставлять факты.       Он раздумывал над сущностью любви — что это, откуда она берётся и как. Откуда, собственно, ему было знать? Никто не показал ему этого, не рассказал, никто даже не был к нему добр или по-настоящему близок.       Так что же это такое, эта любовь?       Юнги никак не мог найти ответ самостоятельно. Все доступные ему источники: книги, фильмы, песни и статьи расходились во мнениях. Любят за поступки? За привлекательную внешность? Влюбляются в личность или в грамотно выстроенный образ? Влюбляются ли в трусов, в обманщиков, в поломанных изгоев, которые и сами не знают, кто они такие?       Так ему и пришла в голову безумная идея.       Юнги решил поставить эксперимент: вызвать у другого человека это чувство, чтобы проверить свою теорию.       Сначала он лишь издали наблюдал за счастливыми парочками, за семьями, гуляющими вместе в парках, на детских площадках и аттракционах. Анализировал, пытался вычленить смысл, общий неуловимый компонент. Взгляд его становился с каждым разом всё мрачней и запутанней.       Почему все вокруг были достойны любви и влюблялись? Как они умудрялись влюбляться взаимно? Как сумели взрастить в себе чувства и сохранить их на долгие годы?       И вместе со всем этим, Юнги начинал задумываться, а что же с ним было не так? У всех внутри была какая-то кнопка, которой Юнги при сборке обделили? У него отсутствовала какая-то невидимая зона в мозге, которая включала чувства?       Вопросы роились в голове день и ночь, не давая покоя. Мог ли кто-то влюбиться в Юнги? Мог ли сам Юнги влюбиться в кого-то?       Полюбил бы его кто-то просто за то, что он — это он? Нужны ли для этого какие-то определённые обстоятельства, черты характера или внешность? Мог ли Юнги искусственно это проверить? Воссоздать весь процесс, чтобы постичь его смысл?       Юнги показалось, что да, он вполне может это проверить. Нужно лишь выбрать правильного человека. И ни разу с этого момента у него в голове не проскочило мысли о том, что будет чувствовать при этом другой человек. Будет ли ему больно? Юнги было всё равно. Ему тоже больно, и он живёт с этой болью всю жизнь. Так почему он должен жалеть кого-то и думать о последствиях?       И так, в один из очередных мрачно-солнечных дней, наблюдая за прохожими, он замечает его. Идеального кандидата на объект исследования.       Юнги тогда сидел в этом же парке на этой же самой лавочке, лицо его от надоедливого солнца скрывала панама, отчего брошенный исподлобья взгляд будущей лабораторной крыской остался не замечен.       Как жаль, что его взгляд упал на светловолосого парня с самой яркой и солнечной улыбкой, что Юнги только доводилось видеть. Потому что Юнги тут же решил, что это тот, кто ему был нужен.       С того момента произошло столько нелепых событий.       Прошло уже целых семь лет.       За этот срок, если верить учёным, все клетки в его теле обновились, и он стал совершенно другим человеком. Совсем другой человек сидит сейчас на той же лавке, что и семь лет назад, а душа тоскует всё по тому же человеку, хотя Юнги думал, что никогда не сможет, что попросту на это неспособен.       Но Юнги ведь даже не знал, что у него есть она. Душа. А она есть, и она тоскует и болит всё только по одному человеку, что никогда не примет его обратно, сколько ни стой на коленях, вымаливая прощение.       Знал ли Юнги, что этим обернётся его бездушный эксперимент?       Обнаружением души.       Нажатием той самой кнопки, которой Мин думал, был обделён при сборке.       Любовью. Единственной, сильной, настоящей.       И вот, Мин Юнги уже не биоробот, не отходный материал, не изгой. Он — влюблённый дурак, сломавший собственную любовь и выбросивший её как ненужный груз. Но раз выбросил, так чего же она до сих пор тут? Болит в груди и ноет, всё просится к нему, отвергнутому, брошенному. Сломанному и растоптанному им же.       Превращённому руками Юнги в сурового мужчину из светлого доброго доверчивого мальчишки.       На руках Юнги кровь. Он убил его.       Он убил Чон Хосока.