Hideout

***

      Джин, услышав причину звонка, впрыгивает в кроссовки и вылетает из дома ещё до того, как в трубке раздаются гудки, оповещающие о завершении разговора. Ближайшего автобуса ждать слишком долго, поэтому он, не тратя драгоценных минут, вызывает такси и подгоняет водителя, громко ругаясь, не в силах сдерживать волнение за мелкого. Затем бежит, задыхаясь, по лестнице, потому что в стареньком, видавшем лучшие времена, многоквартирном доме вечно сломан лифт.       Когда же он наконец достигает пункта назначения, Намджун только тихонько скулит, стараясь воспроизводить как можно меньше звука, при этом оказавшись не в силах сдержать наполненный страхом вой в себе. Он одиноко лежит, покрывшись липкой испариной и свернувшись в маленький дрожащий комочек, постоянно испытывая мучения от попеременно накатывающих волн тянущей боли и острого изматывающего возбуждения.       Сердце Джина обливается кровью, когда он видит своего младшего в таком состоянии. Он сразу догадывается, какой альфа стал этому причиной. Но сейчас он явно не сможет привести его, чтобы помочь другу, как бы ни хотел достать того из-под земли.       Он приближается к кровати, бегло оценивая состояние Намджуна. Затем уходит в ванную набрать воды в таз и взять небольшое чистое полотенце. Возвращается назад, давая знать о своём присутствии, садится на постель, когда не встречает сопротивления. Откидывает одеяло в сторону, являя взору макушку высветленных волос и красное, искривлённое от боли лицо.       Омега сразу же тянется к другу, замечая родное лицо. Ким-старший тут же прижимает того к себе, уже не опасаясь, что Намджун в таком состоянии его оттолкнёт, посчитав другого омегу соперником. Качает младшего, как ребёнка, в своих объятьях, почувствовав первые слёзы. Долгие минуты проходят, пока Джин нежно гладит широкую, сотрясающуюся в рыданиях спину и старается не заплакать сам.       Затем позволяет себе отстраниться, чтобы уложить слегка успокоившегося омегу на спину, заставляет того снять промокшую от пота футболку и, совсем как Чонгук недавно, вытирает большими пальцами с его глаз крупные слёзы.       Начинает с мягких касаний, стараясь не напугать. Прямо сейчас, ничего не знающий о своём теле Намджун никак себе не сможет помочь, а вот навредить — запросто. Поэтому он тихо шепчет, поглаживая шею и грудные мышцы кончиками пальцев:       — Не бойся, малыш, — смотрит глаза в глаза, передавая своё спокойствие другу. — Хён не сделает больно. Только поможет тебе пройти через это.       Джин делает медленный напряжённый вдох и продолжает, стараясь заставить свой голос не дрожать:       — Ты просто закрой свои глазки, ладно? — просит он, не в силах делать всё это под взглядом друга. Так им обоим будет проще. — Представь того альфу на моём месте и не думай ни о чём, хорошо?       Намджун слушается. Даже тогда, когда он дрожащими руками снимает с него пижамные штанишки и промокшее насквозь от смазки бельё, оголяя покрасневший от притёкшей к нему крови маленький член. Будь младший сейчас в хоть немного более адекватном состоянии — оттолкнул бы, как минимум. Не дал бы себя раздеть и разложить на своей же кровати. Не стал бы реагировать так неумело, и в то же время так возбужденно, на касания лучшего друга.       Джин знает, что Намджун не умеет вообще ничего. Что единственный раз, когда тот себя ласкал, был после того концерта. Знает, потому что он действительно близкий друг. И оставить своего друга, младшего омегу — почти члена семьи, о котором Джин должен заботиться как старший омега инстинктивно, — сходить с ума от боли и изнывать от желания, когда тот даже не представляет как его облегчить, уж точно не сможет. Не простит себе.       Поэтому заталкивает подальше любые мысли. Да, это не нормально. Но не ново. Омеги делают это, когда нет другого выхода, поэтому Джин останется и доведёт то, что начал, до конца, пока его невинный малыш так в нём нуждается.       Маленькая грудь лихорадочно поднимается и опускается под его ладонями, пока он осторожно ведёт руками вниз, по втянутому худому животу и выпирающим рёбрам, сейчас, как никогда раньше желая настучать малому по башке, за то, что доводит себя до такого состояния. Омега под ним едва не напоминает скелет, а он, привыкший видеть Джуна в безразмерных балахонах, даже этого не заметил.       Хороший друг, сказать больше нечего.       Джину почти физически больно видеть, во что превращает себя Намджун в надежде достичь какого-то навязанного обществом идеала. Как тот ломает себя в угоду общепринятым нормам.       Он обязан сейчас позаботиться о младшем. А после того, как всё это закончится — проследить за тем, чтобы тот выкинул уже наконец весь мусор из головы и, как минимум, начал нормально есть.       Любить своё тело, а не истязать его.       Пока он может помочь лишь одним. Тем и занимается, стараясь отдать всю свою нежность худому дрожащему телу под ним, массируя тёплыми руками живот, стараясь прогнать боль и расслабить сведённые в судороге мышцы. От мягких касаний к лобку Намджун дёргается, собираясь сжаться, но старший не даёт. Уже всё для себя решив, наваливается сверху, оказываясь между разведённых ног и не даёт их сомкнуть, не реагируя на тихое хныканье, доносящееся сверху.       Когда тот затихает, успокоившись, Джин позволяет своей руке спуститься ниже, оглаживая сочащийся предэякулятом нежный омежий член, что очаровательно дёргается, стоит слегка его приласкать.       На первое уверенное прикосновение чужой руки к самой сокровенной части своего тела Джун реагирует мычанием сквозь крепко сжатые губы. Он уже в шаге от того, чтобы излиться, доведённый услышанным запахом до той точки, когда возбуждение становится невыносимо болезненным.       Всё, что ему нужно, чтобы наконец кончить — небольшая помощь: несколько раз провести сжатой в кулак рукой и поиграть со слишком чувствительными сейчас сосками. Намджун невероятно отзывчивый ко всему, что делает с ним старший.       Джин, чувствуя первые горячие капли, помогает своему малышу пройти через первый в его жизни столь сильный оргазм, осторожно сжимая яички и выдаивая из него всё до последней капли, натирая большим пальцем малиновую головку.       Только тогда позволяет обмякшему младшему откинуться свободно на подушки и передохнуть. Как бы того не хотел Ким-старший — это ещё далеко не всё. Хоть Намджун и не имеет течек, сейчас его состояние наиболее близко к ней. Один оргазм от сухой дрочки его не удовлетворит.       Пока омега восстанавливается, он отжимает полотенце от воды и стирает белесые потеки со своей руки, груди и живота младшего. Протирает грудь, подмышки, живот и ноги от пота, чтобы остудить горящее лихорадочным жаром тело.       Когда он возвращается обратно на кровать, Джун уже лежит на боку, снова подтянув конечности к груди. Так больно смотреть на эти тоненькие ручки и ножки, прижимающиеся к туловищу в поисках тепла.       Сокджин ложится рядом, перекидывая через него руку, чтобы подтянуть поближе к своей груди дрожащее тельце. Кладёт руку на низ чужого живота, чтобы тепло от неё облегчило боль и накидывает на них двоих одеяло, согревая им и своим теплом.       И только когда слышит тихое размеренное дыхание, позволяет себе выругаться сквозь зубы и понадеяться, что это всё происходит с ними в первый и последний раз. И произнесённое на пике сухими потрескавшимися губами «Чимин» ему просто показалось.       Это может быть игрой замутнённого сознания, а может быть, начавшая просыпаться омега Намджуна обо всём догадалась гораздо раньше, чем мало соображающий сейчас парень, лежащий напротив. Джин надеется на второе, потому что в таком случае младшему не придётся долго страдать и искать неизвестного альфу ближайшую вечность.       Вишнёвый пирог, поданный Намджуну за счёт заведения и пакет с вишней, замеченный им на кухне, где Кима накрыло, после пробуждения, скорее всего, больше не покажется младшему просто совпадением.       Чимин, не смотря на свои идиотские действия на концерте, кажется Джину наиболее безобидным альфой из всех, что он встречал. Тем лучше — Намджун уже пережил гораздо больше боли, чем многие в его возрасте могли бы вытерпеть.       Кто-то милый и надёжный был бы отличным вариантом.       Джин размышляет о том, что им с Намджуном нужны надёжные альфы рядом. Может быть, Чимин с Хосоком подойдут? Это ведь такой популярный троп в дорамах — пара подружек-омежек влюбляется в пару друзей-альф. Было бы весело.       Почему-то, после всего случившегося с Намджуном, Джин и сам острее чувствует себя одиноким и несчастным. Пока у Намджуна не было ни одного альфы, у самого Джина были одни только придурки.       Все альфы велись на его модельную внешность, не скупились на внимание и комплименты, подарки. До тех пор, пока не получали его в свою постель. А там раз-два неплохого секса и пока-пока, Джин-и, я закрыл гештальт. Добился, завалил, покрыл как животное и всё — дальше как-нибудь сам.       Джин только морщится своим мыслям, притираясь щекой к спине младшего омеги, и вынюхивая оставленный им запах. Намджун по-прежнему не пахнет ничем. Не смотря на то, что чуть не впал в течку из-за Чимина, чего раньше с ним никогда не случалось.       Возможно, есть в этом альфе что-то такое, что может помочь Намджуну выздороветь. По крайней мере, Джин надеется на это, как надеялся все эти годы, что что-то изменится, что найдётся лекарство, что случится чудо и так далее по кругу.       Намджун беспокойно ворочается и Джин гладит его, всё-таки позволяя своей омежьей сущности поддаться древним инстинктам и вылизать шею младшего омеги у запаховых желез, перебивая все лишние запахи и оставляя только свой, на правах не родного, но принятого члена семьи.       Закончив с этим, он чувствует такую сильную волну комфорта, желая только, чтобы у них сейчас было гнёздышко, что поможет им обоим успокоиться и восстановиться. Впрочем, это Сокджин может организовать.       Он не может оставлять Намджуна надолго, поэтому только подхватывает несколько вещей младшего и ту одежду, в которой пришёл сам. Омежка начинает обиженно кряхтеть и тихонько плакать, потеряв успокаивающее родное тепло, поэтому Джин тут же возвращается, садясь к изголовью.       Он начинает чуть слышно мурчать, поглаживая Джуна по голове, когда тот тычется носиком в его живот и укладывает на него голову, расслабляясь. Джину не хочется спать, поэтому он позволяет себе пофантазировать о встреченном сегодня альфе. Намджун уже немного рассказывал Джину про него, но никогда ещё старший не встречал его сам.       Он слышал про полезные мудрые советы альфы, про душевные разговоры и ненавязчивую заботу. И Джин задумывается, чисто гипотетически, конечно же, какой тот в отношениях?       Наверняка он умный и сдержанный, воспитанный и начитанный. А ещё заботливый и нежный, обязательно! Он ведь не стал бы заманивать Сокджина в свою постель, чтобы потом бросить после первой проведённой вместе ночи, да?       Или все альфы считают Джина доступным? Не мог же он не заметить клеймо потаскухи у себя на лбу? Омега чувствует, как в горле оседает противный ком. Намджун, слишком чутко улавливающий чужие эмоции в таком уязвимом состоянии, начинает хныкать, и Джин проглатывает слёзы, спускаясь ниже, чтобы уложить омегу на своей груди, и позволить их недо-гнезду сделать своё дело.       Две омежки слишком уязвимые и ранимые. Но это не значит, что они слабы.

***

      Намджун, должно быть, сходит с ума.       Как иначе объяснить тот факт, что он лежит, распластавшись на спине под горячим тяжёлым телом? Невинный Намджун, что до недавнего времени даже за ручку с альфами не держался, теперь дрожит, извиваясь под прикосновениями настойчивых нежных рук, блуждающих по его маленькой, едва выраженной груди. И тихонько поскуливает, когда они оказываются внезапно достаточно сильными, чтобы не дать ему смущённо свести свои голые ноги, покрытые колючими пупырышками от прохладного воздуха, врывающегося в приоткрытое окно.       Страха нет. Всё это — вне всякого сомнения — ново, но происходит будто не в первый раз. Он готов поспорить: с ним раньше такого не случалось, но человек напротив словно знает его тело как своё собственное — играет с ним, безжалостно мучая резким, на грани болезненности, удовольствием, чтобы после, уловив чутким слухом чуть слышное шипение, едва касаясь кончиками пальцев разгорячённой кожи искупать свою вину, извиняясь за грубость.       Не сделает больно — омега уверен — никогда.       Тот играет контрастами, позволяя почувствовать больше, чем он когда-либо мог себе представить, сильнее, чем думал, что сможет выдержать. Но никогда — по настоящему больно.       Никогда — унизительно, страшно, противно.       Никогда — так, что захочется вырваться и сбежать.       Намджун доверяет, потому что подкуплен тем спокойствием, что дарит ему присутствие альфы и его контроль, который рождает в омеге непоколебимую уверенность: не навредит, не обидит.       Защитит. Будет рядом. Не оставит.       Прикосновения рук уверенные, дразнят самые чувствительные места, выверенные с точностью до миллиметра, с каждой секундой всё ближе толкают его к краю. Что за той гранью — он понятия не имеет, но всё сильнее хочет туда шагнуть. Испытать впервые то, о чём раньше даже не подозревал.       Мышцы ходят под кожей, беспорядочно, судорожно сокращаются, не подчиняются хозяину, а тот сам, словно струна доселе неизвестного человечеству музыкального инструмента, изгибается над промокшими насквозь простынями, отвечая на каждое, даже едва ощутимое касание.       Голос не слушается. Если бы мог — Намджун бы уже умолял. Сам не зная о чём, но точно не просил бы прекратить. Слишком хорошо, чтобы от этого отказаться.       Слишком сладко.       Запретно.       Запредельно для того, кто едва ли по-настоящему знает, что такое оргазм.       В лихорадочной дымке всё, что ему позволено видеть — широкие плечи, в которые он вцепился клещом, боясь потеряться в этом удовольствии и больше никогда не найтись. Выше — лицо, которое он не может запомнить, как ни старается.       Он рассыпается, разбивается в дребезги под жалящими поцелуями, горящим клеймом оседающими на его плечах, шее, и тех местах, куда, как он думал, не целуют.       Оказывается — ещё как целуют, и не только целуют, но и всасывают нежную кожу, прикусывая, оставляя приносящие лёгкую тянущую боль метки, а ещё дразнят кончиком языка, заставляя его скулить и поджимать крошечные пальчики на ногах так сильно, что стопы сводит судорогой.       Его не щадят. Окунают с головой в обжигающее багряно-красное удовольствие, не давая вынырнуть, вдохнуть чистого воздуха, не состоящего из одного только жгуче сладкого запаха. Не дают передышек. Намджун и не просит — он от этого запаха пьян, дышит часто, старается надышаться впрок, но никак не выходит.       Ему всегда будет мало. Он от этого всего теперь зависим.       Зависим, когда дрожащим выдохом вырывается изо рта едва слышно: «Аа-х! А-Альфа!».       Зависим, когда в ответ на довольный рокот шепчет совсем тихо: «Ещё!».       Просит чего-то, что никак не получается облечь в слова, дать определение, объяснить. Но ему и не нужно — альфа и так всё знает: знает, что ему нужно, знает всё, о чём тот боится сказать, подумать — что ещё даже не приходило ему в голову, но так необходимо.       Альфа, не задумываясь, сделает всё что угодно для этого омеги — тому нужно лишь попросить.       И тот просит.       Просит, задыхаясь, снова и снова, едва не плачет, теряясь в ослепительно-белых вспышках под веками, когда на его просьбы отвечают моментально, умело подводя к вратам того самого, что можно испытать, разделив на двоих только с ним — так полно, так ярко и дрожа всем своим существом, принадлежа друг другу всецело.       Альфа доволен им. Он становится требовательнее, безмолвно приказывая открыться, быть громче. Не сдерживаться. Быть послушным.       Намджуну не хочется быть просто послушным. Ему хочется быть идеальным.       Поэтому, в следующий раз, когда терпеть накатывающее тяжёлыми сладостными волнами, словно бушующий прибой, блаженство уже нет никаких сил, кричит, задыхаясь, то имя, что разум признал родным, а губы — единственным верным сочетанием звуков.       Сердца своего он не слышит. То теперь бьётся не для него, а для того, кто над его телом заполучил безраздельный контроль. Омега сворачивается уютно в объятьях того, к кому привязалась даже его душа, у хозяина не спросив.

***

      Намджун просыпается легко, впервые за долгое время по-настоящему выспавшись.       Открывает глаза, чувствуя лёгкость во всем теле, будто он плюшевый мишка, набитый доверху мягкой ватой. Ему снилось что-то до жути приятное, что очень хотелось запомнить, но сон, к сожалению, уже рассеялся, оставив только приятное послевкусие сладости на языке.       Омега, спотыкаясь от разлившейся по телу слабости, лениво бредёт душ, где долго наслаждается тёплыми ручейками, стекающими по мягкой, не тронутой загаром коже.       А Джин, поговорив с младшим за завтраком, понял одно: проснувшись, Намджун не вспомнил ни «Чимин», произнесённое им вчера ночью в самый уязвимый момент, ни то, что старший делал с ним.       И он ничего не рассказывает. Просто не может — омега выглядит таким умиротворённым и совсем не помнит того стресса, который пережил накануне. Решает унести этот секрет с собой в могилу — младшему о том, как именно ему стало легче — знать не следует.       Вместо душевных терзаний Сокджин идёт вместе с Намджуном по магазинам, где они подбирают тому несколько новых комплектов одежды — не слишком открытых, но и не таких мешковатых и невзрачных, в которых он привык ходить.       Намджун выдерживает целых три, рекордных для себя, часа примерки, пока и он и Джин не остаются полностью довольными выбранным. Крутиться весь день по огромному торговому центру оказалось нереально утомительно. Но приятно.       Как будто он самый обычный омега, выбирающий новый модный наряд.       По сути — он такой и есть, и был таковым всегда. Просто не готов был это признать, и старший это видел. Но избрал другую тактику: показать омеге наглядно, что он может быть красивым и сексуальным в том теле, в котором родился. Нужно только подобрать ему правильную обёртку — и тогда конфетка засияет.       Джин выбирает единственно верный способ: все знают, как красивое белье даже под невзрачной одеждой повышает уверенность. Как будто у тебя есть маленький грязный секретик, о котором знаешь ты один.       Ну, или ещё твой альфа. Если достоин, конечно. Омега хихикает про себя, вспоминая свою пусть небольшую, но очень горячую коллекцию.       Поэтому следующим пунктом назначения, после подбора подходящей одежды, они выбирают отдел нижнего белья для омег, где спустя долгие споры подбирают Намджуну несколько симпатичных комплектов. Омега переживает очень смущающие моменты, когда Джин врывается в примерочную без особого стеснения и вручает ему очередное экстравагантное нечто, заставляя его надеть.       Джин обращает внимание на слишком открытые модели, чем даже пугает младшего. Намджун категоричен — выбирает что-то не кричащее, просто милое и нежное. Мягкая ткань трусиков нигде не натирает и красиво на него садится.       Джин, видя это, в душе негодует. Но позволяет.       Комфорт тоже важен.       Старший всё-таки подбивает его на покупку нескольких полупрозрачных кружевных комбинаций, которые, по мнению омеги, показывают больше, чем скрывают и выполняют — по правде — чисто декоративную функцию. Но Намджун не против.       Выглядит горячо, а он привыкнет, если хотя бы попробует.       Сексуальность ведь тоже как-то повышать надо.       Затем они прогуливаются по открытой площади торгового центра, делая перерыв на кофе и Ким, заметив небольшой уголок с парфюмерией тащит друга туда, чтобы спросить у продавца что-нибудь с вишнёвым оттенком.       Джин понимающе хмыкает, хотя от комментариев воздерживается. Вместо этого под шумок вынюхивает всю линейку новой коллекции любимого бренда и намечает те, что купит себе со следующей зарплаты или стипендии. Они отлично будут сочетаться с его природным ароматом.       Намджун покупает в магазине духи с таким нужным вишнёвым запахом, потому что по правде очень сильно скучает, а феромон странного альфы с кожи уже успел пропасть. Не может же он теперь вечность повсюду таскаться с пакетом, доверху набитым ягодами.       Вечером, придя домой, он тщательно принимает душ, избавляясь ото всех посторонних запахов, что успели осесть на его коже за день, и краем сознания отмечает тот факт, что и вправду в последнее время стал более чувствителен к ароматам. Затем выходит из ванной, не желая закутываться, как привык, в любимую пижаму и просто ложится в постель, натягивая новенькое мягкое бельишко.       Он лежит некоторое время без движения, прокручивая в голове прошедший день, бездумно скользя пальцами по пояску, а затем подрывается с кровати, вспоминая про самое важное приобретение. Крадётся к пакетам (будто кто-то в самом деле мог его спалить за этим в его же спальне), рыщет по ним в поисках желаемого, и возвращается на кровать, сжимая в руках упаковку.       Коленки омеги чуть утопают в мягком одеяле и прогнувшемся от его веса матрасе, пока он зависает над своей подушкой, распаковывая прозрачную шуршащую обёртку и открывая картонную коробочку. Один взгляд на черный флакон с бордовыми буквами поверх, заставляет его сердце в предвкушении сжаться. Затем он пшикает те самые духи прямо на подушку, тут же нагибаясь, чтобы хорошенько её обнюхать.       Пускай, запах, конечно, не идеально похож — но это альфий одеколон, в отличие от лёгких омежьих он гуще и мускусней — так что это лучший из возможных вариантов.       И да, он, возможно, выглядит как чёртов наркоман, застыв в неудобной позе с прижатыми к груди коленками, одетый в одни только розовые трусики, но прямо сейчас на это как-то пофиг. Намджун не думает ни о чём, пока отчаянно прижимается к наволочке носом — и только это помогает ему заснуть.       Чтобы проснуться уже через пару часов разгорячённым.       Ткань, плотно облегающая нежную покрасневшую головку, кажется теперь невыносимо давящей и противной.       Больно.       Омега тихо задушенно стонет, неумело потираясь бёдрами о постель. Внизу живота болезненно сводит, а облегчения всё никак не предвидится.

***

      Разговор назревал давно. Из-за своей нерешительной натуры он просто до ужаса боялся его начать. Но одна маленькая проблемка начинала всё чаще мешать ему спокойно жить.       — Джин-и, — шепчет нерешительно Намджун, когда они вдвоём устраивают традиционный омежий вечер, выгнав из квартиры Чонгука, и распивают вино, как в сопливых мелодрамах, делая друг другу увлажняющие масочки.       Ну а что? — у них стресс!       Тем не менее, младшенький уже достаточно пьян, чтобы завести речь о том, что его беспокоит, а старшенький уже в нужной кондиции, чтобы глупо хихикать и давать дурацкие советы.       — Говори уже, — бормочет в ответ Джин, который от вина становится вялым как желешка, растаявшая на солнце. Тем не менее, он прекрасно знает этот тон, и что Намджуну что-то срочно нужно спросить. Что-то очень глупое, судя по его лицу.       — Я.. ну-у.. — тянет омега, не зная, как продолжить нелёгкую тему. Но как там? «Сказал «А» — говори и «Б»?». Намджуну придётся закончить, раз уж начал. — В последнее время очень часто.. хочу кое-чего.       — Пффф, — громко пшикает старший вином, что до этого имело несчастье оказаться у него во рту.       — Погоди, — машет отчаянно руками, едва не сбивая со столика свой же бокал. — Это не то, что ты подумал! Я просто в последнее время часто возбуждаюсь.       Сокджин облегчённо смеётся:       — И всего то? Напугал, блин. — он хитро смотрит на малого, сощурившись в его сторону. — Так что ты, хочешь спросить у меня, нормально ли это?       — Эм, ну как бы да. — хмурится омега в ответ. Серьёзный вопрос вообще-то.       — Это абсолютно нормально, — наконец успокаивает он Намджуна. — Ты просто взрослеешь. Как видишь, и твоя ягодка таки созрела!       Омега в ответ только пихает друга в плечо и закрывает вспыхнувшее лицо руками. Зачем он только завёл эту тему.       Дело ведь не только в этом.       Намджуна частенько теперь мучают эротические сны, он слышит кажущийся запах повсюду, куда бы ни пошёл, а от того постоянно находится на грани возбуждения, и периодически — просыпается с болезненно пульсирующим стояком.       Пару раз — на мокрых простынях, уже успев кончить.       Теперь он спит без одежды — чаще полностью обнажённым, редко в белье — та внезапно стала приносить неприятные ощущения. Он пользуется возможностью не страдать от натёртой кожи хотя бы ночью.       Слова Джина его ни капли не успокаивают, хоть он и говорит, что омега просто взрослеет, пускай и позже чем другие. Но дело ведь не только в этом.       Он зациклился на человеке, лица которого даже не видел.       Тот наверняка уже и думать забыл, а Намджун теперь страдает. И не знает, что с этим делать.       Под «этим» он имеет ввиду не только своё изменившееся поведение и смешанные чувства, но и свой стояк, который теперь появляется часто и внезапно, мешая спокойно жить и дико смущая. Новые потребности тела омегу, честно говоря, пугают.       Намджун не знает, что с этим делать и где искать совета. Интернет говорит одно и тоже — что это нормально и полезно, и что нужно только начать, а дальше за тебя всё сделает природа.       И всё кажется простым и понятным. Вот только ничего приятного у Джуна не выходит. Он, конечно, приходит к разрядке, но никакого тебе морального удовлетворения, расслабления и, уж тем более, бабочек в животе, он не чувствует.       Может быть, он всё ещё неправильный?       Ответ Джина до банального прост — порно. Намджун, безусловно, не дурак. Он о существовании таких вещей осведомлён. Просто слишком смущён, чтобы попробовать.       — Погоди, — старший омега резво для пьяненького подхватывает свой телефон, что-то в нём выискивая, — Вот!       На телефон младшего тут же прилетает ссылка. Намджуну даже не нужно смотреть на изображение со стоп-кадром — всё и без того понятно по части названия, не скрытого тремя смущающими точками в конце. Он успел только взглядом зацепиться за эти слова, как тут же откинул несчастный аппарат подальше, отказываясь открывать.       — Эй! — возмущается Джин, — Дай ему шанс, я из личного сборника скинул, считай, от сердца отрываю!       Омега молча качает головой, опасаясь даже встречаться с другом взглядами лишний раз. Сокджин, ещё не до конца понимая, что собирается сделать, просто хватает тонсена за руку и тащит из общей комнаты в его же спальню.       Там он сначала сгружает вяло отбивающегося друга на кровать, а затем в порыве глупой решимости оглядывается в поисках ноутбука. Тот наполовину завален конспектами и всё ещё подаёт признаки жизни — старший только недавно пришёл и вытащил из него уже порядком заёбанного учёбой омегу.       Первым делом он одним махом сворачивает все окна: книги, лекции и незаконченный реферат. А затем делает то, чего поисковик этого самого ноутбука не видел с самого момента покупки — гуглит порно.       Традиционное для начала.       Затем кладёт ноутбук на колени младшего и пихает того подальше от спинки кровати, садясь прямо за ним. Намджун скованно откидывается ему на грудь, но не пытается сбежать.       — Что ж, сделаем это вместе, окей? — говорит Джин, — Вдвоём будет проще, наверное.       Только в этот момент омега осознает. Это опять с ним происходит.       Он ведь обещал себе, что всего один раз, так какого чёрта?       Какого лешего он опять собирается сделать это, прекрасно зная, что на этот раз друг уж точно всё запомнит? Но не может же он просто послать того и сделать вид, что его проблемы друга не волнуют, пока младший будет мучиться, понимая, что Сокджин прекрасно знает, как их решить?       В этот раз Джин слишком быстро протрезвел. А Намджун научился паре новых вещей.       Например, что стонать, извиваясь от ладони лучшего друга на члене очень даже приятно и почти совсем не стыдно. Что прикосновения к соскам заставляют низ живота моментально налиться тяжестью. Что, кончив один раз и не получив должного удовлетворения, можно не останавливаться, пока не кончишь ещё раз.       Намджун даже не знал, что можно кончать несколько раз. Все его сексуальные познания до этого ограничивались только просмотренными фильмами с редкими и короткими сценами взаимодействия противоположных полов, когда те занимались сексом, едва ли показанным открыто, а после расходились или засыпали вместе до утра.       Поэтому в следующий раз, когда он чувствует накатывающее возбуждение, уже сам скроллит ленту популярного порносайта вниз, изучая предложенное, чтобы научиться самому себя ласкать. Собственных неумелых прикосновений становится мало, Сокджин на этот раз только контролирует его, но не помогает, только изредка пощипывает его соски и заставляет его постепенно увеличивать темп.       На экране альфа глубоко входит в маленького и хрупкого на вид омегу, держа его на весу.       Едва ли его когда-нибудь смогут так же трахнуть. С его-то размерами. Чувственную картину не портят даже отвратительно пошлые и картонные стоны омеги.       Вместо этого он вслушивается в хриплое дыхание альфы и подстраивается под ритм движения его бёдер. Это неожиданно усиливает возбуждение в несколько раз. Будто это не он контролирует процесс.       Намджун закрывает глаза, представляя себя в руках того альфы, принимающим в себя его член. Получается плохо, но спустить, хрипло и загнанно дыша, получается.       Может, он всё же не безнадёжен?