На ощупь

Всё так же держась за ручку двери лаборантской повлажневшими пальцами, Тимоха с напряжением вслушивался в раздающиеся из-за двери голоса. — Не уверен, что сегодня получится, — донёсся до боли знакомый голос. Неприятное подозрение подтвердилось, когда послышались влажные звуки поцелуя. Внутри всё похолодело. Тимоха взволнованно выдохнул. Ну вот, теперь слухи подтвердились. Это правда. У Витальского действительно появилась девушка. Эта мысль больно кольнула внутри. И от этого укола по телу разлилось неприятное, вязкое ощущение безысходности. Сердце пропустило удар и забилось как сумасшедшее. Не надо впускать эту боль сейчас! Сейчас самым главным оставалось понять, что делать дальше. Остаться и дождаться, пока эти двое уберутся отсюда? Ну нет! Ни за какие коврижки не будет слушать, как они тут лижутся! От этих звуков его уже начинало тошнить. Внутри оглушающее спокойствие и какая-то странная, родившаяся в груди апатия. Глубоко вдохнув, он решился. Дверь лаборантской скрипнула, когда он распахнул её. Парочка тут же отлепилась друг об друга. Девчонка ойкнула и испуганно прижала руку ко рту. Витальский стоял, замерев. Тимоха, быстро скользнув по ним взглядом, сказал: — Ребят, проверяйте, что не одни. Вам крупно повезло, что в лаборантской оказался я, а не Зяблик, — Тимоха, усмехнувшись, закинул рюкзак за спину и вышел из аудитории. Позади послышался облегчённый вздох девчонки. Но Тимка, изо всех сил желающий оказаться отсюда как можно дальше, уже ничего не слышал. Он стремительно шагал по коридору. Всё внимание сконцентрировалось лишь на том, чтобы случайно не врезаться в проходящих мимо студентов. «Кажется, справился. Справился ведь? Голос не дрогнул…», — витали мысли в голове, когда он дрожащими руками вставлял наушники в уши. Ему послышалось, что его окликнули. Но Тимка не стал проверять, лишь прибавил громкость на смартфоне и натянул капюшон худи на голову. Внутренняя дрожь не отпускала его, оглушающее спокойствие почти прошло, остался лишь неприятный горький осадок. Внезапно понимает, что забыл запереть лаборантскую, как просил Зяблик. Но возвращаться он ни за что не будет. Пусть Зяблик хоть завалит его на экзамене. Не будет, и всё тут! Не обращая внимания на отвратительное, смятённое внутреннее состояние, Тимка спускался в холл, перепрыгивая через несколько ступенек. Нужно просто выйти на свежий воздух, и сразу станет легче. Вот холл. Вот раздевалка. Вот его ветровка. Натягивая её на ходу, он продвигался к выходу, но толпа студентов, тоже покидающая здание, то и дело замедляла его. У самого выхода его остановили. Чья-то ладонь крепко сжала руку повыше локтя. Тима раздражённо поднял взгляд, и сердце ёкнуло. Витальский. Абсолютно непроницаемое выражение лица. — Пойдём, нужно поговорить, — пробормотал он, наклонившись к Тимке. Почувствовав его терпкий аромат, Тимоха на миг позволил потерять свой самоконтроль. Гнев упрямо пробивался наружу. Нет! Нужно держать его в узде. Гнев сейчас не его товарищ. В гневе он может наговорить лишнего. Успешно справившись с этой вспышкой, он холодно проговорил: — Я спешу, — затем с силой выдернул свой локоть из крепкой хватки и сквозь зубы добавил, — не прикасайся. Люди вокруг. — Пойдём, говорю, — раздражённо прошипел Витальский, делая попытку снова схватить его. Но Тима увернулся и твёрдо проговорил: — Я никуда не пойду! — Я хотел объясниться насчёт того, что ты видел… — с досадой прошептал Витальский. — Ты имеешь в виду ту девчонку, с которой целовался? — уточнил Тимоха, затем нашёл силы на усмешку, — Витальский, ты чё оправдываешься? Расслабься, мне плевать. Можешь делать, что хочешь. Выражение лица Витальского стало каменным, желваки на скулах заходили ещё интенсивнее, но Тимка быстро отвёл взгляд. Понял, что не в силах вообще сейчас смотреть на него. Бросив короткое «пока, я спешу», он выскользнул из поля зрения Витальского и, слившись с толпой, покинул здание. Похвалил самого себя за то, что удалось сказать ту фразу абсолютно ровным голосом. Вставив наушники в уши, он закинул рюкзак за спину и стремительным шагом направился к выходу с территории универа. Вдохнув свежего воздуха, ему действительно стало немного лучше. Только почему его всего трясёт? Почему, чёрт возьми, его трясёт? Он же в порядке! Он же правда в полном порядке! Конечно, немного обидно, что Витальский не предупредил заранее. Мол, так и так, теперь трахаться не будем, у меня девчонка. Нет, в таком случае ему было бы всё равно обидно. А какого хрена, спрашивается, ему обидно?! Почему он это чувствует? Почему внутри мерзко? Ведь он и сам планировал разок приятно провести время, когда впервые соглашался на встречу с Витальским. Что изменилось теперь? Почему всё стало так сложно? Хотя сложно, похоже, только у него. У всех окружающих всё легко и просто. Ему вспомнилась мужская рука, обвивающая Лерика за талию. И вновь то мерзкое чувство обрушилось на него невыразимой тяжестью. Только на этот раз во сто крат хуже, во сто крат больнее. Больнее, потому что к Лерику он не успел привыкнуть, а к Витальскому… И почему он, Тимка, вечно является тем, с кем окружающие решают поразвлечься, а потом легко идут дальше? Может, у него это на лбу написано невидимыми чернилами? И все мудаки этим пользуются? А Витальский... Ну что Витальский? Просто наигрался с мальчиком, теперь опять потянуло на девочек. Наверное, у бисексуалов такое часто случается. Никаких обещаний друг другу не давали. Да и разве стал бы верить Тимка обещаниям? Нет, не стал бы. Эти мысли хоть и причиняли боль, но были похожи на правду. Они отрезвляли. Они давали чётко понять, как всё устроено в мире. Он справится. Он непременно справится. Просто ему нужно время. Той ночью спал он отвратительно. Постоянно снилась какая-то неясная дичь: то беспечно улыбающийся Лерик, то Прошкин в голубой футболке, флиртующий с Зябликом на фоне синего экрана смерти, то ровно составленные коробочки с деталями у него на столе, то рассыпанные по перекрёстку апельсины. Ххрясь! Один с брызгами лопается под колёсами маршрутки, а затем влажные звуки поцелуя через стенку. Он просыпается в холодном поту. Одеяло скомкано и валяется на полу, а сам он дрожит от липкого пота. Тима облизывает пересохшие губы, встаёт с кровати и открывает окно нараспашку, чтобы впустить немного свежего воздуха. Затем включает настольную лампу и комп. Надевает наушники, заполняет пустоту музыкой. Музыка и отвёртка в руках прогоняют плохие мысли. Он откручивает от видеокарты сломанный вентилятор, ищет подходящий в своих коробочках. Эти упорядоченные действия немного позволяют привести мысли в порядок. Контролируют ту невыносимую тяжесть, чтобы не выплёскивалась слишком сильно. Именно тогда Тима решил, что больше не позволит себя обманывать. А обманом в первую очередь занимался он сам. Самообман — штука хитрая. Ведь если какой-то человек не оправдал Тимкиных ожиданий, то в этом, по сути, нет вины этого человека. Это ведь Тимкины ожидания. Да и ни Лерик, ни Витальский никогда и ничего ему не обещали. Тимке стоило задуматься над тем, чтобы прекратить привыкать к людям. Тогда и больно бы не было. Словно в насмешку, в наушниках как раз звучал трек «Районы-кварталы» и голос Ромы Зверя, который утверждал, что «…надо сразу уходить, чтоб никто не привыкал…» Тимка это и без Ромы Зверя знал. Знал, но, тем не менее, всё равно позволил себе увлечься Витальским.

* * *

Тем утром он пошёл на пары с головной болью. Вероятно, от бессонной ночи и мыслей, крутившихся у него в голове всё время. Пары проходили как в тумане, и всё, чего хотелось Тимке, это поскорее оказаться в одиночестве, подальше от людей, от суеты. Стоя в очереди в столовой, понял, что аппетита нет совсем. Поэтому взял только чай с булочкой. Оглядывая зал, заметил, что все столики заняты. — Эй, Тимоха, садись! — он увидел машущего ему Наумова и устремился к его столику. Правда, когда уселся на стул рядом с Коляном и оглядел собравшихся, тут же пожалел об этом. Все присутствующие поголовно члены студсовета. Ира, сидящая прямо напротив него, приветливо поздоровалась, Тимоха лишь кивнул в ответ. Хорошо хоть старосты тут с ними нет. Тима с трудом подавил зевок и откусил булочку. — Что с тобой? Ты весь день зеваешь? — услышал он заботливый голос Иры, и удивлённо поднял взгляд, думая, что обращаются к нему. Но оказалось, что она обращалась к Коляну. — Да, блин, не выспался сегодня. После того, как меня поселили в одной комнате с Воскресенским, вообще сложно выспаться. — А что? Он даже по ночам играет на своей гитаре? — спросил кто-то из присутствующих. — Да не в этом дело. Он храпит, как бульдозер, — объяснил Наумов, снова зевая. Тимке кусок в горло не лез. Но он должен был хотя бы сделать вид, что ест. Поэтому отложил булочку на поднос и поднёс ко рту стакан с чаем. — Серьёзно тебе говорю, Макс встречается с Полинкой! — говорила одна девушка другой. — Да не может быть этого! — спорила с ней другая. Тимоха поперхнулся и закашлялся. Наумов похлопал его по спине. А Ира, сидящая напротив, подняла на него внимательный взгляд. В нём было столько проницательности и заинтересованности, что Тимохе стало не по себе. Почувствовал, как щёки мигом покрылись предательским румянцем. — А я тебе говорю, что это правда! Она сама рассказывала, — обрывки разговора до сих пор доносились до Тимохи, поэтому он решил, что у него нет сил притворяться, будто он хочет есть. — Да успокойтесь вы, девочки, — прервала их Ира строго. — Хватит обсуждать личную жизнь нашего старосты. Тима поставил стакан с чаем на поднос. — Ну а чего она мне не верит? — обиженно проговорила девушка, складывая руки на груди. Тимка со скрежетом отодвинул стул от стола. — Девочки, давайте закроем эту тему, — донеслись до Тимки слова Иры. Он поднялся со стула. — Ты куда? — Наумов удивлённо вскинул на него взгляд. — Оставил кое-что в кабинете, — пробормотал Тимка. Закидывая рюкзак за спину, направился к выходу. Он в смятении шагал по коридору, не зная куда себя деть. Похоже, ему нигде не было места. Идти в столовую было плохой идеей. Чувствуя себя абсолютно потерянным, он направился в сторону библиотеки. Закуток наверняка занят. Уж слишком популярное место это стало. А Тимохе во что бы то ни стало необходимо побыть одному. Прямо сейчас. Зайдя в библиотеку и стараясь быть бесшумным, он прошёл к дальним стеллажам. Где-то неподалёку Сфинкс отчитывала какую-то студентку за то, что та осмелилась есть яблоко над книгой. Тимоха засунул оба наушника в уши. Секция между стеллажами с периодикой и методической литературой была пустынна, как всегда. Чтобы его было не видно из окна, Тимоха уселся прямо на пол. Обессиленно наклонившись спиной к стеллажу позади, он расслабился, вытянул ноги перед собой и прикрыл веки, стараясь заполнить себя звучащей в наушниках музыкой и тщетно пытаясь отогнать все мысли. Музыка хорошо заполняла пустоту, но образовавшуюся внутри тяжесть она не могла прогнать. Та засела внутри, словно тяжкий груз. Вдох-выдох. Это пройдёт. Нужно просто дать себе время. Вскоре какое-то неясное чувство заставило его распахнуть глаза. Увидев перед собой Витальского, усаживающегося прямо на пол рядом с ним, он вздрогнул и не смог сдержать испуганного оханья. Казалось, будто это не наяву, а сон какой-то. Нахмурившись, Тимка сделал попытку встать, но тот беспрекословно усадил его обратно, попутно выдёргивая наушники из ушей. — Что ты делаешь?! — разозлился Тимка. — Я понял, что единственный способ с тобой поговорить — это загнать тебя в угол. На звонки не отвечаешь, сообщения игноришь. В чём дело? Решил опять в прятки поиграть? — с сильным раздражением в голосе спросил Витальский. В горле пересохло, ладони опять начали увлажняться. Тимка почувствовал себя жертвой, загнанной в ловушку. Сейчас главное – это не дать выплеснуться своим эмоциям. — Да с тобой нет смысла играть. Всё равно найдёшь, даже из-под земли достанешь, — ровно ответил Тимка, безразлично отворачиваясь и засовывая наушник в ухо, — а зачем ты меня вообще искал? Что-то с компьютером? Витальский раздражённо сжал губы и прошипел: — Хватит ёрничать! Ты прекрасно понимаешь, зачем я тебя искал. — Извини, нет, не понимаю, — Тимоха скучающе отвернулся и попытался засунуть и другой наушник в ухо, но Витальский не дал этого сделать. — Прекрати, Тим! Я... скучаю по тебе. Такой наглостью Тимоха был просто обескуражен. Он даже не мог сразу придумать, что ответить, только открыл рот, ошеломлённо уставившись на Витальского. Тот, кинув быстрый взгляд в просвет между стеллажами, наклонился к Тимке и обхватил его бедро своей тёплой ладонью, слегка сжав кожу. — Мне очень не хватает тебя, Тим, — хрипло прошептал он, пронзая его взглядом. Тимоха почувствовал терпкий аромат его парфюма и, естественно, его «товарищ» тут же отреагировал на прикосновение. Он непроизвольно вздрогнул, дёрнул ногой, чтобы сбросить тёплую ладонь. — Не лапай! Увидят же! — проговорил он быстро. После того, как Витальский всё же послушался и убрал свою руку с бедра, он отодвинулся и, с преувеличенным вниманием рассматривая провод от наушников, проговорил. — У тебя вроде есть теперь кого лапать, если я не ошибаюсь. — Хочу лапать именно тебя, — последовал краткий ответ. — Я просто поражаюсь, Витальский! — Тима не удержался и вскинул на него презрительный взгляд. — Что это? Наглость? Или мудачество? Ты действительно ни хера не понимаешь?! Алё! У тебя теперь девушка есть! Глаза Витальского сузились, в них заплескалась что-то затаённое, какая-то уязвлённая обида. Едким голосом он напомнил: — Не ты ли вчера так сильно куда-то спешил, что не стал ничего слушать? Не ты ли мне вчера сказал, что тебе плевать, и я могу делать, что хочу? Тимоха замер. Пришедшая в голову мысль немного отрезвила его гнев. Может быть, для Витальского это в норме вещей, встречаться с девушкой и трахаться на стороне с другими? Может быть, именно так и было, когда он встречался с Ирой? И, похоже, равнодушие Тимки задевало Витальского. Он чувствовал это. Если это правда, то Тимка сделает всё, чтобы задеть его посильнее. Пусть Витальскому будет так же больно, как и ему! Несмотря на сильно бьющееся сердце и зашкаливающий уровень адреналина от полыхающего внутри гнева, он ровно проговорил: — Это правда, мне плевать. Ты можешь делать, что хочешь. Но и я тоже могу делать, что хочу. Так вот трахаться с человеком, имеющим отношения, я НЕ хочу. Витальский еле слышно рыкнул от гнева. Его глаза метали молнии. Он раздражённо прохрипел: — Какое, чёрт возьми, это имеет значение, если тебе плевать?! Ты же сам сказал, что тебе плевать! — Для меня это имеет значение! Если для тебя и твоих девушек нормально иметь свободные отношения, то не втягивай меня в это! — ответил Тимоха, теряя терпение. Он поднял руки вверх, роняя провод от наушников, и проговорил. — Я — пас! Теперь ты трахаешь свою девушку или кого угодно. А меня трахает кто-то другой, не связанный отношен... Но закончить Тима не успел. Витальский стремительно приблизился и порывисто схватил его за локоть, больно сжав ладонью. Глаза метали молнии. И Тимохе стало немного страшно от того, как сильно был взбешён Витальский: — Трахает кто-то другой? — в ярости прошипел он сквозь зубы, — зачем тебе кто-то другой? Разве я плохо справлялся? Тимохе показалось, что он сказал это громче обычного, поэтому он боязливо кинул быстрый взгляд на просвет между стеллажами. Убедившись, что оттуда не доносятся ничьи шаги или разговоры, Тимка вновь взглянул на Витальского и прошипел сквозь зубы: — Нас могут услышать! Успокойся! — Мне плевать, что нас услышат! И когда мне говорит «успокойся» сам источник беспокойства, то это ни хрена не работает! — он поймал Тимкин взгляд, в глазах стальная решимость, он властно произнёс, — Отвечай! — Хорошо, — признал Тимка, чуть снизив тон голоса и опустив взгляд вниз, — порою даже очень хорошо. Но на одном траханье далеко не уедешь, Витальский, — твёрдо проговорил он. Повисла напряжённая тишина. Тимке хотелось оказаться сейчас далеко отсюда, далеко от этого человека, к которому он почему-то начал чувствовать нечто большее. Но, очевидно, их пути немного не совпадали в этом плане. Тимке сейчас хотелось оказаться в полном одиночестве, хотелось уползти в какую-нибудь нору, спрятаться там, и зализывать свои раны. «Он ни хрена не понимает! Почему он ни хрена не понимает?!» — билась отчаянная мысль в его голове. — Словно для него это лишь игрушки!» Витальский судорожно выдохнул. Он выпустил из хватки Тимкин локоть и, вздохнув, проговорил: — Если для тебя это имеет значение, то я порву с ней. Что это? Враньё? Или действительно порвёт? И что от этого изменится? Порвёт с этой, начнёт встречаться с другой? Нет. Не этого хотелось Тимохе! Он хотел всего Витальского себе. Полностью. Не желал довольствоваться ролью того, кто лишь удовлетворяет хотелки Витальского. Но так как это невозможно, то лучший выход — всё оборвать. Надо было сразу решиться на этот шаг, как только он почувствовал, что увязает в нём. Но не смог этого сделать тогда. Но зато решится на это сейчас. Сжав челюсти, он поднялся на ноги. Витальский, спохватившись, тоже встал и вопросительно уставился на него, напряжённо замерев. — Одолжения делаешь? — лишённым эмоций голосом спросил Тимка, устало запустив руку в волосы, добавил: — Расслабься, Витальский, я не просил тебя об одолжениях. Повторяю, ты можешь делать, чё хочешь. Я ухожу. — Почему здесь пятно? — послышался грозный голос Сфинкса совсем рядом. От этого голоса они оба вздрогнули. — Да оно тут было с самого начала! — очевидно, какой-то студент оправдывался перед Сфинксом. Тимоха, воспользовавшись моментом замешательства, схватил свой рюкзак и быстро проскользнул мимо Витальского, пока тот не успел его остановить. — Так и скажи, что ты ел на книге пончики! — донёсся до него обвиняющий голос Сфинкса, пока он шагал по направлению к выходу. — Постой! — послышался разъярённый окрик Витальского позади. Но Тимка вышел за дверь и тут же кинулся к лестнице на второй этаж, чтобы раствориться в толпе студентов, которые шли из столовой. Он устало опустился на стул, ставя рюкзак рядом. Сердце колотилось как бешеное, руки тряслись, а сам он пытался отдышаться, удавалось с трудом. Внутри хреново, как будто по нему катком проехались. После этого разговора внутренняя тяжесть словно увеличилась в размерах. Тимке стало только хуже. Он без сил положил свои локти на стол и опустил на них голову, пряча взгляд от посторонних. Нужно успокоиться. — Эй, Тимоха, что с тобой? — участливо спросил усевшийся рядом Наумов. — Ничего. Просто не выспался, — пробормотал Тимка, с силой потерев лицо ладонями, затем запустил руку в волосы, убирая чёлку. Пальцы всё ещё дрожали, выдавая его смятённое состояние. — Я тоже не выспался, — Наумов опять широко зевнул. — Слушай, ты не поверишь, какая там в общаге комендантша! Настоящий зверь! И не смотри, что её баба Маша зовут, это тебе не простая старушка. Вчера вернулся от Ирки на пять минут позже, так она не хотела меня пускать в общагу и всё орала про комендантский час. Это жесть! Тимка невольно усмехнулся. Болтовня Коляна немного отвлекала от собственных паршивых мыслей.

* * *

Тем вечером, полностью опустошённый и измождённый собственными мыслями, Тимоха вышел из своей комнаты и тихо заглянул в гостиную. Отец сидел на диване, закинув ногу на ногу, и смотрел «Улицу разбитых фонарей», попутно разгадывая кроссворд. Тимоха молча прошёл в гостиную и устало опустился на диван рядом с отцом. — Всё хорошо? — спросил отец, отрывая от кроссворда взгляд. Было видно, что он немного удивился, увидев рядом Тимоху. Тим лишь молча кивнул. Нечасто он проводил вечера с отцом, вполне ожидаемо, что тот удивился. Отец ворчливо прокомментировал какую-то реплику актёров сериала, указывая, что в действительности криминалисты бы так глупо не поступили, как они сделали в сериале. Но Тимоха слушал его вполуха, уставившись на фото, висевшее напротив него рядом с телевизором. В мелькающем свете от экрана было плохо видно этот снимок, но Тимохе и не надо было видеть, чтобы знать каждую деталь наизусть. Вот улыбающаяся светловолосая женщина держит в своих руках четырёхлетнего малыша с точно таким же цветом волос и такими же голубыми глазами, как у неё. А рядом отец в форме, обычно неулыбчивый, но здесь, на снимке он улыбается уголком губ. А его виски ещё не посеребрены седыми волосами. Поддавшись какому-то порыву, Тимка вдруг спросил: — Какая она была? Отец замолчал, обескураженно уставившись на Тимку. Затем проследил за его взглядом и, вмиг всё поняв, опустил голову. Тимка решил уже, что отец не станет ничего говорить. Но через некоторое время он неуклюже заговорил, тихо вздохнув: — Она… она была очень… — отец замолчал, очевидно, подбирая слова, затем продолжил, — активная. Да, пожалуй, активная, а ещё очень деятельная и неугомонная, — в голосе отца послышалась улыбка и какая-то непривычная для него нежность, — она всегда что-то делала, чем-то занималась, не останавливалась ни на минуту. Порою хотелось посидеть вечером дома после тяжёлого дежурства, а она вечно утаскивала меня то в кино, то на прогулку, то в театр на какую-нибудь глупую постановку. На мгновение он замолчал. Затем снова вздохнул и продолжил: — Мы всегда были с ней очень разными. Я раньше не представлял, как мы будем уживаться. — Почему? — заинтересованно спросил Тимоха. Таких подробностей про родителей он ещё не слышал. — Я хотел уединения и тишины. А она любила шумные посиделки. Всегда вытаскивала меня куда-нибудь. Казалось, что в общении с людьми она заряжалась силами и энергией. Я же, наоборот, очень уставал от этого. Тимоха печально усмехнулся: — Значит, она была экстравертом? Отец покачал головой и махнул рукой: — Я не знаю, не разбираюсь в этом. Знаю, что мы были очень разными. Но, несмотря на это, нам было хорошо вместе. Казалось, будто… — отец замолчал, с трудом пытаясь подобрать слова, затем продолжил, — мы, как детальки от конструктора, подходили друг к другу. Тимоха молча смотрел на профиль отца в мерцающем свете экрана. Затем перевёл взгляд на висящее на стене фото. Когда отец снова заговорил, затаил дыхание, боясь пропустить хоть слово: — Когда ты подрос, она не могла нарадоваться, что ты такой усидчивый. Мог часами сидеть и перебирать конструктор. Говорила, мол, что ты характер от меня унаследовал, а внешность от неё. Гордилась тем, что ты взял от родителей самое лучшее… — отец внезапно осёкся. Замолчал. Тимоха понял по нахлынувшему от волнения голосу, что отцу трудно продолжать. И не стал настаивать. Так и сидели молча некоторое время в тишине, если не считать того, что из телевизора доносился заунывный саундтрек из сериала. — Она никогда не понимала, что интересного я находил в рыбалке, — снова послышался голос отца, он усмехнулся. — Думал, что раз ты характером в меня пошёл, то тоже рыбалку полюбишь, а ты вот до сих пор, как и в детстве, любишь перебирать детальки, только сейчас уже не от конструктора. Тимоха тоже невесело усмехнулся. Затем, встрепенувшись, сказал: — Уже одно то, как вы препираетесь с дядей Колей, какая наживка лучше, поднимает настроение на весь день. Обещаю ездить с тобой почаще, пап. Отец, хохотнул, заметно воспрял духом, опущенные плечи поднялись. — Ловлю тебя на слове! — сказал он, затем добавил, — ты удивишься, какую там Саныч себе беседку отгрохал! Усмехнувшись, он снова взялся за журнал с кроссвордом. А Тимоха, немного посидев с отцом, ушёл в свою комнату, заполненный мыслями под завязку. Он подозревал, что ему не хватило в детстве ласки. Мамы не стало слишком рано, а отец и вовсе не привык к проявлениям чувств. И теперь Тимка словно ищет везде что-то хоть немного похожее на ласку, пытаясь компенсировать. Но находит совсем не то, что нужно. Словно натыкается на ощупь, затем больно обжигается и ощетинивается. Бессильно распластавшись на кровати и уткнувшись лицом в подушку, он попытался уснуть. Но вновь услышал вибрацию смартфона. Опять Витальский. Сердце сжалось. Зажмурил глаза сильнее, напрягся, стараясь успокоить клокочущую внутри боль. Если попытаться размышлять трезво, то становится ясно, что они настолько разные с Витальским, что это не поддаётся никакому описанию. Для него это нормально — трахаться с людьми, которые для него ничего не значат. Эта мысль приносила с собой боль, задевала что-то внутри Тимки. Для него и вправду Тимка — один из многих? И почему-то ему больно осознавать себя таким, становиться в один ряд с теми, с кем Витальский трахался до этого. Он хотел большего. Но не получал этого. За всё то время, пока они были близки, ни одного раза Витальский не поцеловал его так, как целовал ту девчонку в кабинете у Зяблика. Эта мысль пронзила его острым осколком, заставила рвано выдохнуть. Вот в чём, наверное, дело! Конечно, всё было бы куда проще не испытывай он к нему чувств. Чёртовы чувства! Ненавидит их! И когда они возникли? Когда он укладывал на его горячий лоб влажную тряпку, пытаясь сбить температуру? Нет, раньше. Когда он, словно обезумев, примчался к нему посреди ночи и шептал, что скучал? Раньше. Когда впервые прикоснулся к его губам после того крышесносного оргазма? Когда они впервые занялись сексом и он с наслаждением стонал его имя, входя в него? Может быть, они возникли тогда, в библиотеке, когда он признался, что давно знает, что именно Тимка владелец блокнота? А может, это началось тогда, когда он впервые написал ему, и у них завязалась лёгкая бессмысленная переписка, которая выросла в нечто большее и позволила делиться друг с другом личными вещами, не боясь, что тебя неправильно поймут? Тимка не знал, когда возникли чувства. Наверное, на этот вопрос невозможно ответить однозначно. Это ведь не происходит одномоментно. Это ощущение нарастает постепенно, словно снежный ком. В этом ощущении увязаешь, медленно, плавно и неотвратимо. А вот понимание этого приходит в самый неожиданный момент. И иногда сравнимо с ведром ледяной воды. Просто ты вдруг понимаешь, что знакомые до боли тёмно-карие глаза стали тебе очень дороги. Что видеть улыбку на его лице и слышать его смех — одно из самых приятных ощущений. Конечно, размышлять об этом сейчас не имело никакого смысла. И к тому же это приносило сильное скребущее чувство в груди. Это приносило боль. Той ночью опять плохо спалось. Он то и дело просыпался, не зная куда себя деть. Наконец, включив лампу на столе, уселся, надел наушники и взял в руки, принесённую ему недавно клавиатуру, повертел её. Кажется, там несколько клавиш западали. Он вооружился отвёрткой и принялся за работу. Поначалу пальцы дрожали от едва сдерживаемой обиды на самого себя, на Витальского, на ту девчонку, на всех тех, кого он когда-либо трахал. Но вскоре, ему удалось освободить свои мысли, заполнив себя всего насквозь музыкой и чёткими размеренными движениями.