Треклятый Фаулер

Солнце нещадно слепило в глаза, а голова трещала так, что Хэнк поневоле зажмурился и полез в карман за припрятанной там фляжкой. Принятые ранее таблетки не помогали, а явиться на собрание в таком состоянии не представлялось возможным. Люди постепенно собирались возле кабинета. Некоторые из них улыбались друг другу, здоровались за руку или хлопали по плечу – немного натужно и искусственно, как показалось Хэнку. Теплая компания алкоголиков в завязке, которые изо всех сил стараются не нажраться вместе после клятвенных обещаний продержаться еще. Двойное дно и здесь. Хэнк с некоторых пор ненавидел двойственность. Взглядом бывалого копа он лениво оглядывал приходящих: вот отчаявшиеся, но затем опомнившиеся мужья, вернувшиеся в тихую гавань, давшие женам зарок, в своих наглаженных рубашках с жесткими неудобными воротничками. Отводят глаза, прячут ладони в карманах после рукопожатия, нервно оборачиваются на дверь, еле сдерживаясь, чтобы не сбежать – очевидно, не только из клиники, но и из самого штата. Несколько неблагополучных женщин – битых и жизнью, и сожителями. Эти собираются в небольшую стайку, перебрасываясь незначительными фразами. Там-то скидка, то-то ребенок, а какая погода, посмотри, только гулять. Гулять, конечно, они не пойдут, чтобы нечаянно не добраться до ближайшего бара. Время приближается к назначенному, и последней появляется она. Хэнк даже оставляет свою затею с фляжкой, потому что она останавливается практически напротив – вполоборота, чтобы ни на кого не глядеть и не встречать ответных взглядов. Кивает однако на тихие «привет», а затем просто замирает, и Хэнк замирает вместе с ней на своей скамейке. Это женщина средних лет, немного за сорок, миловидная, в опрятном деловом жакете, с сумкой в руке, которую она сжимает чересчур сильно, до побелевших костяшек. Лицо у нее напряженное и вместе с тем будто беспомощное, а губы тихо и неслышно двигаются, как если бы она репетировала, что будет говорить. Или вообще – как это – говорить. В этом у них с Хэнком определенно есть сходство. Сердце Андерсона как будто пропускает удар, он чувствует, чует, что у них гораздо больше общего, чем эта поверхностная растерянность. Что она тоже носит внутри какую-то историю, которую правильно никогда не расскажешь. Не просто: «я устал(а)». Или: «я не могу от него(нее) уйти». Или: «он(а) мне изменил(а)». Это история, которую еще надо постараться облечь в слова. И, когда ты этого сделать не можешь, опять и опять, ты просто замолкаешь, а потом ищешь выход с другой стороны. И сейчас ей будут радостно твердить о том, насколько он неправильный. Фаулер определенно знал толк в подколах. - Как Вас зовут? - Что? - Вы пришли первый раз? Просто раньше я никогда Вас здесь не видела. – Она протягивала ему свою аккуратную руку. Выражение лица было располагающим и дружелюбным. – Меня зовут Шейла. Добро пожаловать. - А… Хэнк. Хэнк Андерсон. – Хэнк чуть не прибавил «лейтенант», но сейчас это вряд ли бы прозвучало уместно. Ладонь оказалась сухой и теплой, и Хэнк аккуратно сжал ее, постаравшись выдавить из себя улыбку. - На работе мне навязали… Не то что у меня серьезные проблемы… Да. И три шота виски во фляжке, которую не терпится в себя опрокинуть. - О. Я понимаю. – Она посмотрела на него как-то устало. – У меня – серьезные. Ни намека на шутку. - В любом случае…Хэнк. Вам нужно будет рассказать там, почему Вы пришли. Лучше сделать это быстро, по большому счету дела никому нет. - В этом я и не сомневался. – Хэнк усмехнулся. Она так ему нравилась, что похмелье испарялось как будто само собой. Голова стала легче, и солнце раздражало теперь в гораздо меньшей степени. Кажется, на них смотрели, но быстрым шагом прошла и открыла дверь психолог, и вся группа, чуть ли не втянув головы, проследовала за нею. Зал оказался просторным, и сначала нужно было стащить в круг стулья, перед тем как расположиться и начать. Шейла села рядом даже без приглашения, и Хэнк ощутил негласную поддержку, как если бы еще держал ее ладонь в своей. Когда до него дошла очередь, он произнес: - Меня зовут Хэнк. Хэнк Андерсон. Я здесь по указанию начальника, потому что выпивка…она…мешает работе. А пью я потому, что… Наверное потому, что жизнь кажется мне полным дерьмом. Все ведь со мной согласны? Присутствующие молчали. - Все хорошо, Хэнк, - сказала куратор. – Вас никто не торопит. Она тоже выглядела усталой. - Пить - не выход, чувак. – Наконец раздается с другого конца. – Это слабость, которую ты себе позволяешь вместо того, чтобы решать проблемы. Будь мужчиной. Собери волю в кулак. Последнюю фразу впрочем он произносит немного неуверенно, как будто раньше ее твердил ему кто-то другой, и он проверял теперь, хорошо ли все понял. - Даже не буду спрашивать, в какой паршивой книге ты это вычитал, - ответил Хэнк. – Или ты просто не видел настоящего дерьма. - Из любой ситуации есть выход, Хэнк, - говорит кто-то еще, - и мы здесь, чтобы помочь друг другу. - Мы здесь, чтобы просиживать штаны, а потом утверждать, что это пошло нам на пользу. Голова опять трещит по швам. Хэнк закрывает глаза и несколько секунд наслаждается темнотой и одиночеством, пока ему не мерещится вдруг, что в коридоре кто-то кричит. Голос такой, словно его обладатель уверен в своей обреченности и уже ни на что не надеется. Хэнк ждет, пока он затихнет, не открывая глаза. Правый висок пульсирует, и Шейла, кажется, наклоняется к его плечу, ее губы что-то произносят, но Хэнк слышит теперь только этот крик – надсадный и отчаянный, раздающийся эхом в пустых коридорах. Он сидит так достаточно долго, все отведенное на разговор время, возможно, даже открывает в какой-то момент глаза и что-то произносит, но внутри только спрашивает себя «кто кричал» и «почему он мог так кричать». Возможно, ему даже хочется вскочить с места и отыскать этого человека, возможно, теперь больше всего на свете. Он этого не делает. Он остается на своем месте, пока куратор не закрывает свою записную книжку. - На сегодня мы закончим, - говорит она. Потом поднимается и какое-то время выразительно смотрит на Хэнка. Почти как Фаулер. Очевидно, Андерсон опять облажался. - Там кто-то кричал? – наконец спрашивает Хэнк, игнорируя ее взгляд. - Такая клиника. Приводят всяких. На слове «всяких» говорящий делает выразительный жест, прикладывая палец к виску. Если спросить Хэнка, выглядит это отвратительно. - Кто бы говорил, алкоголик чертов, - шипит он, заводясь то ли от головной боли, то ли от этого отчаянного крика, то ли от того, что он сам все это время не двинулся с места. - Не так плохо, Хэнк, - говорит Шейла. – Бывает хуже. Она ждет его у двери кабинета, и это лучшее, что случалось с Хэнком за последние несколько лет. - Расскажешь? - Если хочешь услышать. Да, групповая психотерапия определенно приносит свои плоды. Шейла улыбается, Хэнк улыбается ей в ответ, свет падает на половицы паркета – и очень хочется запомнить этот момент как некоторую точку отсчета, возможно, начало следующей главы – или приглашение к чему-то новому, как иногда, очень осторожно, Хэнку и мечталось. Спасающая добрая рука. - Держите его! В Хэнка врезается что-то теплое и живое. Достаточно легкое, чтобы не опрокинуть с разбегу. Достаточно отчаявшееся, чтобы не видеть, куда бежит. Хэнк ловит на автомате – просто смыкает руки и тут же встречает взгляд распахнутых, обезумевших от страха глаз. Со зрачками настолько широкими, что сначала не понимает, какого они цвета. - Пусти, - парень задыхается ему в шею, сперва сопротивляясь, а потом враз обмякнув, видимо, смирившись с происходящим. Затем же он совершает прямо противоположное – цепко хватает Хэнка за плечо и держит так, в ужасе оборачиваясь назад, как будто за ним следуют зомби. Но ситуация, к сожалению или к счастью, не такая однозначная. - Это ты там кричал? – почему-то спрашивает Хэнк. - Я. Я боюсь. – Парень тот еще Капитан Очевидность. А роль зомби берет на себя темнокожая женщина вполне презентабельного вида. Хотя в зомби, помнит Хэнк, может обратиться вообще кто угодно. - Спасибо, - говорит она, хотя Хэнк еще ничего не сделал. – Меня зовут Аманда. Я его мать. - Она не моя мать, - скороговоркой произносит парень. Хэнк хмурится, и ответ Аманды ясности не способствует. - Давай не будет вдаваться в подробности, Коннор. А теперь иди сюда. - А что случилось? – Хэнк почему-то не двигается с места. И потом добавляет: - Я полицейский. Вероятно, Шейла удивлена. А еще я алкоголик и, если не признаю это, то потеряю значок. - Мы приезжаем сюда к психотерапевту, - очень спокойно произносит Аманда, останавливаясь и внимательно изучая Хэнка. – Только сегодня, к сожалению, разговоров оказалось недостаточно. Она делает приглашающее движение рукой, но парень так и не разжимает свою хватку. - Они мне укол хотели поставить, - говорит он как-то слабо и доверительно. – Я очень испугался. Я не люблю уколы. - Кто любит уколы, - подтверждает Хэнк. Он ловит себя на том, что не хочет оставлять парнишку, но все это так глупо, и Шейла ждет его. Здесь все должно быть нормально, чутье редко его подводит. Чего ради тогда разыгрывать из себя супергероя? Неужели из-за нее? Выдыхая, Хэнк все-таки перестает держать, однако чужие пальцы еще цепляются за него. Взгляд парня меняется с испуганного на молящий, хотя сам он не произносит ни слова. Бежать он больше не пытается, просто замирает на месте, как это бывает, наверное, в неудачных фильмах ужасов или кошмарах, когда ты практически врастаешь в землю, теряя способность двигаться. - Я…мы пойдем к этому психологу вместе, хорошо? – Хэнк произносит это неожиданно для самого себя и тут же оборачивается на Шэйлу – она стоит, прислонившись к стене, смотрит на него долгим взглядом и кивает. Кажется, ее лицо выглядит чуть менее уставшим. К тому же, Хэнку, как представителю закона, нужно убедиться наверняка. Глаза парня лучатся надеждой. Они карие, наконец замечает Хэнк, цвета темного шоколада. Или виски. . - И потом я поняла, что больше не хочу вставать по утрам, - говорит Шейла. Они с Хэнком совершили самую страшную ошибку анонимных алкоголиков – продолжили свое знакомство в одном из заведений, встретившихся на пути во время пешей прогулки. Да, сначала они гуляли, что откровенному разговору по душам совершенно не способствовало, и, когда засветилась впереди неоновая вывеска… Бар назывался «У Джимми», и Хэнк раньше никогда там не бывал. Впрочем, все бары одинаковы, особенно когда ты садишься за стойку с твердым намерением не считать количество выпитого. Однако сейчас ситуация была другая, и, вполне вероятно, что этот поход в бар для Хэнка окажется знаковым и эпохальным. По крайней мере, он заказал всего-навсего второй стакан доброго Джека со льдом, и третьего пока не хотелось, а хотелось смотреть и запоминать. Как, например, люминесцентные лампы просвечивают ее волосы, и они кажутся бесцветными и тонкими, как паутинки. Как она собирает эти волосы и перебрасывает набок, как склоняет голову, раздумывая, что произнести. Как, наконец, говорит – сначала медленно и осторожно, а потом будто лишая свою речь пауз – обрушивает ее на Хэнка, словно они больше никогда не увидятся, и он останется для нее только временным попутчиком, которому не страшно ничего рассказать. Или напротив, словно она желает сразу закрепить их, на первый взгляд, призрачную связь. Как будто боится, что назавтра она распадется – с первым солнечным лучом. - Его рука была белая, - произносит Шейла, - он весь был белый, как простыня, которой они его накрыли, и я сначала не могла ничего отличить. Сначала столько красного, а потом. Она делает неопределенный жест и поднимает взгляд на Хэнка. Страшный взгляд. Шейла не пьет, просто держит пальцами бокал, а потом смотрит на него недоуменно, словно не осознавая, как он в них оказался. Или как она сама очутилась здесь, в незнакомом районе, с незнакомым мужчиной. И почему она ему это рассказывает. Имеет ли право. - Что случилось с тем парнишкой? – наконец спрашивает она. Вдали звучит сирена, и Хэнк оборачивается к окну. Разноцветные веселые огни и вывески на обширном темном теле Детройта сейчас не скрывают его истинной сути. Хэнк когда-то любил город, а сейчас ему не хочется выходить одному в темноту, думать о том, что, вероятно, пронесшаяся мимо мигалка как-то относится к завтрашней работе. Что свет, горящий баре, всего лишь электрический, ненастоящий, и алкоголь не решает никаких проблем, не важно – пьешь ты его или просто держишь в руке, стараясь не распасться на части. - Все в порядке, – отвечает он, – Аманда оказалась его приемной матерью. У него, кажется, повышенная тревожность и некоторые проблемы с социализацией. Впрочем, у кого их нет? Хэнк усмехается. Он благодарен, что Шейла сменила тему. - Возможно, расстройство аутистического спектра? – предполагает она. – У моего племянника такое. Он отличный парень, умница и подает большие надежды, но перед сном ему надо обязательно составить фигурки в определенном порядке… - Фигурки? - Ага. – Она-таки делает глоток из своего бокала. – Не может без них уснуть. И постоянно барабанит пальцами по поверхности, где бы ни находился. Поступает в киноакадемию в Нью-Йорке, хочет быть режиссером. Я думаю, будет, он очень талантливый. Она смотрит на Хэнка из-под опущенных ресниц. - Хочешь увидеть его короткометражку для отборочного конкурса? На часах два ночи, и сердце Хэнка пропускает удар. - Конечно, - говорит он. . Сначала Шейла действительно включает небольшое видео – набор своеобразных зарисовок из жизни подростка. Однако и крайне далекий от всякого искусства Андерсон понимает, что придает им особый характер – мир, отображенный в них, совсем не таков, каким привыкли его видеть обыкновенные люди. Автор как будто бы специально, а на самом деле – совершенно естественно концентрируется на вещах, ускользающих от обыденного внимания, будь то часть комнаты или человека. Окружающее пространство как будто распадается на фрагменты, а потом собирается заново – но уже в новых формах. Так, камера в основном фокусируется на том, что скрыто, брошено, оставлено, не нужно. Украдкой снятые заплаканные глаза, сдутый мяч, разбитая фоторамка, старый плюшевый медведь без глаза и лапы, многоэтажка под снос, рука пожилого мужчины в больнице, даже невероятный закат за спинами собравшихся у костра. А потом – потом объектив разворачивается, и некоторое время зритель должен наблюдать самого оператора – того самого мальчишку – курносый нос и отросшая челка. Занавес. - Ну что, как тебе? – не без гордости спрашивает Шейла, очевидно, довольная впечатлением, которое произвел на Хэнка мини-фильм. – Он хорош, я говорила. - Да, хорош, даже… слишком. - Что это значит? – Шейла сначала сводит брови на переносице, а потом улыбается и наклоняет голову вбок. - Ну… - Хэнк пытается перевести ощущения в слова, но чувствует, что мямлит, как двоечник на уроке литературы. – Дети ведь не должны чувствовать себя одинокими, так ведь? А этот подросток как будто целую жизнь перед этой прожил, причем не из самых радостных. Конечно, он мог бы не снять это видео, если бы был полностью счастлив, но… Не знаю, стоит ли оно того. И ведь все, что ему наверняка нужно – это внимание, немного, ну, знаешь, тепла. Хэнк поднимает неуверенный взгляд на Шейлу. Засмеется? Но выражение лица у нее остается тем же, только еще больше смягчается. - Из тебя вышел бы прекрасный отец, Хэнк. – В ее голосе ни капли иронии. - Был. – Хэнк прочищает горло и отворачивается. Да уж, отличное свидание. Он чувствует на себе напряженный взгляд Шейлы, но не может к ней повернуться, как будто между ними вдруг разверзлась пропасть. Да, они связаны своей потерей, но насколько разными, насколько несходными путями они шли до этого момента. И на самом деле он отдал бы все, чтобы эта их встреча никогда не состоялась. - Его звали Коул. Автомобильная авария. Не смогли спасти. – Хэнк старается изо всех сил, чтобы его голос дрожал не очень сильно. – Ему было шесть. Всего…шесть. Голос предательски ломается, и вместе со слезами приходит эта утешающая ладонь – тонкая, но уверенная и крепкая. Она сжимает его плечо, а потом гладит по спине – сначала твердо, а затем нежнее и нежнее, пока на смену ей не приходит вся женщина – ее плечи и грудь вжимаются в Хэнка сзади, а руки обхватывают его голову, и она застывает так, не говоря ни слова. Если посмотреть издалека, они образуют собой что-то вроде живой скульптуры или, точнее, памятного монумента своим погибшим. Это подлинное единение не несет в себе никакого сексуального или даже романтического подтекста, уравнивая двух людей в их горе как собратьев, искалеченных, но живых, молчаливо соболезнующих утрате друг друга и одновременно прощающих друг другу эту жизнь, которая еще ждет впереди. Сейчас в доме темно, но скоро встанет солнце, и Хэнк выйдет от Шейлы в этот зарождающийся день протрезвевший и обновленный. Между ними ничего так и не произойдет, или, скорее, случится нечто совершенно противоположное тому, на что оба рассчитывали – вместо кратковременного забытья они подарят друг другу истинное утешение. Возможно, в этом они обнаружат и негласное позволение восстать из пепла и наконец строить, а не разрушать все вокруг себя – разрешение, которому следуешь только тогда, когда получаешь его от носителя схожей травмы. Во всяком случае, в этом совместно проведенном времени однозначно было нечто волшебное, исцеляющее, дающее право надеяться на продолжение пути. Общим ли будет этот путь? Хэнк не мог сейчас сказать даже хотел ли бы он этого. Только вчера Шейла виделась ему пределом мечтаний, а сейчас как будто целый мир заново открывался перед ним, и он казался ему много больше, чем эта женщина. Он любил свою жену, и ничем хорошим это не кончилось, нужно ли ему еще что-то подобное? И не станет ли развитие романтических отношений с Шейлой только предательством той связи, которая образовалась между ними каким-то невероятным образом? Хэнк помотал головой, пытаясь отогнать эти мысли. Почему в нем нет радости нового чувства? Или за эти годы он и правда превратился в безнадежного пропойцу и неисправимого эгоиста? У него не возникло даже желания поцеловать ее, только облегчение, как будто он может теперь сделать шаг вперед, дальше. В каком направлении? Не было вопроса сложнее. Впрочем, Шейла, похоже, разделяла его настроения, потому что когда он задержался перед дверью, она только произнесла: - Надеюсь, у тебя все получится. Так не говорят, если планируют что-то серьезное, верно? Хэнк подумал об этом, а потом ответил, чуть повернув голову: - Желаю того же и тебе от всего сердца, Шейла. Ты как будто спасла меня сегодня. Она промолчала, но Хэнк знал, что это ощущение взаимно. Конечно, никто из них больше не придет на эти дурацкие собрания. Дальше как-нибудь без них. Хэнк вышел в новый день и вспомнил, что дома его ждет Сумо, которого нужно накормить и выгулять, а еще необходимо отзвониться Фаулеру и сообщить, что на терапию он больше не ходок. Реальность наваливалась на него все сильнее, и образ Шейлы как будто отдалялся, терял свои очертания, однако то главное, что они разделили друг с другом, обрело прочное место в самом центре его существа. Как будто он был новым… Нет, не двадцатилетним опять, это ни к чему, Бог упаси, а новым пятидесятилетним Хэнком. Версия 2.0. Фаулер какое-то время молчал в трубку, а потом шумно выдохнул, и Хэнк отчетливо представил в этот момент его лицо. - Черт с тобой, Андерсон, возвращайся в отдел без этой дурацкой бумажки. Будет тебе работа на сегодня.