Треклятый Фаулер

Такая важная работа, что в напарники ему поставили молоденькую практикантку, тоненькую девушку лет двадцати пяти, не больше. Ну и хорошо: усердия и ответственности ей было не занимать, а Хэнку нужно заново этому выучиться. Труду, упорству, будущему. Вот даже на наглядном примере «внутреннего Детройта», той его части, что никогда не попадет на фасад лощеной открытки, а следовало бы: все эти новые-старые трущобы, развалившиеся постройки, составляющие целые районы, настоящие маленькие поселения, отделенные невидимой линией от основного пространства. Место, где может случиться все, что угодно – если конечно мы говорим об оттенках дерьма. - И какого хрена Фаулер нас сюда направил? – Хэнк наступил на битое стекло и поморщился от звука. – Типа проветриться? Напарница улыбнулась. - Может быть и так, лейтенант Андерсон. Однако поступила информация, что именно здесь впервые стали торговать «красным льдом». - И хренову тучу времени назад они стали торговать им в другом месте, вполне успешно. Не задание, а просто сказка для таких гениев, как мы. Расщелкнули этот орешек на раз-два. И ты посмотри какая красота вокруг … Определенно стоило зайти. Вдалеке прошмыгнула крыса, и напарница вздрогнула. В каком-то плане здание правда походило на крысиные ходы. Это была череда коридоров с комнатами, двери которых были чаще выломаны, а запертые окна побиты. Но несмотря на это невозможно было спастись от отвратительного запаха, которым это помещение пропиталось насквозь – плесень, аммиак, гниющая древесина – и, возможно, что-то еще, о чем Хэнку совершенно не хотелось думать. Он за пару шагов опередил напарницу и направился дальше, к центральной винтовой лестнице, уже совершенно вышедшей из службы. Наверху, прямо над ним, пропела что-то птица, а потом вдруг слетела вниз и уселась на перила, глядя внимательно и как будто чуть насмешливо. «Ну, Хэнк Андерсон, когда-то начнется твоя новая жизнь?». Позади единственное, чудом уцелевшее окно было распахнуто, и оттого часть этажа была щедро залита светом. Андерсон увидел, как через треснувший бетон пробиваются свежие зеленые листья одуванчика. Он посмотрел на растение, на солнце, а потом снова перевел взгляд на птицу, которая все еще внимательно его изучала. А потом сзади что-то как будто рухнуло , и птица вспорхнула. И Хэнк еще посмотрел ей вслед, непонятно почему растерянный и словно в дурмане, окончательно очнувшись только от голоса напарницы. Она, правда, звала его не так, как если бы наставила ствол на главного дилера «красного льда», поэтому он произнес только : - Не говори мне, что это крысы. - Нет, лейтенант Андерсон. - И добавила, по-стажерски формально: - гражданский. . - Ну, вот мы и поймали самого важного преступника, - подытожил Хэнк, когда все трое наконец спустились вниз, и прелести «внутреннего Детройта» оказались за их спинами. - Так и знал, что Фаулер не подсунет мне пустышку. Куда в следующий раз? В парк в середине дня – следить, чтобы мамаши с колясками не ходили по велосипедным дорожкам? Он подмигнул напарнице, и та разулыбалась в ответ. - Даже если подключить всех работников, это бесполезно, к тому же, риск слишком высок. Но Вы можете попытаться, если получится – премия обеспечена. Улыбка еще не сходила с ее лица, когда она шла к машине. Нормальная девчонка – отзывчивая, толковая, ну а чувство юмора в этой работе – вообще первейшая необходимость. Нужно будет отметить ее способности при разговоре с Фаулером. Хэнк поднял голову и посмотрел опять вверх, в небо, где порхала стайка птиц; вероятно, одну из них он и видел только что у лестницы, и она сейчас вольно щебетала где-то среди своих собратьев. Ему почему-то стало радостно и легко. - Это странствующие дрозды, - сказал тот, кого напарница определила «гражданским», - их очень много в Мичигане. Он был одно большое черное пятно: потертые джинсы, огромное худи с натянутым на глаза капюшоном, ботинки - все в пыли и в том, что оказалось на полу «внутреннего Детройта». Произнося фразу, парень уставился вниз, и из капюшона выпала курчавая упрямая челка, которую он безрезультатно попытался уложить назад, головы, впрочем, не поднимая. - Почему «странствующие»? Кажется, они здесь прочно обосновались. Хэнк зажмурился от солнца. Ключи из кармана он вытащил, но не спешил направиться к машине, немного разомлев. Парень вдруг напрягся как струна. - Видимо, им понравилось здание. Оно понравилось и мне. (И без паузы) Пожалуйста, не отвози меня домой. - А куда тебя везти? В полицейский участок? Он все-таки смотрит. С надеждой. Глаза темного шоколада или виски. Такой цвет. - Да что она там с тобой творит, парень? Здесь никого нет, мне ты можешь рассказать. Только внутренний Детройт и странствующие дрозды, которые наконец нашли себе пристанище. Хэнк вздыхает. - Коннор? Он удивился, когда вспомнил имя сразу. «Это Коннор, я его знаю», - сказал он девушке-стажеру, - «Его нельзя оставлять здесь». - Я убегу снова. – Глаза Коннора горят отчаянием и упрямством. – Я буду убегать столько, сколько потребуется. - Ну, это не лучшее решение. – Хэнк провожает взглядом дроздов, которые делают круг, а потом исчезают где-то вдали. – Если ты не скажешь мне, что происходит, я не смогу тебе помочь. Парень молчал. Хэнк выжидающе глядел на него, но тот не проронил ни слова. И теперь все, что должен был сделать Андресон – это уведомить полицейское отделение о существовании проблемы и заняться своими непосредственными делами, но вместо этого он зачем-то вытащил из куртки блокнот и написал на листке свой телефон и адрес. - Вот, возьми. Я отвезу тебя обратно, но, если что-то случится, ты всегда можешь мне позвонить или приехать сам. Хорошо? - Откуда я буду знать, что этот адрес точный? Хэнк задумался на секунду, а потом сказал: - Я покажу тебе, где живу. . - Этот дом? – Коннор высунулся из машины, хотя Андерсон уже заруливал к гаражу. – У тебя есть семья? Я им не помешаю? - Мне кажется, спрашивать об этом поздновато. Честно говоря, Хэнк планировал просто кивнуть в сторону жилища и отвезти своего пассажира на базу, но потом что-то пошло не так, и он пропустил поворот, а затем вовремя не затормозил – и вот они оба поднимаются по ступенькам на крыльцо. Поворачивается замок – и семьдесят килограммов незамутненных счастья и радости обрушиваются на лейтенанта и его гостя. - Это же сенбернар! Настоящий сенбернар! Какой огромный! Как его зовут? Сколько ему лет? Я очень люблю собак! Хэнк проходит дальше в гостиную, пока Коннор ласкает пса до одурения, кажется, их обоих. Когда еще бедный, вечно ожидающий хозяина Сумо получал столько внимания? Щелкает выключатель, открывая взгляду незатейливую холостяцкую обстановку. На журнальном столике еще стоит бутылка алкоголя, практически пустая. Хэнк косится на нее и вспоминает вдруг все сразу. Клинику, Бар, Шейлу, свое возвращение. Как столько всего могло произойти за два дня? - Немыслимо, - произносит он в пустоту. И потом: - Его зовут Сумо. - Сенбернары спасали людей под снегом, - вдруг сообщает Коннор, вероятно, не услышав первую фразу Хэнка. – Это было давно, в 17 веке, в Шотландии, когда странники не могли найти свой путь. А Сумо – спасатель? - Спасатель, - отвечает Хэнк. Ему очень хочется стянуть с себя рубашку и остаться в футболке, но вместо этого он направляется в кухню и проверяет холодильник на наличие съестного. Горчица, майонез, томатная паста. Два яйца. Бургер. Пойдет. - Ты будешь яичницу или бургер? – спрашивает он, оставляя дверцу открытой. - Буду то, что не будешь ты. - Тогда…э-э-э…яичницу? - Я могу сделать, - с готовностью сообщает Коннор, и Хэнк чувствует, что определенно не готов к такому повороту событий. На какое-то время они просто замирают, уставившись друг на друга, пока Андерсон не отводит взгляд, смешавшись, потому что парень слишком…радостный? Нормально ли испытывать такое количество незамутненной радости, впервые оказавшись в доме практически незнакомого человека? «И что конкретно с ним не так», - думает Хэнк и почти сразу стыдится своих мыслей. - С яичницей я справлюсь, - мрачно заверяет он, сейчас полная противоположность своему гостю, - а ты пока сходи руки помой, что ли. Дверь сразу направо после… - Нашел! Коннор звучит так, словно ему сто подарков подарили к Рождеству. Впрочем, за столом он будто бы затихает, очевидно, подметив перемены в настроении Андерсона. С одной стороны, Хэнк даже жалеет его, представляя, сколько невысказанных замечаний и незаданных вопросов роятся в его голове, а с другой – понимает, что это ему сейчас надлежит их задавать. Он, впрочем, ждет, пока тарелка Коннора не опустеет и тот не начнет озираться кругом, видимо, не зная, куда применить себя. Хэнк молча наблюдает, как он наконец находит спасение в организации столовых приборов, которые располагаются теперь в определенном порядке, образуя чуть ли не орнамент. - Коннор, - наконец говорит Хэнк. – Мне нужно знать, что случилось. - Я читал, что сенбернары живут не очень долго, - Коннор произносит фразу будто бы с трудом, через силу. – Сколько лет Сумо? Я теперь буду о нем беспокоиться. - Ему шесть лет. Беспокоиться не о чем. Среди сенбернаров тоже есть долгожители, и… - Хэнк делает паузу. – Тебя ведь не обижают? Аманда показалась мне хорошей женщиной. - Она хорошая. – Коннор охотно кивает. – Только не нужно отправлять меня домой. Я ведь могу пожить у тебя? Я буду убираться и готовить – не только яичницу. Мы будем смотреть фильмы по вечерам, гулять с Сумо. У меня никогда не было собаки. Считается, что собаки хорошо влияют на социальную адаптацию, кроме того… - Коннор, мы не можем жить вместе, - говорит Хэнк. – Мне все равно придется позвонить Аманде. Или отвезти тебя в участок – и тогда рано или поздно она за тобой приедет. Или ты расскажешь мне почему убежал – и мы что-нибудь придумаем вместе, хорошо? Хэнк изо всех сил старается звучать убедительно, но, похоже, это только отдаляет его от цели, потому что Коннор весь собирается в комок и напряженно смотрит в сторону, как будто отсутствие зрительного контакта с Хэнком освободит его от обязанности отвечать. - Я ведь не должен был привозить тебя к себе, это…неправильно, ты же понимаешь? Она наверняка тебя ищет, и мы должны теперь объяснить ей причину твоего побега. Хэнку отчего-то тоже становится тяжело произносить слова, и он в конце концов замолкает, не сводя однако глаз со своего собеседника. Коннор выглядит теперь совершенно несчастным, и Хэнк ощущает вину. Но поддерживать его иллюзии было бы, как минимум, нечестно, и он длит и длит свой выжидающий взгляд, пока Коннор снова не обращается к столу, в очередной раз перекладывая с места на место столовые приборы. - Все было хорошо, пока мы были вдвоем, - наконец тихо произносит он. - Мы? В смысле – вы с Амандой? – Хэнк на секунду чувствует себя полным идиотом. Коннор едва заметно кивает. - Она хотела, чтобы я звал его отцом. Но он мне не отец. И она мне не мать. Они вообще не мои родители. И она мне не верила. Говорила, что я все выдумываю. Но я никогда, никогда ей не врал! Зачем тогда говорить правду, если тебе не верят? – Коннор теперь поднимает глаза и впервые внимательно глядит на Андерсона. Взгляд у него отчаянный и больной, как у побитой собаки. Очевидно, он ожидает от Хэнка какой-то реакции, но тот только смотрит в ответ, несколько раз открывая и закрывая рот, боясь ошибиться в суждениях. - Она говорила, что мне все кажется, - неожиданно продолжает Коннор. – И в какой-то момент я тоже стал так думать. Что делают люди, когда любят друг друга? Неожиданный вопрос ставит Андерсона в тупик. - Ну… они… - Хэнк прочищает горло, - заботятся, стараются защитить, создать условия для лучшей жизни. Иногда это не очень понятно, но их целью всегда является твое…благополучие? - Потом она сказала, что я никуда не гожусь, что я… дефективный и постоянно вру, чтобы все испортить. Она кричала на меня. Я убежал. И он никогда не защищал меня. Просто слушал и соглашался с тем, что она говорила. Как я могу вернуться? Андерсон пожевал губами. В целом ему все стало понятно и одновременно он окончательно запутался. Что он теперь может? Надавить и потребовать подробностей? Каких-то доказательств? Зачем Коннору врать? Зачем ему верить Коннору безоговорочно? Однако он верил, поверил сразу и не хотел сомневаться. Никто просто так не скрывается во «внутреннем Детройте», особенно такие, как Коннор. Особенно они. - Аманда всегда говорила, что «хочет сделать из меня человека». Но что если я…не могу? Если я так никогда и не стану настоящим человеком? Когда в голосе Коннора зазвучали слезы, Хэнк ощутил внутри острую боль. Он предпочел не анализировать это, а только сказал: - Мне нужно выгулять Сумо. Ты пойдешь?