Треклятый Фаулер

- Считается, что собаки хорошо влияют на социальную адаптацию, - в очередной раз сообщает Коннор по возвращении. – Так говорила моя первая психолог, но Аманда не разрешила взять. От собак много грязи и шерсти. Вместо собаки она купила рыбок, но у меня не получалось за ними ухаживать, и они погибли. А от Сумо много грязи? - О да, - усмехается Хэнк, - его приходится мыть каждый день в период дождей. Он выключает в гостиной верхнюю люстру, и остается только торшер, распространяющий в комнате теплое и тусклое свечение. На журнальном столике все еще находится бутылка алкоголя, и Хэнк на секунду жалеет, что там не осталось ни капли. Впрочем, никогда не поздно купить новую. Коннору он стелит там же, на софе перед телевизором, и теперь размышляет, чем занять себя без просмотра однообразных передач, обыкновенно заменяющих снотворное. Возможно, сейчас и правда будет лучше принять таблетку и провалиться в темную пустоту без задних мыслей, а завтра – будет завтра. - Ты всегда можешь позвать меня, и я помогу тебе вымыть Сумо, - вдруг предлагает Коннор. Он остается на диване в футболке и своих грязных штанах, и снова выглядит пугающе довольным, словно их недавнего трудного разговора никогда не случалось. Как будто бы в нем параллельно сосуществуют две программы, одна из которых на время вытесняет другую. «Просто чтобы жить», - думает Хэнк. В нем тоже сосуществуют две условных и уже, кажется, нативных программы – прошлое и настоящее. И, когда они вдруг соединяются, ничего положительного не происходит. Вероятно, ему стоит написать Шейле. - Спокойной ночи, - говорит он Коннору. – Оставлю лампу включенной, хорошо? Сумо тоже обычно спит здесь. - Хорошо, - тот радостно кивает. – Я тогда представлю, что он – моя собака. На этот вечер, можно? - Можно, – соглашается Хэнк. В полумраке своей спальни он включает смартфон и печатает: «Как у тебя дела? Я скучаю». Потом выжидает секунду и стирает последнее предложение. Отправляет сообщение и какое-то время после просто лежит, уставившись в потолок, ни о чем не жалея и не раздумывая, пока медикаментозный сон наконец не уносит его к далеким берегам. . Снотворное обычно избавляет Хэнка от кошмаров: сознание как будто отключается, однако наутро приходит расплата – ничем не утишимая головная боль и чувство, словно ты только что вышел из многолетнего анабиоза. Нет, утро никогда не было благосклонно к Хэнку, не считая давнего прошлого и тех нескольких часов после встречи с Шейлой. О чем он думал тогда, возвращаясь домой? Он помнит тепло и свет, и начало грядущего дня, в котором будто бы больше не существует никакой боли, а только надежда – непонятная, новая, пугающая. На что надежда? Тогда он решил, он решил… Туалет. Кухня. Выгулять Сумо. Хэнк собирает себя с кровати и направляется в ванную. Зеркало. Туда лучше не смотреть. Он справляет малую нужду, зевает, почесывая живот и, еще до конца не вернувшись в реальность, вспоминает, что осталось в холодильнике. - Завтрак! Боже правый. - Завтрак, Хэнк! Я обещал. Хэнк глядит на Коннора во все глаза, как будто впервые. Вот он, сидит на диване, одетый и весь собранный, как будто перед важным выступлением. - И… и долго ты так сидишь? – Хэнк притворяется, что Коннор сейчас помещается в его представление о мире, хотя на самом деле этот мир трещит по швам. - Я мало сплю. – Если бы это был другой человек, можно было бы подумать, что он уходит от ответа, однако это Коннор – и он просто сообщает информацию. Ту, что может. - Мне… - Хэнк понимает, что находится перед своим гостем в одних семейниках и несвежей футболке. – Мне надо одеться. Я сейчас. - Я уже гулял с Сумо, не волнуйся. – Коннор только поворачивает голову, не меняя положения, и это выглядит немного пугающе. – Мы ходили тут недалеко, в парке, и встретили женщину, она кормила голубей. Ты знаешь, что у голубей очень хорошая память, и они способны вернуться в гнездо с расстояния более тысячи километров? Поэтому голубиная почта была распространена еще в древности, например, в Древнем Египте, с ее помощью могли сообщать важные новости, например, о разливе Нила. - Разливе Нила? Мир определенно трещит по швам. - Да! – Коннор опять выглядит необоснованно счастливым. Вероятно оттого, что получает хоть какую-то реакцию. Хэнку становится чуть-чуть не по себе. – Почтовые голуби тогда стоили очень дорого, сейчас же информацию довольно легко передать… Аманда не разрешает мне часто пользоваться компьютером, однако когда я выхожу в интернет, то удивляюсь, насколько глупо люди его используют. Аманда. Необходимо ей позвонить. - Глупо? - Хэнку нужно что-то произнести на пути к холодильнику. - Тебе не кажется, что в интернете очень много агрессии? - Ну… везде много агрессии… - Хэнк какое-то время тупо смотрит за открытую дверцу. - Нет, Хэнк, я уже сделал яичницу. – В голосе Коннора слышится мягкий упрек. – Если она остыла, я могу разогреть. Хэнк оборачивается и с ужасом понимает, что Коннор все еще выглядит радостным. - А ты поел? – Хэнк спрашивает на автомате, и через секунду от естественности вопроса у него стынет в жилах кровь. - Нет, я ждал тебя. Я хотел зайти в магазин, но денег не было. Поэтому только майонез. - Хорошо. – Хэнк садится. Ни черта не хорошо. Дурно. Очень дурно. - Эта женщина оказалась милой, она спросила, где я живу и сколько лет Сумо. Я ответил, что ему шесть лет, и что я живу здесь, с тобой, что ты работаешь в полиции, а я нигде не работаю, и что… - Ты ответил, что живешь со мной? - Ну да. – Коннор устраивается напротив. Перед ним и Хэнком по тарелке с яичницей, отличной яичницей, такой, какая она и должна быть – без подгоревших краев, с нерастекшимися, чуть жидкими желтками. – Тогда она спросила, кем ты мне приходишься, и я сказал… Хэнк почувствовал, как напряглось все его тело. - Я сказал, что мы познакомились уже давно, и что ты помогаешь мне в решении семейных вопросов. - В решении семейных вопросов? - Потом я стал рассказывать ей про голубей, и больше она ничего не спрашивала. Хэнк? Я что-то неправильно сказал? - Ну… мы ведь не живем вместе, Коннор. И совсем не знакомы. По сути, сейчас ты находишься в доме у чужого человека, и… В общем, меня радует, что этим человеком оказался я, а не кто-то другой. Кажется, это лучшая яичница в его жизни. - Но сейчас ведь живем. – Коннор чуть хмурится. – И познакомились мы еще тогда, в клинике, помнишь? - Помню. – Говорит Хэнк. Его челюсти работают немного интенсивнее, чем обычно. Сейчас ему нужно срочно позвонить Аманде, а потом выпить. Да, сначала одно, а потом другое – именно в такой последовательности. - Значит, я все сказал правильно. – Коннор, оказывается, может быть… упрямым? Какое-то время он смотрит в тарелку, а потом поднимает глаза и пристально глядит на Хэнка. - И я не пошел бы ни к кому другому. - Ну… - Хэнк выдавливает из себя что-то похожее на нервный смешок. – Я ведь работаю в полиции, так что ты сделал правильный выбор. - Нет, не поэтому. Разумная часть Хэнка запрещает ему задавать этот вопрос, но он получается сам собой. - Тогда почему? - Потому что это ты. – Коннор смотрит на Хэнка так, словно тот сморозил непозволительную глупость. Если бы он не был Коннором, возможно, он мог добавить что-то вроде: «Не думал, что в полицию берут идиотов» или «Я был лучшего мнения о Ваших мыслительных способностях, мистер Андерсон», но он, конечно, не произносит этого. Он все сказал. И в этом вся чудовищность ситуации. - Мне нужно позвонить, - говорит Хэнк. . Когда Аманда уходит, а она уходит в конечном итоге после всех мучительных благодарностей, уходит с Коннором, конечно, иначе зачем было ей звонить, после всего этого, когда Хэнк наконец закрывает за ними дверь и остается один – тогда он вспоминает про отправленную смс. «У меня все хорошо. Как ты?» - Ответ. «Выпивка закончилась, планирую пойти в магазин». Через секунду: «Лучше в бар». – Ответ. «Как насчет завтрашенего вечера? Потерпишь? Работа». - Ответ. «Свободен». Хэнк отправляет грязные тарелки в мойку и на какое-то время замирает, уставившись в стену. В голове у него нет ни единой мысли, только ощущение, что, когда он повернется, все, с чем встретится его взгляд – это пустота.