Ты мертв и не от мира сего

      Проведя больше половины жизни в бродячем цирке Михаил не стал мягче относиться к «уродцам» и «чудакам».       Порой два слова могли описывать одного человека.       Всё зависело от обстоятельств и глубины чаши терпения.       Например, его приёмный отец — Карло Коллоди — был простым «уродцем» внутри и снаружи, а тот кого он держал за воротник — «чудаком».       — Присмотришь за ним? — попросил Карло.       — Да, отец, — ответил Салтыков-Щедрин, на такую роскошь как выбор он не рассчитывал и не хотел, — Они снова заинтересовались нами?       — Им, — поправил Коллоди.       — Я позабочусь о нём, отец — его никто не увидит.       — Оскар, — кивнул Коллоди, — Оскар Уайльд.       — Оскара никто не увидит, — повторил Михаил.       Они были знакомы — Салтыков-Щедрин предпочёл лишний раз подыграть отцу.       — Чудесно, — протянул Карло, и наконец выпустил воротник и руками-пружинами толкнул Уайльда.       Знал, что Михаил поймает. Позволит уткнуться носом в грудь, потом мягко отстранит, сочувствующе посмотрит на замотанные и стянутые бинтами и чехлом ладони.       — Идём, — нахмурился Салтыков-Щедрин, подхватил Оскара под локоть.       — Не обнимешь на прощание? — Коллоди подступил вперёд.       Из-за искусственной доброты Карло обычные наблюдатели мысленно записывали каждого второго в его любимчики.       В действительности — живые завидовали куклам.       — Нет времени, отец, — Михаил развернулся на каблуках.       Ему в спину донеслось громкое щёлканье часового механизма — не голос — Коллоди только по-волчьи раздражённо оскалился.       Промолчал.       — Я отведу Оскара в его комнату, — выверенный тон — отработанный маршрут.       — Комната, — шумно выдохнув Уайльд крепче прижался к боку Салтыкова-Щедрина.       — Безопасное место, — согласился Михаил.       Ему держать узкий шаг, чтобы Оскар мог поспевать за ним.       — Отец?       — Да, просьба отца.       — Хорошо, — сглотнул Уайльд — споткнувшись на первых ступеньках он подавился громче.       — Тише, — шикнул Салтыков-Щедрин.       Чем ближе они подходили к «счастливой коморке», тем сильнее холод сжимал его грудь.       Пробирал до елозившей в животе способности; край её языка показался из-под выбившегося края рубашки.       В белёсо-плиточном сердце нижнего этажа дверь «детской» смотрелась неестественно; светло-коричневая с неровно приклеенным «не беспокоить».       Надпись окружали тонкие цветные отпечатки детских ладоней.       Не хватало огромной мигающей вывески: «Здесь содержится опасный эспер, не пройдите мимо».       — Комната?       — Комната, — Михаил приподнял уголки потяжелевших губ в улыбке.       Ручка под пальцами тугая — что-то звякнуло внутри замка, и поддалось.       — Ключ у меня в кармане — отец положил его туда, — чуждо слышать от Оскара связанные предложения.       Видеть, как он резво подставляет бок.       — Благодарю, — ключ легко перелёг в ладонь из кармана свободных штанов Уайльда.       Золотой.       Первым порог переступил Оскар; слепо потянулся к углу.       — Постой, — свистнул Салтыков-Щедрин.       — Безопасное место, — Уайльд указал на гнездо из одеял и старых диванных подушек.       — Посмотрю сюда, Оскар, — очередь Михаила забраться в карман — свой, — Ближе, — пальцы не слушаются, кончиками мнут низ развёрнутой фотографии.       Он не должен играть с «тёмной лошадкой» отца.       — Место, — мотнул головой Уайльд.       — Они хотят причинить отцу вред, — настоял Салтыков-Щедрин.       — Отцу будет плохо? — развернувшись всем телом, Оскар в манере гончей вскинул подбородок - махом сбросил чёлку с глаз.       Подступил — так близко, что Михаил увидел смазанное отражение своего лица в его расширенных зрачках.       Смог бы рассмотреть, то на душе бы заскребло сильнее; ему не повезло родиться с типичным ликом страдающего священника.       — Очень, — подтвердил Михаил, — Запомни их.       — Отец?       — Он будет рад — мы же не хотим, чтобы его что-то расстроило? — странно и гадко на вкус произносить, — Верно, Оскар?       — Да, — Уайльд доверчив.       К счастью — а отец может быть «уродцем» с замашками «чудака».       — Ты знаешь, что делать, — Салтыков-Щедрин облизнул губы.       — Отцу будет хорошо?       — Очень, — после ещё одной ободряющей улыбки стягивать чехол становится легче.       С ослабленными бинтами он должен справиться сам.       Всё должно выглядеть естественно.       Как маленький инцидент.       Оскару должны простить.       — Я запомнил их, — лепет.       — Чудесно, — Михаил спешно скомкал фотографию, — Я буду за дверью, — ему не хотелось присутствовать на таинстве способности Уайльда.       Ни знать, где он достанет краски.       Ни позволить запомнить себя также хорошо.       — Мне нужно время, — Оскар смущён.       — Пяти часов тебе хватит.