То, какие эти глаза...

Дазай после той истерики был необычайно тихим, хоть и старался улыбаться, не показывая декаданс у него в душе. Ночами под шум воды он истерично плакал, а днём звонко смеялся с шуток Рампо и покорно заполнял отчёты Куникиды. Выйдя очередной раз из кабинета Йосано, в руке он нес очередной рецепт. Дазай был прав в первую ночь в той квартире. Антидепрессанты были по рецепту врача агентства. Сев на свое место, залип в одну точку. Куникида потряс его за плечо. — Дазай, с тобой все в порядке? Ты и правда неважно выглядишь в последнее время. — М-м-м? Да-да, конечно, Куникида-кун, всё конечно же в порядке. Отчёты за вчера сделаны. Распечатать? — Дазай, как обычно, с фальшивой улыбкой посмотрел на коллегу и положил листок с рецептом. — Рецепт? На что сегодня? Зачем ты их берёшь каждый раз, если не обналичиваешь на лекарства? — Куникида поправил очки, взяв рецепт напарника, чтобы посмотреть, что в этот раз этому идиоту идти покупать. --Да не говори так, у меня дома целый ящик таблеток, просто я забываю их пить. — отмазался Осаму и, махнув рукой, забирал рецепт у Доппо. — И когда ты подсел на антидепрессанты? — Да давно уже, а ты не знал? Оба детектива посмотрели друг друга, как будто впервые видели. — И почему ты не говорил? — А зачем? — Мы вообще-то напарники! — И что? Ты только что и умеешь на меня орать и требовать свои отчёты. Если тебе нужно только это, бери в «напарники» Ацуши. — Дазай встал со стула и пошёл к выходу. — Эй, ты куда?! Рабочий день ещё не закончен! — возмущённый Куникида тоже внезапно встал, громко уронив стул позади себя. — Ну так я и ухожу работать. Отчет о вскрытии наших бедолаг сам себя не заберет. Осаму вышел из агентства, и улыбка тут же спала с его лица. После того разговора с Акутагавой под дождём, литератора разрывало изнутри, и поэтому он стал более вспыльчивым, хотя и старался улыбаться как раньше. Оставаться у двери было нельзя, за ним мог погнаться Куникида. Дазай поспешил к лифту. Едва нажал на кнопку, двери лифта открылись. В кабине стоял Рампо с большим бумажным пакетом, как обычно. Осаму поспешил отойти в сторону, чтобы не задеть коллегу и постарался незаметно прошмыгнуть в кабину лифта. Но не удалось. Рампо развернулся и выглянул из-под пакета. — О! Дазай у меня есть к тебе разговор. — Да неужели? Какая жалость, я уже ухожу, поговорим, как вернусь или завтра. — Дазай снова улыбнулся глуповатой улыбкой, и на его счастье двери лифта закрылись, прервав их недолгий разговор. Осаму облегченно вздохнул, когда это чудо техники поехало вниз. Спустившись, он узнал у прохожих, как дойти до морга. Как же удобно, что он один на весь город. Пришёл туда, пока пытался найти регистратуру, чтобы спросить про выписки с результатами вскрытия, которые заказывало агентство, увидел знакомую фигуру. Эти черные волосы и коричневый плащ он ни с чем не перепутает. — Мастер Акутагава! — Дазай подбежал к мужчине, когда тот подписывал бумаги, которые ему на планшетке протянула девушка за стойкой. Рюноске быстрым каллиграфическим подчерком заполнил везде, где были галочки. Услышав знакомый голос, поставил последнюю подпись и посмотрел на спросившего. Уголок губы дрогнул. Всё-таки коллега литератор был последним, кого Акутагава хотел бы видеть сейчас. Нет, не то что бы он его избегал, просто ему стыдно было смотреть тому в глаза после своих поступков. Но, сохранив невозмутимое лицо, лишь приподнял бровь. От дальнейшего разговора спас женский голос позади Рюноске. — Акутагава-сан, вы закончили? Ой, вы общались? Это ваш знакомый? — Хигучи осторожно коснулась плеча начальника, не узнав даже, с кем тот общался. Акутагава посмотрел на свою спасительницу. — Нет, дорогуша, я не знаком с этим юношей. Я тоже уже закончил. Нам пора возвращаться на работу. — Рюноске отдал заполненные бумаги администратору и с непоколебимым лицом пошёл к выходу. Оставшиеся двое покраснели от слов мафиози, но по разным причинам. Хигучи от смущения потеряла дар речи, а Дазай от злости и обиды за такие слова. Сжав кулаки, Осаму стиснул зубы — всё, лишь бы не чувствовать этой разрывающей голову и грудь, опустошительной боли. Не раздумывая, он врезал блондинке напротив. И, согнувшись, тяжело задышал, запоздало осознавая, что сделал. Казалось, что из-под ног уходит земля. Его не только отвергли в очередной раз, так он ещё успел настолько быстро найти ему замену. Он побежал на выход, наплевав, что не глядя задел плечо кумира. Просто бежал, спотыкаясь и не разбирая дороги, к закату прибежал к общаге весь зарёванный, уставший. Едва перебирая ноги, ввалился в свою квартиру. Закрыв дверь, пошёл на кухню, смочить горло. Но внезапно в самом неожиданном месте в тумбочке под раковиной нашел ящик виски «Jim Beam». Он смутно помнил, что в книге, которую успел тут прочитать, упоминался этот бренд. Не раздумывая, взял одну из бутылок и пошёл в комнату. Блистеры таблеток до сих пор были разбросаны с того раза: одни на кровати, другие в огромном количестве на полу. Алкоголь быстро дал в голову, и к Дазаю пришла «гениальная идея». Он взял блистер и выдавил себе на ладонь сразу десяток таблеток. Закинув их все разом в рот, запил несколькими большими глотками виски, что хлестал, как воду. Опустошив бутылку, посмотрел на неё и увидел свои грязные руки, что её держали. Откинул бутылку и пошёл в туалет. Дойдя до ванной комнаты, вместо белого трона, подошел к ванной и включил горячую воду, выкрутив кран на максимум. И решил не мелочиться одними руками, закрыл пробку в ванной. Слегка покачиваясь, полностью разделся. Крайне медленно и лениво. Дазай заметил опасную бритву на туалетной тумбочке рядом с упаковкой бумаги. Сел на кромки ванной и покрутил в руках железячку. Когда он снял крышку, посмотрел на бритву с восторгом. Такой вещицей брились во время его писательской жизни. Провел пальцем и порезался. Взял порезанный палец в рот и рассматривал, как капелька его крови текла по бритве. Заворожённый этим зрелищем, убрал палец и посмотрел на своё белоснежное запястье и снова на бритву. Лёгким движением, как кистью, провёл по белоснежному холсту своего запястья. Забрался в ванную и закрыл воду, вернув своё внимание к лезвию в правой руке. Дальше Осаму медленно вёл им по своей тонкой коже. Он чувствовал небольшую мгновенную боль от того, как нож прорезает лезвием кожу руки и также, медленно, будто неохотно, кровь выступает наружу, вызывая интерес и азарт, желание сделать это снова и снова, пока вся рука не покроется кровью, скрывая под собой новые и новые порезы. Это наполняло бездонную дыру внутри него. Из-за хаоса, творящегося в его душе, и безумия на сердце он плохо чувствовал боль, неосознанно царапая ножом всё глубже и глубже, выпуская из-под кожи всё больше крови, одновременно с этим чувствуя небольшую слабость из-за всех этих действий. На мгновение остановившись, он посмотрел на потолок, а потом, вдохнув, опустил руку в горячую воду. Немного шипя от боли, поднял руку из воды, которая стала быстрее краснеть… Он заметил, как руку снова потихоньку покрывает кровь. Она быстро вытекала из его ран. Сознание, закрытое в безумии внутреннего мира, требовало всё больше и больше вреда себе. Дазай приложил нож к тыльной стороне запястья. Дрожащей рукой, он вел вдоль вен кончиком ножа. Руки тряслись сильнее. Из-за чего-то встал член медленно, но не уверено. Тело мелко трясло, а в голове были навязчивые идеи продолжить это деяние. Однако вставший теперь член не давай покоя, постоянно напоминая о себе. Осаму опустил руку в воду и медленно положил кисть на член, делая плавные движения вверх-вниз, поднимая ноги и ставя их в букву М. Стыдливо прикрыв рот второй рукой он мычал, оставив на время нож на краю ванной. Постанывая, он вёл рукой по телу члена, медленно, но уверенно, иногда намеренно задевая чувствительную уздечку его пениса. Ощущая как член встает сильнее, он мычал в руку громче, делая более резкие движения по члену, задевая каждую вену, а иногда резко останавливаясь у самого основания. Вторую руку он медленно, словно в замедленной съёмке, положил на свои яички, немного сжимая их и издавая ещё более похабный стон. Уже через минут 5 таких действий его член налился зудящим возбуждением с болью, требуя выплеснуть из себя семя. Тем временем литератор намеренно прикрыл дырочку уретры пальцем, не давая себе кончить, разминая двумя пальцами другой руки свой анал. — Чертовы чувства! Чертов Акутагава! — Дазай замер на секунду, смотря в потолок, ничего не делая в этот момент. Осаму уже несколько минут так плавал в ванной, почти полностью погрузившись в воду, смотря через её гладь и выныривая лишь время от времени за глотком воздуха, иногда оттягивая этот момент насколько только можно с довольно глубокими ранами на руках, которые и до этого были искалечены, а теперь украшены новой порцией довольно глубоких порезов с двух сторон левой руки. Благо, повязки Дазай менял довольно часто, иначе не удивительно было бы получить проблемы с руками. Осаму потом замотает новыми бинтами и все будет как раньше: в агентстве он будет шутить и улыбаться, а дома ненавидеть себя, снова и снова вредя своему телу. Возбуждение ушло так же резко, как и пришло. Холодная вода в ванной, к температуре которой тот привык, потихоньку становилась красной от крови. Тело расслабилось сильнее: руки немели от плечей и до кончиков пальцев, которые он уже довольно плохо чувствовал. Сам он, кажется, особо не ощущал боли от порезов минут 15 как. Дазай вдохнул прохладный воздух в небольшой ванне, которая остыла сильнее из-за того, что дверь в остальную часть квартиры была закрыта, а окна тут не было, только вентиляция. Горе-суицидник попытался поднять свою искалеченную временем и болью руку, но у него ничего толкого не получилось, и она осталась лежать на грудной клетке. Дазай смотрел на неё в воде немного мутным и уставшим взглядом, мечтая забыться наконец-то в небытие сна, а может и в руках смерти, если такая существует на самом деле. Его тонкие, бледные, ещё до потери крови, пальцы, ногти на которых были обрезаны едва ли не до мяса, коротко отдались лёгким, достаточно колким онемением, создавая довольно неприятное ощущение. Всё бы и длилось так полчаса минимум, если бы в дверь довольно настойчиво не позвонили. А ведь ведь Дазай никого не ждал сегодня в гости. Совершенно никого. Хотя его не особо и часто кто-то посещает как в рабочие, так и в выходные дни. Он медленно повернул голову в ту сторону, не в силах подняться или хотя бы полноценно сесть, находясь почти наполовину лицом в воде. Однако никаких шумов под дверью больше не было. Казалось, что незваный гость ушёл так же внезапно, как и пришёл, от чего Дазай немного расслабился, но через минут через 10 неизвестный вернулся и стал открывать дверь… Ключами? Откуда у этого человека вообще взялись ключи от его квартиры? Хотя это могла быть, например, вахтёрша. А может Куникида? Дазай не знал. Вскоре дверь открылась и его позвали по имени, но в этот момент Осаму, который не хотел сейчас никого видеть, опустился в воду с головой, закрывая глаза и, расслабившись всем телом, опустился в ванную.

«М

О

Ж

Н

О

Я

У

М

Р

У

?»

В комнату Дазая кто-то нагло ворвался и, не обращая внимание на его наготу, звал по имени. Долго. Сам Дазай не знал, сколько именно. Он даже не заметил, как в ванную кто-то зашёл. А потом его резко вытащили из ледяной воды, заставляя сделать мучительный глоток свежего холодного воздуха в легкие, которым его так не хватало в воде. Чуть позже, открыв свои глаза, он увидел… Акутагаву? Что он чёрт возьми тут делает? И как он достал ключи? Тем более в такой поздний час…

***

Рюноскэ дошёл до двери квартиры Дазая и постучался к нему. Потом дернул пару раз ручку, но понял, что дверь закрыта изнутри. Ключей у него нет, а ломать деревянную дверь способностью жалко. Акутагава просто в итоге спиздил ключи у вахтерши, матеря снова в мыслях себя и Дазая. Рюноскэ не знал, зачем сюда пришел, и что скажет этому мальцу. Ну, может и не скажет, просто убедится, что тот спит спокойно и уйдет. Так планировалось, пока он не увидел ванную. Войдя в комнату, Акутагава увидел на кровати несколько початых блистеров от антидепрессантов, один из которых был полностью пустой, второй наполовину; через открытую дверь в ванную комнату — гору из одежды на полу, почти пустую бутылку из-под виски и знакомые пакетики, продажу которых обычно курировал Чуя. Осознание, что творил тут этот дурачок, привело Рюноскэ в ужас. Дазай стал чувствовать, что его куда-то несут, завернув в полотенце или вообще в какое-то тёплое одело, фиг поймешь. Видимо в попытках отогреть его, Акутагава взял то, что ему первое попалось под руку, и постоянно звал Дазая по имени, прося не отключаться, ругая Осаму всем, чем знает, и матеря, посылая ко всем чертям собачьим, укладывая его на довольно большой кровати для одного человека. Но Дазай успел к этому времени прикрыть свои красивые глазки, выдыхая болезненный воздух, насилующий легкие изнутри бренного тела суицидника.

«Ч

Т

О

Б

У

Д

Е

Т

С

О

М

Н

О

Й

Д

А

Л

Ь

Ш

Е

?»

Когда горе суицидник открыл глаза в следующий раз, он был на кровати в боксёрах, укрытый довольно тёплым одеялом, а на кресле рядом с кроватью, облокотившись на спинку кресла, спал Акутагава, синяки под глазами которого явно стали больше. Дазай где-то пол часа смотрел в потолок время от времени думая о том, что не так с его руками. Осаму не понимал, что он явно не чувствовал пальцы, но вполне ощущал руки до локтей. Чувства были притуплены, глазами он смотрел вокруг, иногда пялясь в окно на пролетающих птиц. Акутагава вскоре проснулся. Сонно продрав глаза, он осуждающе посмотрел на Осаму. — Дазай, ты придурок? Ты нафига руки изрезал поверх старых ран? Как давно ты руки свои насилуешь? Я не могу поверить, что говорю это, но черт возьми мне придётся обработать твои раны прямо черт возьми сейчас, а если будешь сопротивляться, то я тебя связывать начну, поверь. — Рюноскэ ворчал, разматывая полотенца, что он затянул, чтобы остановить кровь. Дазай, шипя от боли, пока ворсинки махрового полотенца болезненно отлипали от едва заживших ран, посмотрел на него явно как на идиота, про себя подумав: «Акутагава, ты думаешь я смогу сейчас нормально двигаться? Тебе не кажется, что ты немного придурок?» Дазай позволил снять с себя тяжёлое и довольно тёплое одеяло. Взяв после одну из его рук, Акутагава достал пинцет, им взял ватку и мокнул ее в перекись водорода, после чего стал осторожно проходиться по рукам младшего литератора, который время от времени шипел на него. Рюноскэ лишь говорил о том, чтобы тот не дергался и, что он сам виноват в своей боли, хотя действовал старший литератор довольно мягко, что Дазаю никак не привычно. Через некоторое время обе руки были замотаны довольно плотно, чтобы бинты не спали во время сна. Акутагава ушёл покурить на балкон. Понимая что за смутная тревога привела его сегодня. В груди ныла смутная тревога еще в голове мысли бегали словно змеи шептались. Тьма сгущалась в голове, в мыслях, в глазах… И он не помнил, когда успел снять себя верх в виде плаща, после рубашку и уложил это всё на стул. Потом с Дазая нагло сняли его боксеры. Осаму, конечно, возражал голосом, но не сопротивлялся хоть каким-либо действиями по каким-то причинам, может быть личные какие то причины? Кто знает, никто особо не понимает, что в голове у Дазая Осаму. В головах у обоих творилась неразбериха, но разбираться явно сейчас не было желания. Желания сейчас диктовало другое, более древнее и дикое. Красноволосый литератор лежал на спине на кровати, смотря на Акутагаву, который навис над ним, гладя его голые бедра руками. Находясь всё ещё под наркотой, Дазай мог лишь довольно глупо улыбаться, смотря на Рюноскэ. — Ты бы знал, какие у тебя красивые глаза, — задумавшись немного, красноволосый литератор продолжил. — Прямо как ясное небо в ночной тьме. Его не смущала разница глаз мужчины, Осаму чувствовал усталость и радость при виде него, а еще было какое-то для новое для него чувство. Оно тяготило его, но Дазай не понимал, что ему с ним делать прямо сейчас. Чувство тревоги не покидало Акутагаву. Слабо контролируя своё тело по воле тьмы, он коснулся губами лба Осаму, даже не смотря на то, что тот довольно сильно дернулся от этого, Очернитель не обратил на это особо внимания. Акутагава провёл по груди Осаму, опускаясь ниже, садясь между его ног, довольно грубо раздвигая их в стороны. Он снял с себя штаны. Оставаясь только в боксерах, Рюноскэ провёл рукой по паховой области партнера, который от прикосновения к себе сильно вздрогнул, промычав что-то нечленораздельное. Дазай чувствовал каждое прикосновение к себе, ощущая на своем теле прикосновения холодных рук Акутагавы, как он путешествует по его телу своими ледяными руками, явно изучая его. А эти мягкие прикосновения к соскам… Чёрт возьми такое чувство, что он хотел свести Дазая с ума одними прикосновениями к его телу. Осаму, будто Лилит, растлевал сам дьявол во плоти. Демон, который может жестко вытрахать его как сучку, а потом бросить валяться тут, а сам ЕГО дьявол исчезнет, будто никогда и не было тут последние пару часов. «Чёрт возьми!» — обсуждал Дазай сам с собой свои мысли в своей голове, — «почему мою усталость при виде него почти сразу же будто рукой снимает, а от вида его тела меня бросает в дрожь? Чёрт возьми, что не так с этим мудилой?!» Акутагава сейчас ощущал себя намного выше коллеги, будто имел право делать с ним, всё, что сам захочет, что ему никто не помешает сейчас насиловать эту тушку, которая ему даже нечего не сделает. Он чувствовал, как его член встает, но понимал, что этого не достаточно. Немного стянув с себя боксеры, чтобы член хорошо можно было рассмотреть полностью, он сел справа от головы Дазая и, взяв его за волосы, раскрыл его рот рукой, большим пальцем держа литератора за подбородок, чтобы этот чудесный ротик не закрылся неожиданно. В этот момент Осаму встретился с ним взглядом. Что это за чувство в его глазах? Удивление? Удовольствие? Страх? «Как же прочитать его? Как мне, черт возьми, заставить себя выебать эту морду? Черт возьми, я хочу его изнасиловать во все дырки. Я… правда желаю этого?!» — Акутагава пытался удержать сознание в своей власти, но уже смешивались даже желания Очернителя и его собственные. Это правда он или Очернитель так над младшим литератором хочет надругаться. Нет… он точно помнил что еще с утра был гомофобом, но теперь почему-то мысль о соитии с Дазаем не приносит столько отвращения, как раньше.

«Я

.

.

.

П

Р

А

В

Д

А

?

Ж

Е

Л

А

Ю

Э

Т

О

Г

О

?

!»

Акутагава чувствовал действительное беспокойство по поводу этого. — Надо будет потом сходить к врачу. — Сказал Рюноскэ, толкаясь резко в рот Дазая, заставляя того возмущённо издавать хрип, но послушно заглатывать член, который пихали ему в глотку. Пытаясь укусить черта за тело члена, Осаму получал за каждый такой укус оплеуху по голове. Жмуря моську, Дазай заставлял себя лишь с ненавистью смотреть в глаза Акутагавы. Или пытаться это сделать и мычать в ответ на изнасилование его рта. Когда Дазай отсосал, Очернитель связал его руки и ноги в форме звезды. — Да, давай ненавидь меня больше, — усмехнулся Акутагава, сияя очернённым глазом. Шлёпнул Дадзая, вошёл в его попку без растяжки сразу до конца, услышав болезненный крик, улыбнулся. — А ты стал податливее, чем в прошлый раз, ждал меня? Сразу стал набирать скорость, не жалея ни секунды юношу и не слушая его крики, лишь сияя садисткой улыбкой. Он сжимал его бедра до синяков, пока не достиг первого пика удовольствия. — Ты же любишь папочку, давай, сделай приятное ему, — усмехнулся Очернитель в Акутагаве. После он переложил свои руки с бедер на шеи юноши с новой силой, вбиваясь в тело и придушивая, смотря на эти широко раскрытые глаза, наслаждаясь его болью и страхом. При все этом заставил тело Дадзая кончить, вскоре и сам излился в него, убрав руки с шеи перед самым последним моментом, как Осаму бы отключился от недостатка воздуха, от чего лицо красного литератора расслабилось. Стало ясно — он словил собачий кайф. Вышел из тельца и сел рядом. — Узнаю, что ты снова затеял попытку суицида, глупыш, выебу так, что сегодняшняя ночь покажется тебе той ещё нежнятиной. Понял меня?