То, какие эти глаза...

Ночная Йокогама была по своему прекрасна, не так сильно как его любимое Токио, но и свои плюсы имело. Дадзай шел в капюшоне часто оглядываясь. Сумку с папкой он прижимал к себе настолько сильно словно хоть на мгновение расслабиться или просто повесит на плечо, ее не примерно украдут точно так же как он в тихую вынес из офиса эти фотографии. На пирсе одиночку стоящую фигуру с сигаретным дымом найти было легко. Постояв в тени ангаров Осаму и сначала долго топтался на месте. Вся решительность с какой литератор бежал половину города резко пропала стоило увидеть этот высокий худой темный силуэт. Тихий щелчок и у горла сверкнул клинок. Рюноске не поворачиваясь вытянул катану у себя за спиной. Кончик клинка едва касался подбородка Осаму. — Кто бы ты не был советую тебе убираться с закрытой территории мафии. Потому что мафиози не мнутся так нерешительно в тени — хрипловатый голос Акутагавы старшего был спокоен и невозмутим. Он докурив выкинул бычок в залив и развернулся. Взгляд литератора холодный как у убийцы дрогнул когда он увидел у чьего горла оказался его оружие. Дадзай перевел дыхание когда заметил что оказывается даже не дышал с того момента как лезвие сенсея оказалось у горла. Двумя пальцами отвел клинок от горла, движение свойственное скорее Анго, чем Дадзаю, но они декаденты им свойственно перенимать фишки друг друга. Решительно посмотрел в лицо брюнета. — Акутагава-сенсей! Может я вам и противен, но прошу не забывать что вы не только мафиози, а еще важнее что Литератор. И поэтому послушайте меня как коллегу литератора! Мы должны спасти этот мир. А Задание что дала ваша мафия оно как раз связано с очернителем! — Осаму выпалил на одном дыхании от усилия капюшон с его головы слетел, и стало видно красные от недосыпа глаза, как он прижимал к себе сумку. Рюноске чуть рот не раскрыл от такого заявления. Ему? И противен он? Этот словно ребенок красноволосый литератор. Нет он ему не был противен. Рюноске скорее противен он сам, противно как он с ним поступал. Даже не спасало от совести оправдание, что это не он сам, это очернитель в нем, все равно понимал что в глазах этого юноши было одинаково. А сейчас он такой… категоричный. Рюноске не мог выразить смесь чувств. Невозможно подобрать одного слова что бы описать эти беспокойные глаза со следами недосыпа, покусанные губы, бледные костяшки, напряжение как сжимаются эти тонкие изящные пальцы на сумке. Заметив наклон головы и то как изменился взгляд понял, что молчание затянулось. Протянул руку и сказал первее чем юноша. — Давай я посмотрю… Дадзай кивнул и стал суматошно возиться сумкой, словно потеряв с какой стороны открыть ее. По итогу папка сама выпала из сумки когда случайно оказалось перевернули верх дном перевернул. Акутагава убрав Катану в ножны осторожно в гетто наклонился и поднял папку из которой выпали несколько листов. Осаму поспешил из поднять пока ветер не разнес их. Рюноске рассматривал то что осталось в папке. Во многом это были все те же материалы которые вчера утром он по приказу Мори передавал Фукудзаве. Но кроме фото были еще некоторые листки заметок чужим подчерком. Стиль письма был не как у Осаму видимо кого то из его коллег, большой интервал между словами и буквами намекает на независимость. Так же и большие буквы предполагают экстраверсию Подчерк напоминал детскую домашку когда ребенку её лень делать, но тема записей противоречит этой мысли. —Что я должен тут увидеть? Арахабаки? Совместное дело? Ты в прошлом работал с Накахарой-сан? — Акутагава спросил первое что пришло на язык из вереницы мыслей о прочитанном лишь бы не удлинять и без того длинную неловкую паузу. — Не совсем я. Мой Протеже кого я заменяю в этом произведении. Они раньше были напарниками вроде как. — Напарниками? Ты думаешь к воспламенениям связан Местный Чуя? — Акутагава осторожно спросил — Ну я мало общался с этим человеком, но предыдущий Дазай явно плохое впечатление о себе оставил этому Чуи, так что вряд ли они были любовниками. Рюноске посмотрел до необычайно для невинного лица Осаму, что было так непривычно. Но не смея долго задержать свой взгляд опустил на листки. Чем больше он вглядывался в не самый читаемый текст что был на полях снимков, тем более видел мелких схожестей. Это было все те же округлые быстрые буквы как в ранних черновиках Тут внезапно из темноты ангара раздаётся голос: —А какое впечатление должен был оставить человек, который пытался подорвать машину «своего напарника»? И это как минимум — Чуя спускавшийся по стене одного из ангаров приземлился на землю и посмотрел на подчинённого капитана подняв бровь ожидая если не ответа на свой риторический вопрос то как минимум объяснения ситуации Акутагава резко развернувшись даже не успев осознать резким рывком за локоть спрятал я Дадзая у себя за спиной. Накахара от такого жеста чуть прищурился смотря на них. — Чуя сан почему вы здесь? Разве у вас не сегодня сеанс «Курса Милотерапии» у Мори сана? — Спокойной интонацией буднично поинтересовался Акутагава, видя как напрягаются желваки у мафиози. — С какого момента тебя стали так интересовать здоровье твоего непосредственного начальника и тем более расписание моих занятий «Милотерпией»? — Чуя выпрямился еще больше чем был чуть откинувшись назад на угол амбара из которого вышел. Взгляд его голубых глаз упал на красную макушку за спиной брюнета. — Потому что рассчитывал этот единственный свободный вечер провести в одиночестве, а тут резко слишком много людей — Рюноске кашлянув в кулак, но не отводил взгляда, стараясь держать себя словно никого кроме двоих мафиози тут нет. Даже словно не замечая как на самом деле за спиной сжимает локоть Дадзая. — Ох, простите, пожалуйста достопочтенный Акутагава кун, что мешаю вам сливать информацию Агентству — съязвил Накахара, отталкиваясь спиной от стенки амбара. Чуя, не меняя позы и не сводя ледяного взгляда с Акутагавы, сделал шаг вперёд. Под его ногой земля провалилась на сантиметр с тихим скрежетом. Волной гравитационного давления все листы из папки разом вырвало и разбросало по луже вокруг Акутагавы, как опавшие листья. —Не надо ничего передавать. Объясни на месте. Почему твой «личный вечер» пахнет шлейфом тех, кто сбежал раньше? — голос Чуи был тихим, почти беззвучным, но каждый звук впивался в кожу. — Ты изучаешь их методы или проторённую дорожку? Воздух вокруг Чуи, Акутагавы и Дадзая сгущается, давление возрастает, от земли и двух фигур по контуру создаёт вокруг красное свечение. Вокруг Акутагавы локальное поле чудовищной тяжести. Аку не может пошевелиться, с трудом дышит, чувствуя, как кости трещат под весом. За спиной сдавленный стон Дадзай не выдержал напряжение что давило резко осел, разбивая колени об щебенку. Это не атака, а демонстрация. Запах крови тут же смешался с морским бризом плескался. Выражение лица Чуи вытягивает смесью презрения и удивление, и по взгляду за спину сразу понятно за кем следил мафиозник. Видимо тут различия Дадзаев о котором говорил Мори разошлось не только в характере. Папка падает на землю, потому что рука Акутагавы разжимается сама собой. Сейчас Рюноске рад что не может пошевелиться иначе бы подвел бы, показал бы слабость… И даже неизвестно перед кем хуже Чуей который конкретная и понятная опасность или показать слабость перед Дадзаем, снова дав ложную надежду для наивной веры в свой прогнивший внутренний мир. Нет, страшнее всего показать слабину перед очернителем внутри себя что бы не давать ему лишних рычагов. И прежде чем Акутагава успел найти ответ или хотя бы сжать кулак, пустая папка в его руках внезапно стала невесомой. Она вырвалась из его пальцев и, описав плавную дугу в воздухе, прилетела в уже раскрытую ладонь Чуи. Тот лишь поднял её, не глядя, и показал пальцем на один из валяющихся в грязи листов. И те спланировали в раскрытую Папку в руках рыжего мафиози —Милотерапия учит, Рюноскэ, что ложь — это симптом. Давай проверим диагноз. Это…— он едва заметно кивнул в сторону листа о «Арахабаки», его лицо ничего не выражало словно ситуация о которой он говорит не с ним происходила — …или вот это…— теперь взгляд метнулся к снимкам со «всполохами», — …связано с тем, что ты стал пропускать мои брифинги? — Я пропустил всего один брифинг и то вас предупреждать должна была Гин причина весомая. А материалы что вы смотрите это дело что Мори сана сам приказал мне передать. Так что ничего не предосудительного для ваших подозрений не делал. — Рюноскэ стойко выслушав ответил четко и понятно что бы не нервировать коллегу напротив. Аку знал что Чуя так то по себе логичный и справедливый юноша, но бывали моменты когда он казался излишне агрессивным и «прошлый Дазай» ща место которого сейчас стоял его Осаму был одним из таких моментов. Поэтому важно было охладить пыл правдой насколько это возможно в их ситуации. Дазай пыхтя и тяжело дыша привстал поставив одну ногу в сгибе и опираясь на колено пытался совладать с тяжелым ощущением поля. — Если у тебя все так чисто как на словах, то почему ты стоишь таким напряжённым и прячешь эту «неправильную скумбрию» у себя за спиной? Может пройдем в мой кабинет там будет удобнее рассматривать бумажки нежели чем на ветреном пирсе? — Чуя наконец-то отпустил давление способностью и запустил руки в карманы со слабой усмешкой наблюдая как оба переводят дыхание словно марафон пробежали. — Спасибо но … Ой! — Дадзай начал было говорить робко из-за спины Акутагавы, когда тот «случайно» оступился на своих деревянных гетто и наступил на ногу юному Литератору. — Мы будем только за. Я конечно не ожидал визита этого детектива, но раз он пришел сам я думал не отвлекать вас. Но раз вы сами настаиваете будет даже лучше, вы ведь сколько помню тоже были свидетелем самосожжения эсперов которые расследуют Агентство по заказу Мори сана. Так что помощь им ИМЕННО В ЭТОМ деле будет думаю не наказаума, а даже наоборот поощряться. И таким образом в конце работы мы сможем меньше им оплатить, так как получиться часть их работы была сделана вместе с нами… Сигаретку? — Акутагава отпустил локоть Дадзая и спокойно просунул руку в длинный рукав своего верхнего хаори и достав оттуда портсигар протянул их в сторону Члена Исполнительного Комитета Портовой Мафии. Чуя поднял бровь, но сигарилу взял. Это было не совсем похоже на обычные сигареты, скорее тонкая сигара в виде скрутки табачного листа, начинённая резаным табаком. После возвращения от русских Накахара часто стал замечать Акутагаву курящим именно такие нетипичные сигареты. И пахли они на удивление не так противно как обычно любит курить младший состав мафии что-нибудь дешевое и очень крепкое, что дышать от их смрада рядом не возможно. Подкурив свою сигарилу и протянул руку с зажигалкой в ответном жесте Акутагаве. После щелчка закрытия зингероской зажигалки повисла напряжённая тишина между мафиози. Они вместе смотрят на воду, разделённые метром и всей тяжестью прошлого пусть некоторое связано с именем а не личностью что присутствует. Когда Акутагава перевёл взгляд с водной глади на Чую и молча кивнул почти не головой, а даже скорее глазами приподняв брови в сторону пентхауса — немое предложение, от которого нельзя было отказаться, — между ними повисла новая пауза, ещё более тяжёлая, чем совместное курение. Чуя поднес сигарилу к губам, сделав последнюю, короткую затяжку, и аккуратно потушил её о подошву своего ботинка. Пепел упал на щебень, смешавшись с грязью. Он медленно поднял глаза, и его взгляд скользнул по бледному, замершему за спиной Акутагавы Дадзаю, будто оценивая нежелательный придаток, а затем вернулся к самому Рюноскэ. — Мы работаем вместе, — наконец сказал Чуя, и его голос был тихим и острым, как лезвие. — Только по делу. — Он сделал крошечную паузу, достаточную, чтобы Акутагава успел кивнуть, но не сказать ничего. — И если ты снова… — Чуя не договорил, лишь провёл говорящим взглядом от лица Акутагавы к скрытому за его спиной Дадзаю и обратно. Угроза повисла в воздухе плотнее сигаретного дыма. Из-за спины Акутагавы послышался тихий, сдавленный звук. Дадзай попытался что-то сказать, голос у него сорвался на полуслове. Он сглотнул, судорожно сжав свою перебинтованную руку, будто пытаясь через физическую боль заглушить панику и собрать в кучу расползающиеся мысли об мафии про их жестокость о которой он не думал и раньше, об очернителях, всполохах и той правде, которую нельзя выдавать ни при каких условиях. — Да. Я… Только по делу, — прошептал он, едва кивнув. — Чтобы спасти… Акутагава резко, почти незаметно двинул локтем назад, задевая Дадзая в бок, — безмолвный, но жёсткий приказ замолчать. Осаму умолк, стиснув зубы. Чуя, словно удовлетворившись этой немой сценой, развернулся и, не оборачиваясь, пошёл прочь от пирса, его плащ развевался за ним тёмным парусом. Акутагава жестом велел Дадзаю идти, и тот засеменил следом, спотыкаясь на неровностях, пытаясь не отставать от их размашистых шагов. Их путь лежал через пустынные задворки портовой зоны к неприметному служебному лифту одного из высотных административных зданий, контролируемых мафией. Они шли молча, как похоронная процессия, по пустынным, плохо освещённым улочкам портового района, пока не упёрлись в глухую стену одного из складов. Чуя, не замедляя хода, достал ключ-карту, провёл ею по почти незаметной панели у неприметной двери. Раздался тихий щелчок. Внутри оказался лифт, отделанный тёмным, отполированным до зеркального блеска металлом. Он был настолько беззвучным, что во время подъёма было слышно лишь тяжёлое дыхание Дадзая и тихий скрежет песка под подошвами деревянных гетто Акутагавы. Чуя стоял, прислонившись к стенке, и смотрел в пустоту, его лицо в отражении металла было каменным. Акутагава же смотрел прямо перед собой на то как цифры загораются и гаснут на кнопках лифта, но всё его тело было напряжено, как у хищника, чувствующего ловушку. Чуя же, подкурил свою сигарету, наблюдая за ними через полуприкрытые веки. Осаму прижался к углу, стараясь казаться меньше, и украдкой разглядывал их обоих, пытаясь понять, насколько опасен этот новый союз. Лифт открылся прямо в кабинет Накахары. Помещение было просторным, и роскошным, но функциональным, как складское офисное помещение, переделанное под нужды мафии. Высокие потолки открылись, начищенный до блеска паркет устланный тёмным ковром и освещённый приглушёнными бра. Акутагава, войдя в кабинет, не мог не заметить внушительный винный шкаф из затемнённого стекла и тёмного дерева, занимавший приличную часть стены. За стеклом мерцали терракотовые и золотистые оттенки бутылок — не случайный набор, а тщательно подобранная коллекция, говорящая о десятилетиях, регионах и безупречном вкусе. Это было не показной роскошью, а таким же неотъемлемым атрибутом власти хозяина кабинета, как массивный стол или вид на порт. Дадзай же, прижавшись у двери, видел в этой коллекции не утончённость, а ещё один слой неприступной силы, отделявший его, чужака-литератора, от этого мира, который Чуя построил и в котором был так уверен. Главной и, пожалуй, единственной яркой деталью было огромное панорамное окно во всю стену, открывающее вид на ночную Йокогаму: тёмную воду залива, огни порта и далёкие неоновые вывески города. Именно это окно, а не любое искусственное освещение, было основным источником света, заливая комнату холодным сине-белым сиянием, бросавшие холодные сине-фиолетовые блики на полированную поверхность массивного чёрного деревянного стола. В центре кабинета стоял большой, массивный дубовый стол На столе царил минималистичный порядок: современный ноутбук, несколько папок, стильная пепельница из тёмного стекла и дорогая ручка. Из украшений — разве что одинокая, но изящная ваза Royal Worcester. Но больше не единой лишней безделушки, ни картин. Ничего личного. У стены — несколько стеллажей с документами в одинаковых боксах. В углу располагался небольшой сейф, встроенный в стену. Из мебели для гостей — возможно, пара простых, но дорогих кресел из чёрной кожи перед столом. Запах — слабая смесь пыли, старого металла, чистящих средств и того самого специфического дорогого табака, что курил Чуя. Всё здесь дышало безличной эффективностью, контролем и силой, которая не нуждается в демонстрации. Это было место для работы, а не для жизни. И сейчас, в этом почти пустом, холодном пространстве, трое несостоявшихся союзников выглядели особенно неуместно и уязвимо. Чуя прошёл к своему столу, откинулся в кресле и указал носком туфли свободный стул Акутагаве. Взгляд его снова упал на Дадзая, который нерешительно замер у входа, не зная, куда себя деть. —Ну что ж, — сказал Чуя, положив папку на стол. — Начнём «проверку диагноза». С самого начала. Мори был прав когда выгнал тебя из мафии ты явно не тот Дазай которого мы знали раньше. Иначе схуяли ты дрожишь как осиновый лист. Это я еще молчу что он подвержен моей способности. Так вот в «Неправильная скумбрия» почему здесь, в моём порту, в такой поздний час? Чуя рассуждал потушив бычок об пепельницу, подняв взгляд на красноволосого юношу поднял бровь. — Я шел к Акутагаве … с материалами по делу которое вы поручили нашем агентству…— Дадзай не знал почему, но Чуя его пугал особенно после демонстрации силы способности в порту. — Ну раз пришел к Акутагаве то подойди к нему что стоишь у двери дрожа как шваль последняя? — Чуя посмотрел на Дадзая снимая свою шляпу и положил на стол закинув ногу на ногу. Осаму все еще медленно шагая словно готовый рвануть к двери обратно подходил. — Сюда? — спросил риторически Дадзай робко касаясь соседнего свободного кресла лишь бы не ощущать этого колоссального морального напряжения что давило на литератора чем недавнее применение способности. — Да хоть куда. Хоть на колени Акутагавы. Тебе не привыкать свою задницу проминать там — огрызнулся Чуя резким движением достав новую сигарету и закуривая. Рюноске от такого заявления резко выпрямился сжав ручку кресла. Укол был в самое болевую точку и Акутагава пристально посмотрел на рыжего мафиози. О того сколько и как курил Чуя Акутагава понимал что его непосредственный начальник нервничает и нервничает причем очень сильно. Потому Накахара обычно курит только при сильном стрессе что бы за табачным дымом было проще держать невозмутимое лицо. Но тут… уже третья сигарета … за минут 15? Или сколько точно длиться вся эта « свисто пляска с папкой»? Единственный раз когда Рюноске видел такого нервного Чую это когда тот вышел от Коё после разговоре о женитьбе по договорённости. Рюноске тогда просто попался под горячую руку и отослав сестру подальше стал невольным слушателем почти не комментируя монолог рыжего мафиози. Но даже в тот момент рассказа про «династический брак» Чуя максимум две сигареты за часа три выкурил и потом ушел самостоятельно пошел искать встречи с Мори для Милотерапии. А сейчас его что так трогает? Дадзай закашлялся от избытка дыма. — Вам не вредно будет столько курить? — осторожно спросил Осаму аккуратно присаживаясь в кресло. Чуя сжал кулак и сигарета в его руках сломалась пополам — Тебя ебать не должно! На это у тебя есть твой … Акутагава. — Чуя не глядя скинул окурок в пепельницу и снова взял в руки злосчастную папку — Чуя сан… Рюноске хотел было возразить что нибудь, но пронзительный взгляд голубых глаз ясно заставили заткнуться даже его. В наступившей тишине шлепок папки об стол словно был громче чем должен был. — Выяснить эти ваши поебушки было проще чем заказать девочек у Коё. И я «добродушно» закрывал на это глаза пока это не сказывалось на твоей работе. Кстати о ней. Так что вы хотели обсудить по этим снимкам? Я внимательно слушаю — Чуя снял ноги со стола и сел оперевшись на локти, руки сложил в замок и положил на него подбородок. Каждое движение этого жеста веяло Мори. Дадзай глубоко и шумно вздохнул от этого взгляда на секунду прикрыл глаза и посмотрел уже с такой решимостью какая была уже вполне в духе оригинального Дазая — Вы не отпустите меня живым если мы все вам не объясним? — Осаму спросил с таким тоном словно сам уже знал ответ на вопрос, но озвучил ради приличия. Чуя замер, его голубые глаза, холодные как ледники, буравили Дазая. —Всё, хватит цирка. Я не Мори, мне не нужны твои истерики и притворные амнезии. — Его голос упал до опасного, почти бесшумного шепота. — Ты — не Дазай Осаму. Биологически, психологически, по какой-то другой хуйне — не он. Подделка. Брак. Суррогат. В кабинете повисла гробовая тишина. Дадзай почувствовал, как кровь стынет в жилах, его пальцы впились в подлокотники кресла. Но Осаму не дрогнул в этот раз. — Да, я не Дазай Осаму. Меня зовут Сюдзи Цусима. И Дадзай Осаму мой писательский псевдоним которым я пользуюсь чаще именем по документам. Так же кроме все перечисленных вами «не состыковок» могу еще уточнить что в имени моего псевдонима в катакане есть дополнительная буква Д которую вы не проговариваете когда говорите о своём бывшем напарнике. Я ДаДзай, а не Дазай. Рюноске, услышав, как легко тот отдал своё подлинное имя — Сюдзи, — и сплёл историю спасения, почувствовал, как у него свело челюсть. Ему самому при их знакомстве в библиотеке он не выдавал свое настоящее имя считая его некрасивым. А тут… Этот… этот самоубийственный мальчишка… взял и возвёл их грязную, постыдную связь в ранг чистого рыцарского мифа, просто чтобы дать ему, Акутагаве, алиби. Стыд, жгучий и кислый, подкатил к горлу. — Я не знаю, — продолжил Чуя, медленно отодвигая кресло и вставая, — что с тобой случилось? Кто тебя сделал? Засланец Достоевского? Чей-то больной эксперимент? Или это сам оригинал так изувечился, что от него осталась только твоя жалкая оболочка? Может Глубокая диссоциация? Чья-то способность, переписавшая тебе мозг? Или ты с самого начала был вот этим… писательской блажью? Но я выясню. — Он медленно обошел плавный полукруг вокруг стола, как хищник, оценивающий добычу с нового ракурса. Его движение сужало пространство, делая его контроль над комнатой еще более осязаемым. — Но факт в том, что ты неисправен. — Но не неисправен! И да я не бывший мафиози, я писатель, который захотел написать детектив и устроился в агентство но когда я был в библиотеке когда произошел взрыв и когда очнулся был в пещере привязанным к одной балке вместе с Акутагавой. Он спас меня оттуда и я после этого восхищаюсь им.— Дадзай продолжал гнуть свою полуправду, ведь как понял ранее сам Сенсей не сильно хотел раскрываться в этом мире, поэтому Осаму взял весь удар на себя. Злоба Чуи и так всегда была в его сторону в обоих мирах но сейчас он выбрал сам стать объектом его злости лишь бы не задело Рюноске. Чуя остановился, уперев ладони в край стола и наклонившись вперёд, сокращая дистанцию до минимума между ним и алым литератором. —Но пока что ты — проблема Акутагавы. А он мой инструмент. Поэтому вот новые правила: ты остаёшься под его колпаком. Твой статус «подмены» — наша внутренняя грязь, которую не выносят на улицу. Твоя писанина, твои сны о пещерах — твои личные демоны. Но если они хотя бы на миллиметр пересекутся с интересами мафии или навредят Рюноске… — Чуя не договорил. Вместо угрозы он лишь медленно, с ледяной чёткостью, провёл большим пальцем по своей шее чуть выше чокера. Жест был красноречивее любых слов. Дадзай сглотнул и кивнул. — Что вы, что вы, я ни за что и никогда… Чуя договорить ему не дал, на рот Осаму с помощью способности приклеился стикер со стола закрывая рот лучше любого кляпа. Его голубой взгляд, полный холодной, нечеловеческой решимости, перешёл на Акутагаву. —Рюноске. Ты теперь за него в ответе. Его действия — твоя голова. Он сдохнет — ты объяснишься со мной. Он предаст — ты разделишь его участь. Он твой крест. Неси. Затем Чуя резко выпрямился, вся напряжённость в его позе будто сменилась деловым безразличием. Он вернулся на своё место, упал в кресло и шлёпнул ладонью по злополучной папке. —А теперь, раз уж ты всё ещё дышишь и, якобы, работаешь в агентстве — будь добр, оправдай моё терпение. Говори по делу. Что на этих снимках? — резкой дернул запястьем и стикер сорвался как будто крепкий клей сдирал с лица. Но взгляд Накахары, теперь лишённый всякой ярости и полный лишь усталого ожидания, уставился на Дадзая. — Твоя писательская фантазия насчёт происходящего меня как раз интересует в последнюю очередь. Давай факты. Или хотя бы ту версию, которую ты собирался впарить Акутагаве. Дадзай осторожно встал и подошел к папке и разложил несколько фото. — В общем я тут рассматривал скриншоты. Вот тут дело «Арахабаки» тут пламя бордовое скорее чем рыжие, вот старые заметки вашего Дазая, даже не заметки, а скорее перечисление впечатлений и рандомных фактов. Вот дело о мертвом яблоке тут зеленый газ и пламя естественно зеленое. Но всех их соединяет то что фото они изображены как обычные люди которые просто сгорают. Вот сейчас дело что мы разбираем оно вроде напечатано на той же бумаге, но тут же видно как пламя переливается голубыми оттенками. Под определённым углом конечно же. Акутагава, услышав знакомое описание, тихо подошёл к столу и заглянул через плечо Дадзая. Увиденное на секунду заставило его застыть. На снимках пламя и вправду переливалось холодным, неестественным голубоватым сиянием — точь-в-точь как чернильная хмарь, поглощающая текст в Библиотеке, или бледный огонь очернителя. Это был не химический пожар и не способность. Это было что-то другое — чуждое, литературное по своей природе. Мысль пронеслась острой вспышкой: «Значит, они уже здесь. Проявляются. Вот зачем Дадзай меня искал» Его взгляд на мгновение стал остекленевшим, отстранённым, будто он смотрел не на фотографию, а сквозь неё — в само явление. Пальцы чуть дрогнули, едва касаясь спинки стула, но лицо оставалось непроницаемой маской. Только резкая складка между бровей выдавала предельную концентрацию. Рюноске медленно выпрямился, отводя глаза от снимков, и его голос прозвучал ровно, почти механически: —Необычный спектр. Ничего похожего в архивах не встречал. Внутри же всё сжалось холодным комом. «Он видит. И я вижу. И Чуя НЕ видит.» Акутагавы взгляд скользнул по Дадзаю— и поймал тот же скрытый, понимающий отсвет в глазах литератора. Они узнали это пламя вдвоём. Молча. Его взгляд метнулся к Чуе, но тот лишь взирал на фото с отстранённым, профессиональным интересом, не видя в синеве ничего, кроме странного химического эффекта. Весь ужас открытия обрушился только на Акутагаву, и на Дадзая, чей напряжённый взгляд скользнул по нему, полный немого вопроса. Мысль оборвалась, оставив во рту привкус пепла. Рюноске машинально выпрямился, отводя глаза от фотографий, стремясь замаскировать дрожь в пальцах, сжимавших спинку стула. Лицо, годами отшлифованное для бесстрастных докладов, осталось непроницаемым — лишь чуть побледнели губы да чуть сильнее зажмурились глаза. — Да… необычный спектр горения, — прозвучал его собственный голос, ровный и сухой, будто из другого человека. — Возможно, следствие неизвестного ускорителя или реакции с материалами на месте. Требует лабораторного анализа. Дадзай, видя молчаливое понимание в глазах Акутагавы, сделал шаг вперёд, накрыв ладонью один из снимков. — Видите, Чуя-сан, — его голос приобрёл натянутую, лекторскую увлечённость, — если рассматривать это не как обычный поджог, а как проявление специфической способности… вот здесь, на краю каждого кадра, если смотреть под определённым углом к свету… Он наклонил фотографию, и холодный свет от окна упал на глянцевую поверхность, выхватив то, что раньше было незаметно. На заднем плане, в дыму и бликах, угадывался размытый, неестественно вытянутый силуэт — не человек, а скорее тень человека, будто нарисованная бледными чернилами на самой реальности. — …видите этот неясный контур? Все остальные люди на фото — они в фокусе, они… материальны. А эта фигура — будто помеха, артефакт съёмки. Но она есть на всех трёх снимках с разных ракурсов. Я предполагаю, что это и есть визуальный след самого эспера. Его способность, вероятно, работает на уровне манипуляции с горением или плазмой, но сам он остаётся в «фазовом сдвиге», отсюда и размытость. Голубое пламя — это не температура, это… побочный эффект его присутствия, как бы аура. Он не поджигает людей в прямом смысле — он заставляет их внутреннюю энергию или что-то подобное проявляться таким образом. Осаму говорил быстро, с нарастающим волнением, перемешивая термины из криминалистики с откровенной мистификацией. Он указывал на «аномальные спектральные линии» и «нестабильность изображения вокруг эпицентра», делая вид, что анализирует данные, а не описывает магическое явление. Акутагава слушал, и внутри у него всё медленно сжималось. Он описывает очернителя. Почти буквально. Но для этого мира… это звучит как бред сумасшедшего. Он видел, как взгляд Чуи, сначала скептический, стал холодно-аналитическим. Накахара не верил ни единому слову, но метод — поиск аномалий на снимках, анализ паттернов — был ему понятен и даже уважаем. Проблема была в выводах. — «Фазовый сдвиг», — медленно, с лёгкой издевкой, повторил Чуя, не отрывая глаз от бледной тени на фотографии. — И эта… аура. Она, по-твоему, и вызывает самосожжение, которое невозможно потушить обычными средствами. Удобная теория. Объясняет всё, кроме одного. — Он резко поднял взгляд на Дадзая. — Где этот эспер сейчас? И если он такая могущественная тень, почему его никто, кроме тебя на фотографиях, не видел? Акутагава подавил вздох. Чуя попал в самую слабую точку. Версия Дадзая была построена как красивая гипотеза, но не имела якоря в реальности этого мира. Она висела в воздухе, и сейчас её начнут рвать на куски. Он встретился взглядом с Дадзаем и едва заметно покачал головой, предупреждая: Хватит. Ты заходишь слишком далеко. Но было уже поздно. Мост между правдой и ложью был построен, и по нему теперь шёл Чуя — не для того, чтобы перейти на другую сторону, а чтобы проверить, насколько хлипки его перила. — Я …я хотел об этом как раз и поговорить об этом с Акутагавой. Возможно ли к вам попасть физик который еще не знает о своей способности? Ну например как… Дадзай, увлечённый своей лекцией об «аномалиях спектра» и «фазовых нестабильностях», даже не заметил, как голос его стал срываться на высоких нотах, а жесты — нервными и размашистыми. Он тыкал пальцем в размытый силуэт, говоря о «корреляции паттернов искажения» и «темпоральном артефакте», окончательно запутывая и без того бредовую теорию. Чуя не перебивал. Он сидел, откинувшись в кресле, и курил. Это была уже четвёртая сигарета. Дым стелился неподвижной сизой пеленой, а его взгляд, уставленный в одну точку на столе, стал абсолютно непроницаемым, плоским и острым одновременно — признак, что чаша терпения переполнена. Ещё минута — и всё, конец аудиенции. А возможно, и всему их жалкому спектаклю. Эта тишина была страшнее любой ярости. Он достиг предела, за которым следует либо действие, либо изгнание. Акутагава понял это раньше, чем сам Дадзай. Сердце ёкнуло холодной иглой. « Он тонет, и тянет нас за собой.» Эта мысль пронзила намертво, против воли. Мысль сравнения с ребёнком впилась в сознание острой как заноза еще с первой ночи. Он тут же попытался вырвать её. «Он не ребёнок. Он взрослый мужчина, писатель, пусть и идиот. Его проблемы — не мои». Но тут взгляд Акутагавы поймал движение Чуи — почти неощутимый поворот запястья, как перед ударом. Накахара просто стряхнул пепел с сигареты в пепельницу. Акутагава видел как Осаму тонет в собственной панике, и как Чуя вот-вот потеряет последние остатки терпения. Что-то внутри Рюноске сжалось в один тугой, болезненный узел из стыда, раздражения и того самого защитного инстинкта, который он так ненавидел. Инстинкта, заставлявшего его — вопреки всему — действовать. Но сильнее всего был инстинктивный порыв заткнуть ему рот, убрать с линии огня, спрятать. Ладонь легла точно на изгиб между шеей и плечом — жест, который в ином контексте мог бы сойти за нежность. Сейчас это был якорь. Тёплый вес заставил Дадзая вздрогнуть и обернуться, слова застряли у него в горле. Пальцы слегка сжали мышцу сквозь ткань, передавая без слов: Стоп. Молчи. Доверься. Сейчас это был якорь, который заставив Дадзая как от удара током, и обернуться и он замолк на полуслове. В его широких глазах застыл немой вопрос и тот самый щенячий испуг, от которого у Акутагавы свело желудок. «Нет. Не смотри так. Не заставляй меня чувствовать это». Аку обратился к Чуе, но рука на плече Дадзая не дрогнула, продолжая излучать давящее, защищающее тепло. — Он немного увлёкся терминологией, но суть наблюдения верна. Прошу прощения за сумбур. То, что пытается описать Осаму, — начал Акутагава, обращаясь исключительно к Чуе и полностью игнорируя растерянного литератора, — при всей сумбурности изложения, сводится к рабочей гипотезе. Не о «тенях» или «аурах». О нестабильном эспере. Чуя медленно перевёл на него взгляд, прищурившись. Сигарета догорала в его пальцах. Он заметил руку Акутагавы на плече «подменыша». Заметил и проглотил этот факт, как новую порцию горечи. Рюноске сделал паузу, давая формулировке осесть. Чуя медленно перевёл на него взгляд, прищурившись. Сигарета догорала в его пальцах. — Мы имеем дело с уникальной и, вероятно, неуправляемой способностью, — продолжил Акутагава, его голос был сух и безличен, как отчёт. — Она воздействует на молекулярное или энергетическое состояние цели, вызывая мгновенную экзотермическую реакцию — голубое пламя. Что касается размытого силуэта на снимках… — он слегка наклонил одну из фотографий, — это не «фантом». Это, с большей вероятностью, побочный эффект самой способности — искажение пространства-времени или света в непосредственной близости от пользователя в момент её применения. Подобные визуальные артефакты фиксировались в делах с пространственными искажениями подобно вашему первому делу Арахабаки или делу Мёртвого яблока, в той и в иной форме. Акутагава говорил чётко, без лишних слов, переводя «поэтический бред» Дадзая на сухой язык фактов, уголовных дел и известных прецедентов. В его версии не было места «чернильной тьме» — только «неуправляемая мутация», «побочный эффект» и «поле искажения». — Гипотеза Осаму о «фазовом сдвиге» в данном контексте, — Акутагава почти незаметно повысил голос, перекрывая попытку Дадзая что-то добавить, — является не более чем метафорой для наблюдаемого эффекта невидимости или маскировки. Не более того. Следовательно, задача сводится не к поиску призрака, а к выявлению эспера с редким и опасным типом способности. Вероятно, находящегося в состоянии глубокого аффекта или под внешним контролем. Чуя затушил сигарету, раздавив окурок в пепельнице с неспешной, почти размышляющей жестокостью. Его взгляд скользнул с Акутагавы на побледневшего Дадзая и обратно. Он видел всю эту мелодраму: защитный жест, вымученное спокойствие, эту жалкую заботу. — Удобно. Ладно, — выдохнул он, и в его голосе прозвучала не столько убеждённость, сколько глубокая, уставшая уступка факту. — Из бреда ты сделал рабочую схему. Принимается. Чуя откинулся в кресле массируя переносицу —Координируйся с аналитиками. Рюноске, ты берёшь это направление. Координируйся с техническим отделом — пусть проверят архивы на совпадения по типу искажений. И… — голос Накахары стал тише, но твёрже, — следи за своей «метафорой». Держи свою «метафору» на коротком поводке. Чтобы его воображение больше не мешало видеть факты. Пока его фантазии не стали чьей-то реальной головной болью. Всё. Ясно? Свободны. Накахара на мгновение задержал взгляд на Акутагаве и потом резко одернув рукав посмотрев на дорогие часы на своем запястье. Это был не выговор. Это было предупреждение, прозрачное, как стекло. «Я вижу, во что это превращается. И позволю этому продолжаться ровно до тех пор, пока это работает на результат» Это не было разрешением. Это было временное перемирие, купленное холодной логикой Акутагавы. Но мост через пропасть, который начал строить Дадзай, теперь хоть и шаткий, но стоял. И по нему им предстояло идти дальше, пока сзади на них смотрел ледяной взгляд человека, который в любой момент мог этот мост снести одним движением руки. — Ясно, — коротко кивнул Акутагава, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он одержал временную победу, купил им обоим отсрочку. Но цена была ясна: отныне его связь с этой «подменой», его вымученная опека стала публичным фактом, была выставлена на всеобщее обозрение и поставлена на счетчик. Он наступил на горло собственной панике и гомофобии, только чтобы успокоить этот испуганный, щенячий взгляд, и Чуя это прекрасно понял. И когда они выходили из кабинета, спина Акутагавы была неестественно пряма, а Дадзай, краем глаза глядя на него, видел не сэнсэя, а человека, который только что добровольно зашёл в клетку. Ради него.