Oh please, we're not children

      Музыка, свечи и вино.       Руки Алукарда несколько отвыкли от всякого рода музыкальных инструментов, чего нельзя было сказать о Герберте. Кролок ловко, живо, чувственно обращался со скрипкой, точно сам инструмент ощущал себя на своём месте в его объятиях. Казалось, Герберт понимал её звучание на уровне глубоко личном, говорил её языком. Чувства, для которых людям не удавалось изобрести словесное одеяние, без труда выражались музыкой. Кролок овладел немалым количеством таких «языков». Строгая элегантная флейта поблёскивала язычками огня свечей, мрачноватого вида клавесин из тёмного дерева улыбался двумя рядами чёрных клавиш, неподалёку от него покоился расписанный причудливыми узорами греческий бузуки и лютня. Последняя выглядела необъяснимо чужой среди прочих.       — Владелец этого инструмента вот уже лет двадцать покоится в склепе под замком, — проследил Герберт за взглядом Алукарда, завершив свою замысловатую импровизацию. — Бедолага встретился с моим отцом. Жаль, вампир из него не вышел. Чудесный был мальчик...       Цепеш взглянул на Герберта с лёгким недоумением, но лицо вампира не выражало ровным счётом ничего похожего на сожаление. Алукарду стало вдруг как-то не по себе, он лишь отдалённо, но начал осознавать, насколько Герберт фон Кролок изменился с их последних встреч.       — А где сейчас граф? — отвлеченно поинтересовался он. Герберт фыркнул будто бы слегка недовольно.       — Разумеется, где-то в замке. О, mon chéri! Уверен, он будет в восторге пообщаться с тобой! Но... предлагаю предоставить ему самому отыскать нас.       — Он знает, что я здесь?       — Не думаю. Пока нет. Я могу позволить себе маленькие будничные секреты, в которые не считаю нужным посвящать отца, Адриан.       Алукард отвык и от этого имени тоже. Каждый раз, когда Герберт называл его Адрианом, его словно тянуло куда-то в глубоко похороненное прошлое.       Кролок отложил инструменты, плавно протанцевал до круглого столика на высокой резной ножке, где стояло вино. Движения Герберта были удивительно невесомыми для существа столь колоссального роста. За всю свою жизнь Алукард встречал лишь одного вампира, который мог бы его в этом превзойти. Этим вампиром был Дракула.       Герберт вскоре передал Алукарду очередной бокал. Вино было старым и терпким, удивительно пьянящим. Герберт, однако, слабо ощущал на себе его влияние. Кролок и без него заливался долгими красивыми речами. Цепеш, чьим лучшим другом почти всю его сознательную жизнь был «Тревор, блять, Бельмонт», находил в этом что-то забавное.       — Что? — удивлённо воззарился Герберт.       — Если бы я не знал, что твой отец живёт затворником и держит тебя здесь, мне хватило бы одного взгляда, чтобы понять, что эту богом забытую глушь ты не покидал уже очень и очень давно, — усмехнулся Цепеш.       — Вот как?       — Ты разговариваешь так, будто последние лет восемьдесят твоими единственными собеседниками были книги из графской библиотеки, — добавил он.       — Может и так, дружок, и всё же ты явился на мой порог в «забытую-богом-глушь». Пьёшь моё вино и слушаешь мои приторные твоему слуху речи. Видишь ли, mon chéri, я не столь наивен. И деревни подле нашей «забытой-богом-глуши» от ночных тварей Дракулы защищали мы с отцом. Всё, чего я просил взамен — позволить мне остаться. Но люди глупы и жестоки. Славно знать, что жизнь сумела убедить тебя в обратном, и я спрошу тебя вновь. Что должно было случиться, чтобы тебе понадобился настолько старый друг, что друзьями мы были точно в прошлой жизни?       Алукард приподнялся в кресле, с печальной улыбкой протягивая Кролоку опустошенный за мгновения бокал. Цепеш поморщился.       — Их время вышло, Герберт. Бельмонт умер первым, будто смерть решила взять реванш за тот позорный бой, в котором она не смогла противостоять алкоголику со светящимся кухонным ножом, и поскольку Бельмонт по натуре был не слишком мудрее грязи, смерти даже не пришлось особенно на этот раз стараться. Сайфа вернулась в деревню, чтобы сообщить мне, что несчастья лицезреть Тревора Бельмонта в моей и чьей-либо ещё жизни больше не предвидится.       — Что за чудесная команда вы двое, — с иронией заметил Герберт.       — Ты говоришь как она. Используешь заумные словечки, ведь ты знаешь, наверное, все слова, ведь ты, сдаётся мне, умнее всех на свете. Как Сайфа.       — Сравнение со спикером сочту за комплимент.       — Он не должен был сдохнуть так рано и так позорно! Восемь лет спустя ушла и Сайфа. А месяц назад... месяц назад не стало моей жены.       Звонко рассыпались брызги стекла — то разбился о каменный пол хрупкий бокал, ускользнувший из дрожащей руки Алукарда. Герберт разглядывал его внимательно и участливо. Он коротко вздохнул и парой шагов оказался рядом с Цепешем. Вампир плавно и бесшумно опустился на кресло.       — Значит... тоска и одиночество стали поводом для нашей встречи? Нет, я не удивлён. Я тоже их давний заложник. Но ты и твоя семья сумели создать место, где вот уже век людям известно, что такое счастье. Всё проходит, такова цена вечности, но ты сделал многое для них, Адриан.       — В чём... В чём твоя грёбаная проблема с именем «Алукард»?       — В том, что твоё имя Адриан. Алукард есть лишь противопоставление деяниям Дракулы. Но это бессмыслица, mon chéri, ведь ты много больше, чем просто часть его истории. Вы смогли спасти человеческую расу от уничтожения, казавшегося неминуемым, так почему ты всё ещё считаешь себя лишь противоположностью собственного отца? Из всего, что я услышал за сегодняшний вечер, я так и не сумел понять, какое место ты отводишь самому себе. Я скажу тебе, твоё место там, где с балкона рассвет — будто весь мир на ладони. Где люди встречают тебя с улыбкой, а не бегут прочь, едва завидев, и не желают вбить тебе в сердце пару кольев, чтобы наверняка не догнал. Рассказал бы им кто, как тяжело было достать тот фиолетовый бархатный камзол...       Алукард обнаружил свои ладони в холодных пальцах вампира. Такие тонкие ледяные пальчики в его жизни были лишь у Сайфы Бельнадес.       — Где же тогда место для тебя, Герберт?       Кролок задумчиво покачал головой.       — Заманивая в свои ловушки путников в былые времена, отец говорил им: «Опустись со мной на дно». Так он убеждал их остаться. У меня нет своей истории, mon chéri. Я сын графа фон Кролока. Я пытался достичь того, что никогда невозможно. Это место не отпустит меня.       Алукард молчал, и тишина становилась липкой, густой, почти удушающей.       — Давай поиграем, — вдруг лукаво улыбнулся Герберт. — Я научу тебя танцу. Танцу вампиров с ежегодного бала, устраиваемого моим отцом. У тебя будет ровно три попытки. Если хоть раз собьёшься, я уговорю отца позволить тебе остаться. И приходить в мой дом сколько захочешь, приглашение длинною в вечность. Что скажешь?       Алукард тихонько устало рассмеялся.       — Боюсь, у меня нет ни малейшего шанса.       Герберт лучился коварным удовольствием. Вампир поманил Цепеша за собой, помогая ему подняться — алкоголь в крови Адриана давал о себе знать.       — У меня никогда не было шанса догнать тебя, — промурлыкал Кролок.       Герберт, бережно придерживая Алукарда за талию, закружил его по залу. Цепеш с любопытством повторял за ним — и это позволяло ему хотя бы на время забыться. Всё что угодно, только не сидеть в одиночестве в стенах замка, где погребено теперь столько воспоминаний. Цепеш путался в собственных ногах, отчего-то танец оказался тяжелее боя. Герберт вполголоса считал: раз-два-три, раз-два-три, раз-два...       — Три. Ты проиграл. Выходит, теперь ты должен остаться.       — Так-так, мне должно быть стыдно, — хмыкнул Алукард. — Я научил тебя этому.       — Пойдём-ка со мной, дружок. Я покажу, где твоё место. Во всяком случае, на сегодня.