my embrace (your personal hell)

Слишком темно, едва ощутимый свет исходит только от окон в этом проклятом номере Пекина. И Саша видит лишь силуэт, смеётся, хоть и ощутимо нервничая. Аня сидит у неё на коленях, кусает куда-то в шею. И всё, о чём может думать Трусова, — как бы не сбилось дыхание. И эти внутренние молитвы «лишь бы не» перерастают в «лишь бы, лишь бы, лишь бы». И Саша мстит, отчаянно и нежно — щекочет ресницами её щёку. Хотя лично для неё это пытка. Последний смех замирает в момент, когда в комнате наэлектризовывается воздух. И Трусова действительно может услышать в этой тишине только своё бьющееся в припадке сердце. Аня — первая, кто проявляет инициативу. Аня целует её в щёку, на что Саша отвечает робким поцелуем в ответ. Только сбивчивое дыхание, секундная пауза. И некстати вспоминается фраза: «А флягу-то тебе всё-таки сносит, дорогая». Либо время замедляется, либо Саша перестаёт его нормально воспринимать. Кто первым переходит «ту самую грань» — теперь не вспомнить. Это бессмысленно, как искать какие-то стоп-ориентиры сейчас. Ни-че-го, кроме них сейчас не существует. И девушка отдаёт себя в порыве чувств той, кто разбил её олимпийскую мечту. — Что мы делаем? — едва шепчет Саша, немного отталкиваясь от девушки. Часы продолжают свой ход, Трусова слышит этот «тик-так», приговаривая себя к беде. Но Аня не собирается отвечать, грубо прижимая девушку на лопатки к полу. Это чистая зависимость, грязная попытка сбавить ход своих мыслей. Они на пороге, который перешагивают обе. — Разве ты не хочешь? — Хочу. И Саша притягивает к себе Щербакову, впиваясь в губы — те, которые не давали ей покоя последние годы. Те, которые так хотелось попробовать на вкус. Те, к которым она даже не думала, что сможет прикоснуться. Она ищет чувство вины, но не находит как такового. Разве нужно извиняться за свой порыв чувств или желания? Саша не знает ответа на этот вопрос, но знает одно — она слишком долго мечтала об этом, и это выглядит правильным. Непонятно какой силы воли Трусовой стоит протянуть дрожащие от возбуждения руки — она расстёгивает куртку Ани не с первого раза, но всё же справляется с задачей. Но Щербакова, очевидно не согласная с ролью ведомой, бьёт по рукам Саши. — Кажется, кто-то набрался смелости? — девушка сама стягивает с себя спортивную мастерку, следом снимая футболку. — Ань, — распалённая от вида, Саша пытается отвести взгляд, пока чужие холодные пальцы не цепляются за подбородок. Трусова в тисках чужой ладони. Это довольно странно, что такая хрупкая на вид девушка, с лёгкостью подчиняет своей воле «русскую ракету», которая на льду проявляет стойкость духа за троих. Но здесь — не лёд, Саша это прекрасно осознаёт. В попытке вырваться из чужой хватки, подначиваемая внутренним огнём и разочарованием проигрыша, девушка издаёт оглушительный рык. Аня ухмыляется, чуть поворачивая голову в снисходительном жесте. Она, словно знает больше про Трусову, чем сама Саша. И это бесит, как же это бесит. Обессиленная ситуацией, Саша просто отпускает всё. Сдавайся или беги. Бежать Саша не может и не хочет. Остаётся одно — поддаться, принять и отдаться. Захваченная новыми реалиями, она даже не понимает, когда Аня успевает отстраниться и отойти в угол комнаты. Она слишком долго роется в чемодане, поэтому Трусова напрягается. Неопределённость пугает. Она делает выдох, слишком шумный в оглушительной тишине. В полном самообладании Щербакова оборачивается на это, подмигивая. Подмигивая? Саша в аду. — Я тебя не разочарую, — говорит Аня, направляясь снова к девушке. Нет, они обе в аду. И это заманчивое чистилище слишком будоражит Трусову, хотя вечная мука даже ещё не была предложена. Ровно до момента, пока руки Саши, которые без дела лежали вдоль тела, не связывают тейп-лентой. — Ч-что это? — Разве не очевидно? — Щербакова садится сверху, не давая пошевелиться. — Кажется, когда ты кричала к чёрту всех, в тебе было больше решительности. И Аня вжимает податливое тело под себя, заводя связанные руки Саши за её голову. «Блять», – всё о чём думает Трусова, когда погружается в очередной поцелуй.

***

Ночь в Пекине не меняет их отношений с Аней. Зато меняется сама Трусова — Саша физически ощущает, как её вот уже месяц дробят на мелкие кусочки, выворачивают наизнанку и с чувством дикого наслаждения откидывают прочь. Раз за разом. И она терпит. Но всё же стакан в руке Трусовой предательски сжимается в тисках жёсткой хватки, когда она видит, как возле Ани вьётся парень. Да. Парень, о котором Саша некстати узнала после возвращения с Олимпиады. Сюрприз, сучки. Без золотой медали, без Щербаковой, без чувства собственного достоинства. Может, Саша и правда неудачница? Бывает же такое бинго в провалах — в этом случае Трусова победительница с большой буквы. Хорош титул, нечего сказать. Тонкое стекло лопается из-за сильного нажима, однако Саша не чувствует ни стекающего по ладони виски, ни впивающихся в пальцы кусочков бывшего когда-то стакана. И не слышит ничего. Кроме строгого голоса. — В ванную, у тебя кровь, — Аня кратка в своих мыслях. Её не впихивают, её втаскивают в эту комнату. Раздражая Щербакову ещё больше, Саша слизывает кровь с руки, вздёргивая подбородок. Смотри, мол, я самодостаточна и... — Идиотка. О, да. Трусова так долго пыталась сделать вид, что всё хорошо. Словно не вспоминая, как чужие губы прикасались к вене на шее. Словно не помнила засосы утром, которые пыталась скрыть. Словно не улыбалась Ане по утру, думая — будь же ты проклята. — Саша, блять. Как ты так? — Потому что ты. Какая же ты... Девушка отводит взгляд на полку, где стоят всякие флаконы — шампуни и прочее — там интересно. Всё интереснее, чем реальность этого завязавшегося дерьма. Аня не обращает внимание на её фразу, аккуратно вынимая околки, обрабатывая раны. А потом она делает то, что делает. Немыслимо. И Саша готова умереть здесь и сейчас. Палец, который до сих пор продолжает кровить, оказывается во рту Щербаковой. Нежно. Сначала, пока Трусова лишь прерывисто дышит. Дышит ли? Лучше бы не дышала. А потом язык Ани умело погружает в себя весь вкус — кареглазая ни разу не моргает. — Парень не будет ревновать? — Будущий жених. — Круто, — пытается отстраниться Саша. — Раньше не могла сказать? Или в голове было только желание меня трахнуть? — Замри. И она замирает. Нет для неё другого выхода, кроме как послушаться. Саша делает это с особым самозабвением и самоистязанием. Понимать, что любимая девушка возле тебя — чужая — добавляет жару ситуации. Но не это главное — вот она, Аня, которая с таким рвением прижимает Трусову к кафельной плитке этой ванны. А там. За стеной. А там за стеной. — Ты меня не любишь? — Нет. За стеной драма, которая не испита и даже не разбита этим стаканом. Лучше бы она швырнула его об стену. Такое вот было бы «тчк» в псевдоотношениях, но Саша издаёт протяжный и долгий стон. — Сашенька, — ласково произносит Щербакова, вжимаясь ближе всем телом. — Забавно, что ты не можешь удержать себя в руках. Может, это сделать мне? Бежать или... Пытаясь выбраться из хватки Ани, Трусова только загоняет себя в тупик. Ладони упираются в холодную поверхность раковины. Отрицать не получается. Её заводит, прежде всего, одна мысль — Аня выбрала её. И когда Щербакова своей рукой проводит вдоль по внутренней стороне бёдер, замирая на секунду, надавливает двумя пальцами сквозь джинсовую ткань — Саша дрожит. Дрожь предвкушения или наслаждения, она разберётся позже. Прикусывая нижнюю губу, чтобы только не издавать лишних звуков, Трусова всё же хнычет. Ухмылка Ани становится выразительнее, когда она замечает сжимающие бортик раковины руки. — Помнишь, как там? Мне не хватает нежности в стихах, а я хочу, чтоб получалась нежность — как неизбежность или как небрежность, — смеётся Щербакова, расстёгивая пуговицу сашиной ширинки. — Ты всхлипываешь, я рифмую «всхлип». — Аня, ё-маё. Просто уже... — Просто уже что? Я внимательно слушаю. Секундная стрелка движется в своём темпе, но мир Трусовой замирает. Приводит в себя шум возле двери — их явно потеряли. И Саша ненавидит это, ей хочется только их с Аней пространство. Но «их» — нет. Они остались в той комнате чужой страны, в полумраке боли и оголодавших чувств. Видя, как ручка двери дёргается, Трусова мгновенно хватает Аню за руку, резко откидывая. В глазах — паника. В сердце — паника. В голове — паника. В дверном проёме появляется (не)герой вечера. Обеспокоенный, надо же, какая раздражающая забота. — Девочки, вас потеряли. Щербакова как ни в чём не бывало плавно — умеет же — приближается к нему, чтобы оставить невесомый поцелуй на щеке парня. — Спасибо, что предупредил. Немного здесь повозились, — кивает в сторону покрасневшей подруги, которая кое-как дышит. — Но сейчас всё хорошо. Да, Саш? — Да, — сдавленно отвечает Трусова. И когда проклятая мысленно дверь закрывается, оставляя Сашу в полном одиночестве, девушка пытается сдержать весь поток гневных чувств. Она включает холодную воду, пропуская струи через пальцы. В этом есть что-то антигуманное — боль внутри только усиливается, как и желание внизу живота. Саднит. Саша не выдерживает, опрокидывая на себя холодную прохладу, хлопает жёстко по щекам. Хороша серебряная призёрка — сама себе даёт ряд пощёчин. Но легче не становится. Это не «трахни меня» от Ани, это «я тебя вытрахала и выпотрошила». А теперь Трусовой только мириться с этим. Но не получается — внутри надломлено. И под шум продолжающей течь воды она опускается сначала на колени, а после — прислоняется лбом к кафелю. Спасибо за коврик — комфортный срыв. — Сука. Ненавижу. Неправда, понимает Саша, мысленно добавляя всё, что на душе накопилось. И молчаливый крик, который разносится эхом в ушах девушки, — громче любых слов.