От любви к экстремисту не зарекайся

Если проснутся все сразу вулканы, Если всю землю затопит дождём За руку крепко держать не устану, С тобой буду рядом и ночью, и днём. Только ты одна, только ты нужна, Без тебя моё сердце замрëт. Я так долго искал и нашёл тебя, И теперь пусть весь мир подождёт. © Серый хмурый день заглянул в окно тëмного помещения. Сырой воздух, который собирался на стекле конденсатом, вливался в зал с «клетками» тоненькой струйкой. В помещении было сыро и душно, но хотя бы не так холодно, как ночью. Зазвенели в тишине гулкие шаги, скрипнула отворяемая дверь. — На выход, руки за спиной. Человек, бросивший эти слова, скривился, пропуская задержанных. Мрачный и явно озлобленный на людей, которые зачем-то появились именно в его смену, полицейский проследил за Машей и Алексеем, шедшими к выходу, и с грохотом захлопнул за ними дверцы камер. Протопал следом, внимательно следя за людьми, и указал на скамью рядом с пунктом администрации: — Ждите, вам на подписание отдадут документы и будете свободны. Навальный даже не стал спорить. За эту ночь его волосы растрепались, тело явно затекло, — судя по тому, как он разминал ноги, шагая из угла в угол. Маша сонно наблюдала за ним, кутаясь в своё пальто и чужую куртку и примостившись на обитой тонкой кожей скамейке. Глаза слипались. Было уже не холодно, но довольно неуютно сидеть под хмурым взглядом полицейского за «тумбой» стола. Заскрипели половицы. Алексей присел рядом, буркнул: — Скоро приедет Соболь, я попросил её нас забрать. Какой у тебя адрес? — Да я, наверное, сразу в офис… — Маша замялась, не находя взглядом часов. Голые стены отвечали немой издëвкой. Её собственный телефон ожидаемо разрядился, — Который час? Наверное, не успею перед работой зайти к себе. — Исключено, — Навальный вскинул брови, улыбнулся самому себе, — хотя бы переоденешься, отдохнешь немного. Никто за опоздание тебя ругать не будет, я предупредил, что мы в неприятности вляпались. Говори адрес, я Любе смс-кой скину. Маша покорно протянула бумажку с адресом, полученную от бабушки-хозяйки под эгидой «вдруг потеряешься и адрес не вспомнишь». Вот такое вот выходило «вдруг». Она краем глаза рассматривала сидящего рядом с ней человека. Странно было говорить такое, но он казался ей даже красивым, когда уткнулся в телефон и о чём-то общался с коллегами и подчинëнными. Весь погрузился в работу, не обращая внимания на то, что нижняя губа расцарапана и синяк на подбородке потемнел за ночь и наверняка доставлял как минимум боль. Мария неловко сминала в кармане когда-то давно закинутый туда тюбик «спасателя» и молчала. Когда-то она носила его с собой, потому что приходилось иногда спускаться и смазывать Марку, пришедшему после каких-нибудь разборок, боевые ссадины. Сейчас он был бы кстати, — может, холодящая мазь и не сотворила бы чудо, но ситуацию «спасатель» всегда облегчал однозначно. Хотелось предложить свою помощь, хотелось вообще как-то поблагодарить за куртку, за добрые слова, за помощь организации, — за что-то такое, чему не было объяснения, но что этот человек молчаливо делал для неё с момента их второй встречи и более близкого знакомства. Невольно вспомнилось, как она увидела его в первый раз, когда приходила давать показания по 'неизвестному' ей убийству её несостоявшегося насильника. По спине невольно пробежала липкая нитка холодка. Интересно, догадывается ли Навальный о реальной подноготной её ситуации? И что сказал бы, если бы узнал правду? Думать об этом не хотелось, особенно сидя в двух шагах от полицейского в синей форме, который выписывал им какие-то протоколы. Вот такая она, сидит рядом с одним из главных оппозиционеров страны, — невольная убийца, без образования, опыта работы и абсолютно не знающая, как жить дальше. Спасибо Алексею — Маша сейчас особенно отчётливо ощущала, что хотя бы без душа и свежей одежды не выживет. Поскорее бы домой, — в голове возник образ папиной квартиры, — такой, какой она была до его смерти, — но Маша решительно прогнала его. Теперь её домом была съëмная квартирка на окраине города. К этому следовало бы привыкнуть. Чтобы рассеять неприятные мысли, девушка посильнее сжала в руке облепленный чем-то липким и какими-то крошками из кармана тюбик и осторожно заглянула через плечо Алексея. Он уже закончил переписываться и листал какие-то файлы из электронной почты, бурча что-то себе под нос. Заметив Машин интерес, Навальный улыбнулся и отложил телефон в сторону: — Всё скоро будет, и о работе не переживай. — Он неожиданно встрепенулся и тряхнул головой в знак извинения: — Боже, как я мог забыть. Тебе телефон нужен? — Он смахнул блокировку экрана и протянул гаджет девушке, — Родным позвонить? Или друзьям? Маша медленно покачала головой. Навальный смутился. Видно было, как в его голове одна за другой мелькают догадки, которые, в общем-то, сводились к одному: вероятно, жизнь этой молодой девушки была уж очень несладкой, раз ей даже некому было дать весточку из СИЗО. Глаза мужчины задумчиво блуждали по лицу Марии, которая неловко съëжилась под его взглядом. Почему-то взгляд этот, внимательный и настойчивый одновременно, не мог оставить девушку равнодушной. Серо-голубые глаза изучали её без тени пошлости или высокомерия, с абсолютно простым и даже детским интересом. Попытавшись сгладить неловкую паузу, Маша заставила себя посмотреть в ответ и смазанно улыбнуться. С губ само собой сорвалось, — раньше, чем Мария успела сама себя остановить: — У тебя всё лицо в ссадинах. Давай, я обработаю.? Сердце шарахнуло ощущением страха, подпрыгнуло к горлу. Ну как откажется, посмеётся, — он ведь взрослый, а она к нему с такой неуместной заботой. Почему-то в моменты волнения она особенно отчётливо замечала их разницу в возрасте и то пугающее ощущение интереса и нежелания потерять расположение нового знакомого. Алексей моргнул непонимающе. Хмыкнул, забавно скривив губы: — Да я даже не заметил, что что-то не так… Но вообще, — он сморщил нос, опустил уголки губ вниз, — я не против… Если тебе не сложно. Маша быстро мотнула головой, словно бы боясь, что Навальный передумает, отгородится от неё, и она не сможет хоть в какой-то мере поблагодарить человека, так много сделавшего для неё. Руки не слушались, а в голове звучала странная, ни на что не похожая мелодия, — лëгкая, дающая в голову как игристое, от которое внутренности сжимало тем самым тревожным спазмом, который в простонародье называют «бабочками в животе». Мария вынула тюбик, вытерла о край пальто от крошек, аккуратно выдавила несколько горошин мази. Замерла, думая, как бы так поудобнее подойти, чтобы не наляпать лишнего и ничего не упустить. Но Навальный это всё, видимо, уже заранее решил за неё: мужчина придвинулся ближе, вплотную, а затем неожиданно, но мягко положил голову на подставленную машину ладонь. Сердце провалилось куда-то в желудок, а затем скользнуло обратно и забилось как сумасшедшее. Прижимаясь к Маше вплотную и положив подбородок на её ладонь, рядом с девушкой сидел Алексей Навальный, которого явно всё устраивало и который ждал от неё каких-то ответных действий. И, кажется, вариант «умереть на месте» был не в их числе. Маша стиснула зубы. Маша вообще превратилась в статую самой себе, неожиданно ожившую и размазывающую «спасатель» по чужим ранам. … Себя пришлось пересилить. Девушка осторожно, боясь задеть за больное, мазнула лекарством по подбородку мужчины. Слегка отросшая щетина мягко уколола пальцы, разожгла под кожей пожар. Алексей был отчего-то особенно красив в своей, по сути, беззащитности перед ней. Он прикрыл глаза, позволяя положить ладонь себе на щëку. Беспокойная морщинка на его лбу разгладилась, сама рослая фигура не выражала никакого напряжения. Как будто она и правда чесала под подбородком большого кота, а вовсе не совершала довольно неприятные манипуляции со свежими ссадинами. Машина рука застыла в воздухе, когда осталась последняя явно заметная ранка, — поцарапанная нижняя губа Алексея, который так и не открывал глаз, терпеливо ожидая окончания её манипуляций. Мазь блестена на пальцах, стоило только протянуть руку и аккуратно, дежурным жестом приложить подушечки пальцев с лекарством к чужим губам. Не более, чем формальность и необходимость, — но во рту стало подозрительно сухо, а руки подрагивали. Заставить себя обработать простую ранку, — вот до чего ты докатилась, Маша! — зашипело подсознание, но девушка только сильнее стиснула зубы. И в тот момент, когда Навальный приоткрыл глаза, собираясь спросить об окончании импровизированного лечения, как на его губы аккуратно легли чужие пальцы, а в следующий момент Маша с шуршанием отодвинулась от него, чувствуя, как кончики ушей горят от смущения. Не смотреть новому-старому знакомому в глаза пока не получалось. Думать не получалось вообще. — … Спасибо. — Что? — девушка ещё сильнее вздрогнула, так и не смея ни оторвать взгляда, ни отодвинуться в сторону. — Спасибо, — Алексей улыбнулся, немного поморщившись: мазь холодила, но неприятные ощущения от ссадин ещё не сошли на нет, — Без зеркала возиться я бы не стал, а быстрее примешь лекарства — быстрее перестанешь болеть. Закон жизни. — Ну… Да. — Маша промычала что-то нечленораздельное, остервенело пытаясь закрутить крышку. Резьба на тубе мази стесалась, крышка не вставала на место. Пальцы, немного липкие, не слушались, — и вот сама крышечка выскочила из рук, поскакала по полу. Маша сердито тряхнула тюбиком, не в силах сдержать эмоций: — Да чëрт! С утра всё не так! Всё валится из рук… — мент за стойкой неодобрительно глянул на них, но промолчал. Алексей молча протянул ей крышку, отряхнув и подняв её с пола. Маша съëжилась, краем глаза заметив, как он поднялся и отправился куда-то за угол, в сторону, исчез у самых пока закрытых дверей СИЗО. Кажется, она сегодня проебалась по-полной. Было неловко. Очень. Неловко от того, что человек, которому она хотела бескорыстно помочь, видел её ошибки и, собственно, был случайной причиной этих её ошибок. На несколько минут в постепенно нагревающемся помещении, — Боже, неужели наконец-то включили батареи? — повисла тишина. Был слышен только скрип полицейской ручки о бумагу, на которой тот быстро и подчëркнуто-безралично выводил буквы протокола. Видно было, что ему неприятна компания невольных революционеров, но поделать с этим он ничего не мог. Но вот снова послышались шаги, и Маша с облегчением и удивлением вскинула брови, — Алексей вернулся с аккуратно вынутым откуда-то стаканчиком с кофе. Абсолютно волшебным жестом протянул стаканчик спутнице и улыбнулся, — открыто, довольно, показывая маленькие клыки: — Прими в знак благодарности. — Ну ей-богу довольный кот, — и не вешай нос. Всё будет хорошо. Тут же пояснил деловито, сцепив тонкие пальцы «ëжиком»: — Я не знал, какой ты любишь, но это вроде золотая середина, в их автомате лучше не найти: не слишком горько и сахара не очень много. Но если всё-таки мало, — он заговорщицки ухмыльнулся и расцепил «ëжик», показывая зажатые в руке сахарные стики, — я взял ещё. Маша пробубнила глухое «спасибо», сунув нос в кофейный стаканчик. Почему же это было так неловко и так замечательно, — общаться, словно бы они были знакомы целую сотню лет, и видеть эту редкую, но абсолютно искреннюю улыбку Алексея? Они сидели в молчании, пока не отворилась с грохотом тяжёлая входная дверь, и на пороге не возникла статная женская фигура. Любовь Соболь, — а это была именно она, — процокала каблуками к стойке и с размаху приземлила свою сумку рядом с Навальным, который добродушно фыркнул в ответ на этот жест. — Протоколы на подписание можно забрать? — голос её, обычно властный, но негромкий, отдавался от стен. Она была даже красива, когда стояла, опираясь на стол и нависая над полицейским — красотой овчарки, красотой львицы рядом с грузным бульдогом. Листы покорно легли ей в руки, и Соболь, бросив недовольный взгляд на полицейского за стойкой, вручила Алексею кипу бумаг. Приветливо улыбнулась и кивнула Маше, и, забрав обратно свою сумку, качнула головой в сторону двери. Кажется, ей было не привыкать забирать босса с разных мероприятий подобного и более высокого формата. Мария тоже подписала какие-то бумаги, гласившие, что претензий к исполнению силовиками своих обязанностей она не имеет, — хотя спина всё ещё ныла, памятуя об ударе шокером. Вся компания вышла на улицу, — уже светлую, очень холодную, и с повисшим под ногами туманом, таким нехарактерным для Москвы. Машина ждала на улице — синяя «Хонда» с не очень новой краской, но уютной вязанной ëлочкой, которая прикольно болталась около зеркала. Соболь радушным жестом пригласила внутрь, не спуская взгляда с зеркала заднего вида. Кажется, она рассматривала пятна блестящей мази на лице Навального, но вопросов задавать не стала. Бросила короткое: — Сначала по адресу Марии? — и когда Алексей кивнул, вывела автомобиль на уже оживлëнную улицу. В салоне воцарилась тишина, но ненадолго: Любовь Соболь включила радио, и из колонок потекла плавная испанская музыка, которая мгновенно растеклась по салону и успокоила, сняла весь накопившийся за последние часы стресс. Маша, уместившаяся на заднем сиденье рядом с Навальным, была ей благодарна. В машине пахло персиковым освежителем, тихая музыка вливалась под кожу, и ощущение одиночества и страха, которое всегда ненавязчиво преследовало девушку при виде полицейских, постепенно начало отпускать. Алексей закрыл глаза, явно пытаясь доспать хотя бы лишние десять минут, и на его губах ещё виднелись остатки размазанного по ссадине «спасателя». Маша отвернулась к окну, улыбаясь в воротник пальто и ощущая разливающуюся под рëбрами теплоту. Мир ей в это холодное осеннее утро казался таким простым. И таким бесконечным. ***** Синее небо мерцало низкими, очень далëкими звёздами. Ветер порывисто стучал в окна, но тут же затихал, как школьник-хулиган, позвонивший в чужую дверь и готовый убегать. Кухня в маленьком доме в спальном районе Москвы казалась на удивление уютной, несмотря на то, как смотрели друг на друга две женщины, замершие по разные стороны простого стола. Одна, — невысокая, с тëмными наспех собранными волосами, которая, не раздеваясь, прошла в некогда родную кухню, — смотрела на другую с каким-то странным и отчуждëнным равнодушием. Ей явно было всё равно, что скажет вторая. А той это, по-видимому, очень сильно не нравилось. — … Ну неужели ты даже не хочешь меня послушать? — Взрослая женщина, чей возраст приближался к пожилому, — что, надо признать, портило её не так, как попытки выдавить из себя непрошенную слезу, — заломала руки и картинно скривила губы, — Маша, мы ведь не чужие люди! «И это стало тебе очевидно только после смерти отца», — ядовито оскалилось подсознание, но девушка взяла себя в руки и ответила с ледяным, так не идущим ей спокойствием: — Не чужие, мама. Я буду приходить в гости, если ты будешь жить в нашей квартире. — «Враньё», — Судиться из-за неё я не собираюсь. — «Забирай и провались, пожалуйста». Женщина, стоявшая у самого окна, которую Маша с прохладным отчуждением назвала своей матерью, поджала губы. Видно было, как в ней борется какая-то мысль, которую она пока не могла или не хотела высказать, с желанием поступить так же, как поступала всегда: своевольно вернуть Машу под своё крыло, не считаясь ни с чьим мнением, кроме собственного. — … Может быть, ты хотя бы объяснишь, почему не хочешь больше жить в отцовском доме? — голос машиной матери стал мягче, скрывая недовольство женщины. Ей было очень тяжело смириться с тем, что Маша, — не та маленькая девочка, которую она оставила когда-то, а взрослая и даже в какой-то мере состоявшаяся личность. Маша сглотнула, делая над собой усилие, чтобы не нагрубить. От воспоминаний об отце становилось тяжело и тоскливо, и хотелось никогда не затрагивать эту тему. А мать… Как будто специально давила на больное. Впрочем, скорее всего, так оно и было. — … Потому что я взрослый и самостоятельный человек. — Голос зазвучал твëрдо, почти сердито, — я работаю, снимаю квартиру, у меня своя, отдельная жизнь. Будет нужно — я вернусь. Пока в этом нет необходимости. — Но твой отец наверняка не хотел бы, чтобы ты моталась по съëмным хатам, пока эта квартира стоит без дела, — женщина сделала попытку выйти из-за стола и подойти к дочери, но Мария с почти кошачьим шипением отпрянула от неё. На стол полетели ключи, и девушка, процедив сквозь зубы «пусть не простаивает, забирай» быстрым шагом вышла из кухни. Хлопнула входная дверь. Хлопнула так сильно, что с потолка в старом подъезде посыпалась штукатурка. «Всё что угодно, лишь бы в розыск снова не объявляла, манипуляторша» — единой мыслью звенело в голове у девушки, которая сбежала вниз по лестнице, выскочила на улицу и долго шла куда-то по улице, ощущая, как распирает под рëбрами бесконечная жгучая боль. Слова матери, её отвратительное поведение, — Маша была уверена, что женщине были нужны только ключи от квартиры, — иначе почему она появилась только сейчас, узнав о смерти бывшего мужа и одиночестве якобы бывшей дочери? , — больно царапали в груди. В голове была пустота. Было обидно, грустно, тяжело, — отец не был для Маши светом в окне, не был и самым лучшим родителем, — но он не заслуживал быть убитым в собственной квартире, не заслуживал того, чтобы о нём вспоминали только из-за этой самой квартиры. Да и она не заслужила всего этого. Мерцали огни, трепетали высокие тополя вдоль оживлëнной дороги, — мимо неё шла невысокая девушка в осеннем пальто, готовая пешком дойти не только до метро, но, и, кажется, до самого Северного полюса. Прийти в свою бывшую квартиру было самой отвратительной идеей за последние дни, но и не прийти было нельзя, — прошло почти четверо суток с того момента, как Маша узнала о своём объявлении в розыск. Завтра был долгожданный выходной день, и проблемы лучше было решить до наступления выходных. Собственно, она и решила. Но какой ценой?.. … Ей обязательно нужен был разговор с кем-то. С кем-то, кто её всегда мог понять и кто был в курсе ситуации настолько, чтобы не осуждать её. Непослушные пальцы сами собой набрали знакомый номер и скинули абоненту «Марк» адрес штаба Навального. Ведь в конце концов, не было ничего страшного в том, чтобы он узнал место её работы и прогулялся с ней после её окончания? Его мог узнать кто угодно, просто просмотрев список сотрудников организации. А ей был сейчас очень нужен этот вечно растяпистый, но верный друг. ***** Серые тучки быстро бежали по небу, не в силах заслонить собой скупое осеннее солнце. Понедельник — день тяжëлый, но в светлом и просторном офисе это не ощущалось совершенно, не возникало ощущения тревоги и усталости. Маша сидела в своём кабинетике, перебирая очередное порученное ей Соболь дело. Сама Люба куда-то упорхнула с самого утра, не преминув передать, что ожидаемый стаканчик с кофе оставлен на её столе. Забавная была ситуация, — с этим кофе. Картонный мягкого коричневого цвета стаканчик с тем же капучино каждое утро оказывался на столе Марии рядом с очередной кипой бумаг, которую заносила Соболь. Кто его оставлял — формально было неизвестно, но Маша, разумеется, знала ответ на этот вопрос. Кофе был почти такой же, какой она пила в своё первое утро в СИЗО. А рядом со стаканчиком всегда лежало два сахарных стика. Просто «на всякий случай». Это маленькое «на всякий случай» неизменно заставляло улыбаться, — как бы Маша не прятала улыбку в кипе бумаг, она расцветала на лице и казалась особенно красивой, когда девушка, пытаясь подавить эту самую улыбку, скрывалась за самим стаканчиком с кофе. Навальный был… Определённо не-таким-как-все руководителем. Он бережно относился к своим подчинëнным. И находил время для разговора с каждым. И хотя он всю прошлую неделю, начиная со дня их освобождения из СИЗО, оказывался занят, его маленький знак внимания всегда оставался с Машей. И от этого было странно, смешанно и непонятно в голове, и хотелось видеть почаще странные, по-кошачьи загадочные голубые глаза, и не хотелось признаваться себе, что хотелось бы почаще видеть и поближе знать этого человека. И сегодня это желание, наконец, могло осуществиться, — Маша даже видела Алексея сегодня с утра и не оставляла надежды на то, что он чуть позже зайдёт к ней. Девушка смотрела на листы бумаги, пытаясь просчитать, как сформулировать прошение о предоставлении подсудимым новых доказательств перед судом, когда в смежной комнате, — той, которую занимала Соболь, — послышались торопливые шаги. Маша вскинула голову, когда в дверь аккуратно стукнули два раза, — тихо, одними костяшками, и привстала, когда дверь отворилась перед незваным, но ожидаемым гостем её кабинета: — Здравствуйте, Алексей Анатольевич! — Просто Алексей, помнишь, — Навальный улыбнулся ей тепло, но очень устало, и подсел поближе, теперь отделëнный от девушки только офисным столом и тонким экраном ноутбука. — Но на работе… — попыталась возразить Маша, но Навальный ухмыльнулся, скрестив пальцы, и качнул головой: — Считай, что у тебя перерыв. — И весело заглянул в экран машиного ноутбука, прочитал заголовок: — Гражданское право? Надо же, какие дела тебе Люба даёт. Справляешься? — В меру возможностей, — Маша скромно улыбнулась, хотя довольный блеск глаз выдавал в ней человека, который почувствовал первые успехи в своей области и не мог это скрывать. От общества Навального враз стало легко и как-то особенно тепло в комнате. И сам он, — в вязаной жилетке, клетчатой рубашке и неожиданно сдвинутых на голову чëрных очках производил впечатление живого тепла и света. — Твоих рук дело? — Маша, неожиданно осмелев, указала глазами на стаканчик, уже заранее зная ответ. — Я запомнил, что тот кофе тебе понравился, — просто ответил Алексей, улыбнулся чему-то своему: — Мне не сложно, в общем-то. — А зайти раньше, на неделе… — девушка рассматривала собственного начальника, увязая в этом простом разговоре всё больше и больше, отказываясь признаваться себе, что рада видеть оппозиционера в своём кабинете. — Не мог никак, — Навальный серьёзно покачал головой, — я приходил только за документами, когда тебя ещё не было, и уезжал в другой филиал, — и во вздохом пояснил, явно не желая посвящать девушку ещё больше в свои проблемы, — дело «Ив Роше» подняли снова. Могли быть серьёзные трудности со штабом и непосредственно со мной. — Расскажешь? Слова сорвались с губ сами собой, но Маша и не подумала бы брать их обратно. И было как-то плевать на то, что ей надо было решать её собственное дело, пока не вернулась из разъездов Соболь, — ради того, чтобы узнать немного больше об Алексее, не жалко было немного отодвинуть задание. Навальный в свою очередь посмотрел на неё с раздумьем, — чувствовалось, что в нём борется нежелание делиться чем-то тяжёлым и личным и возможность поговорить подольше с новой знакомой, поговорить о чём-то помимо дежурных и никому не нужных вещей. Но вот он со вздохом прикрыл глаза, сделав для себя этот выбор, и положил голову на руки, осторожно уместив локти на стол: — Ну чтож, если так хочется — я расскажу. Но учти — потом с тебя какая-нибудь история, — и улыбнулся одними глазами, как, кажется, умел только он. Маша согласно кивнула, затаив дыхание, ощущая рядом с собой это тепло мужского тела, этот непростительный и жгучий интерес, и это странное ощущение душевного родства с оппозиционером, на долю которого выпало столько всего. В наступившей тишине особенно громко прозвучал хлопок двери, ведущей в коридор, и стук шагов в смежной комнате, — той, которую занимала Соболь, — во второй раз за сегодняшнего день. Маша и Алексей синхронно обернулись, когда вторая дверь отворилась и на пороге в маленький кабинет возникла высокая встрëпанная и очень худая фигура. — Еле нашёл тебя, Машк! — выпалила фигура, вваливаясь в кабинете и воздевая руки к небу, — Знаешь что?! Мне нужны объяснения того, что происходит! Меня пытались убить, Маш, ты понимаешь! Около твоей работы! Молодой человек развернулся на пятках и удивлëнно уставился на человека, сидевшего прямо перед ним: — А-алексей… Вы? Маш? — Марк? — это одновременно спросили Навальный и Мария, вскочившая при фразе «пытались убить» и стоявшая за столом, бледная как полотно. Марк растерянно переводил взгляд с лица своего бывшего сокамерника на лицо своей лучшей подруги, а затем рухнул на стул и простонал в пустоту: — Час от часу не легче…