Ты ненавидишь, я — люблю

День выдался ни к черту. Пять пар давали о себе знать — я чувствовал себя разбитым, словно после затяжной болезни, и опустошенным, как будто из черепной коробки разом высосали все серое вещество. Возвращаться домой совсем не хотелось — для полного счастья не хватало сейчас только напороться на родителей с их бесконечными расспросами ни о чем, и тогда всё! Моему терпению наверняка придет конец. Надеюсь, что они уже ушли на еженедельные посиделки к своим знакомым старым девам. Лишь в одном окне нашей квартиры брезжил теплый оранжевый свет — на кухне; наверное, Паша как всегда пытается приготовить что-нибудь вкусненькое, чтобы порадовать близких, или же попросту портит зрение и смотрит бессмысленные передачи по маленькому подвесному телевизору. От одной мысли о подобной домашней картине внутри разлилось всеобъемлющее особенное тепло. Когда я зашел домой, свет все так же горел на кухне, все остальное пространство квартиры охватила синюшная тьма. Странно, до моего обострившегося слуха донеслись какие-то невнятные звуки. — Паш, ты дома? — громче, чем это требовалось, спросил я, попутно снимая кроссовки и вешая куртку на вешалку. Ответом мне послужила лишь тишина и периодически ее разбавляющие тихие всхлипывания. Я понесся на кухню, словно обезумевший; из-за мерзкого скользкого паркета я чуть было не рухнул наземь раза два на поворотах. Ты сидел посреди комнаты, по-детски поджав под себя ноги, и плакал. Крупные капли стекали с твоей руки и с характерным шлепком падали на линолеум, образуя липкую лужицу внушительных размеров. — Я опять... пытался... не получилось, — сквозь рыдания, размазывая по миловидному личику слезы и смешивая их с кровью, пролепетал ты. Ну что же, очередная неудачная твоя попытка в совершенстве овладеть профессиональной техникой шинковки. — А ведь я говорил тебе не брать этот проклятый шинковальный нож! Ладно, сиди, а то еще запачкаешь здесь всё. Достаю из аптечки йод, вату и бинты, приземляюсь на холодный пол рядом с тобой. — Потерпи, сейчас будет немного больно, — предупреждаю я, бережно обрабатывая все еще кровоточащую рану. Ты самым невинным образом закусываешь пухлую нижнюю губу и, едва сдерживая слезы, тихонько поскуливаешь. Заглядывая в твои невыплаканные омуты, которые с каждой секундой затягивают меня все сильнее, не оставляя никакого шанса на спасение, не могу сдержать легкую улыбку. Ты совсем не меняешься: такой же нежный, ранимый и чувственный... Особый, ни на что не похожий запах твоей кожи ударил мне в нос, вызывая легкое головокружение и фиолетовую плывущую рябь перед глазами. — Всё, готово, — подытоживаю я, потуже завязывая концы бинта. — Спасибо, Стасик, — с легкой улыбкой произносишь ты, покрываясь легким румянцем, который делает тебя просто невыносимо милым и трогательным. Признаться, я просто ненавижу, когда меня кто-либо называет Стасиком; но в твоих устах это обращение приобретает особенное, только нам двоим известное звучание. Я готов слушать твой голос с хрипотцой вечно, так что мне абсолютно всё равно, как ты будешь называть меня. — Стасик, ты что делаешь, немедленно отпусти меня! — капризничаешь ты, словно маленькая девочка, после того, как я самым бесцеремонным образом подхватываю твое маленькое щуплое тельце, одним движением перебрасываю его через плечо и несу в спальню. — Не могу, — уже с трудом сдерживая себя, отвечаю я, ставя тебя на ноги и легким движением руки смахивая с нежных бархатных щечек крупные жемчужины слез. — Ты теперь пострадавший, я должен жалеть тебя. Совсем дрожишь, на холодном полу сидишь, глупенький... Прикасаясь губами к твоей лебединой шее, я ощущаю, как моментально учащается твой пульс, как у птички, трепещущей в сетях охотника, как дрожь, уже охватившая все твое тело, лишь усиливается. — Стасик... — ты лишь беззвучно шепчешь мое имя, судорожно хватая ртом воздух. Одним толчком в плечи я сваливаю тебя на пружинистую кровать, как беспомощного котенка. Трясущимися от возбуждения руками разрываю полы твоей рубашки; мелкие пуговицы летят на пол, забавно постукивая; твой трепет лишь сильнее разжигает в груди полыхающее пламя, стремящееся вырваться наружу. Нетерпеливо стягивая с тебя остатки одежды, невольно любуюсь твоим идеальным, будто сделанным из мрамора телом, сжавшемся как пружина под моим бесстыдным взглядом. В порывах отчаяния ты пытаешься брыкаться, укусить меня; ты даже как-то умудрился снять повязку, из-под которой по твоей бледной руке стекает тонкая струйка крови. Связав твои тонкие, почти эфемерные запястья ремнем, усаживаюсь на твои ноги и принимаюсь ласкать член. Упругая горячая плоть бесстыдно пульсирует и поднимается от движений моих требовательных рук, заставляя тебя еще больше заливаться стыдливой краской. — Тебе ведь нравится, глупенький, я вижу, — шепчу я, пытаясь заглянуть в твои васильковые глаза, которые ты так упорно пытаешься спрятать от меня. — Стасик, нет, пожалуйста, прекрати! Не надо! Я ведь сейчас... — бессвязно лепечешь ты, извиваясь, будто угорь. Поворачивая тебя на бок, нащупываю влажными пальцами маленькое тугое колечко мышц. — Я никому ничего не скажу, только перестань, умоляю! — из последних сил, срывая голос, умоляешь ты. Нет, ты ведь не хотел этого сказать, так случайно получилось. Разве ты правда хочешь пожаловаться на братика? С взявшимся из ниоткуда остервенением я приспускаю штаны и, слегка раздвинув твои ноги, резко вхожу в тебя до конца, не без труда проталкиваясь в слишком узкий и неразработанный проход. Так горячо и тесно внутри тебя, на мгновение мне кажется, что теперь мы стали одним целым. Ты дернулся, словно от удара током, и изогнулся еще больше; из глаз брызнули слезы, милое личико исказилось гримасой боли. Видимо, утратив последнюю веру в то, что я внемлю твоим мольбам, ты лежишь, словно живой труп, и стеклянными глазами смотришь в потолок. Двигаясь в тебе все быстрее и быстрее, покрывая твою нежную кожу страстными поцелуями, я пытаюсь доставить тебе хотя бы малейшее удовольствие, хотя понимаю, что это вряд ли возможно. Глотая отрывки бессвязных фраз, вздохи, периодически вырывающиеся крики, я в последний раз прижимаюсь к твоему холодному телу и извергаю семя прямо внутрь тебя. Ты бессильно сворачиваешься в клубок, утыкаясь носом в колени. Хочется что-то сказать, приободрить тебя, вот только мои слова вряд ли сейчас смогут утешить тебя. — Паш, ты не переживай так, я на кухне все уберу сам, и пуговицы к рубашке пришью, — осторожно прикасаясь к твоему плечу, так некстати говорю я. И опять в ответ лишь тишина. — Стасик, — наконец произносишь ты, дрожа как осиновый лист на ветру. — Скажи, зачем ты это сделал? — твои синие глаза будто были устремлены мне в душу, пытаясь найти там хотя бы одно, пусть даже и незначительное оправдание, которое бы все равно не смогло утешить тебя. — Потому что люблю, — прошептал я, обдавая твою кожу своим горячим дыханием. — Разве тебе этого недостаточно?