Ты ненавидишь, я — люблю

POV Паша Если бы ты только мог почувствовать, какое омерзительное, непередаваемое словами чувство неопределенности завладело моей душой. В голову то и дело закрадывались мысли о суициде — просто закончить всё, здесь и сейчас, чтобы никогда не видеть взгляда твоих прожигающих насквозь черных глаз, в которых отчетливо читалось безграничное желание. И в такие моменты мне становилось действительно страшно. Страшно из-за понимания того, что я абсолютно беззащитен перед всем миром. Как теперь можно спокойно жить, не ожидая удара ножом в спину, когда родной брат, самый близкий тебе человек, поступил так подло, эгоистично? Всю мою жизнь будто в один миг располосовали ножом на "до" и "после". И две эти части стали жить отдельно друг от друга, с периодическим успехом завладевая моим разумом. Вторая, появившаяся совсем недавно, научила меня ненавидеть. В такой ситуации невозможно было не проникнуться ненавистью к тебе. Фактически ты предал меня, втоптал в грязь, забыв все то, что нас связывало. Так хотелось выплеснуть наружу всю свою боль, все переживания, просто зареветь навзрыд на дружеском плече; вот только дело в том, что ты и был моим единственным другом. А чего стоило твое признание, раздавшееся для меня, словно гром среди ясного неба? Ты мог бы просто сказать мне об этом, и я бы наверняка смог понять тебя. Ведь ты был для меня всем. Мы росли вместе, и ты практически с самого начала всегда был рядом со мной, заменял мне родителей, был защитой и опорой, моим идеалом. Совсем не такому ты учил меня в детстве. Разве так поступают, когда любят? Нет, Стасик, ты просто не можешь любить меня. Но я не мог уподобиться тебе и выбросить прошлое в окно, я все помню. Это просто не мог быть как ты — всегда замкнутый и столь сдержанный в проявлении своих чувств. В детстве я постоянно, в основном нечаянно, разбивал посуду, стекла, портил мебель, ковры и мамину косметику — обычные детские шалости, которые случались со всяким. Но ты ни разу не выдал меня и всегда брал всю вину на себя. Во многом из-за этого родители не чаяли души во мне, "идеальном" ребенке, и откровенно недолюбливали тебя. Однажды я разбил семейную реликвию — чайный сервиз, единственную память, которая осталась матери от ее покойной бабушки. Никогда раньше отец не был в таком гневе, как тогда; в его карих с прищуром глазах будто сверкали молнии, и он, явно находясь не в себе, ударил тебя по лицу. Твое тогда еще хрупкое, по-юношески нескладное тело словно подкошенное рухнуло наземь, принимая все новые и новые удары, которые падали на него. И я испугался, убежал, вернее, стоял за дверью, со слезами на глазах смотря сквозь приоткрытую дверь, как ты страдаешь по моей вине. Из твоей груди не вырвалось ни одного крика, лишь теплая, полная нежности улыбка украсила твои уста, когда наши взгляды встретились. Тогда я так и не нашел в себе сил во всем признаться родителям, за что возненавидел сам себя еще больше. Ты так ни разу и не ответил мне на вопрос, зачем ты это делаешь; лишь улыбка, которая так шла тебе и которая так редко украшала твое лицо, была ответом. Тебе в ту пору было шестнадцать лет — так же, как и мне сейчас. Но ты был настоящим мужчиной. Ты всю жизнь защищал меня от всего мира, но не смог уберечь от себя самого. И в эту ночь любовь в прошлом взяла верх над еще новой, неокрепшей ненавистью. Я больше не мог видеть, как ты по собственной же глупости погибаешь на моих глазах. Пусть то, что ты сделал, останется на твоей совести. А я лишь постараюсь впервые найти в себе силы, чтобы простить тебя. И совсем неважно, сколько времени мне понадобится на это. Я на цыпочках крадусь к тебе в комнату, подобно мелкому воришке, едва услышав твой голос. Издали твои черные длинные волосы, разметавшиеся по подушке, смотрятся довольно устрашающе. Твой сон тяжел и неспокоен, это читается в каждой морщинке, в каждом мускуле твоего мужественного и такого красивого лица, сейчас искаженного гримасой боли. Твой надрывный голос, периодически едва не переходящий на крик, обращен ко мне: — Паша, не надо, пожалуйста, милый! Прости меня! — как заведенный, словно в бреду, повторяешь ты, не на шутку пугая меня. Начинаю нетерпеливо трясти тебя за плечи, пока ты наконец не открываешь глаза, которые кажутся абсолютно черными в темноте. — Эммм...Паша? — ты смятен, и этого не может скрыть даже твой слегка хрипящий спросонья голос. — Замолчи. Ты разговариваешь во сне, родители могут проснуться и все услышать, — главное — не смотреть тебе в глаза. Они подобным бездонным омутам, которые все сильнее затягивают меня на самое свое дно. — И это все, зачем ты пришел ко мне? — Нет. Есть еще кое-что, — я не знал, с какой стороны лучше подойти к этому разговору. Я хотел помочь тебе, хотя сам слабо понимал, в чем именно будет состоять моя помощь. — Ты ведь понимаешь, что это ненормально, — Господи, умоляю, только перестань так смотреть на меня, я забываю даже элементарные слова от этого удивленного взгляда. — Ты болен, так не должно быть, тебя лечить надо! Или учись сдерживать себя и свои желания! Внутри как будто все сжалось. Теперь я окончательно осознал всю бессмысленность своей затеи. Только сейчас я вспомнил, кто на самом деле сидит рядом со мной, и из-за этой мысли по спине ровным строем пробежалось полчище мурашек. Но теперь мы были не одни, так что бояться мне, в принципе, было нечего. Тем более я не мог поверить, что ты второй раз сможешь совершить подобное. И тут ты засмеялся — так, как никогда раньше. Все твое тело буквально сотрясалось от истерического хохота. — Значит, я болен, говоришь? Нестандарт, лишнее звено? Лечить меня вздумал? — вытирая слезы с глаз, переспросил ты. Я лишь еще больше вжал голову в плечи и молча кивнул. На твоих тонких губах появилась та самая улыбка, так хорошо знакомая мне с детства; нахлынувшие волной воспоминания так и норовили меня броситься к тебе на плечо и уткнуться носом в маленькую ложбинку между ключицами — так, как раньше. Но я не мог. Ты сидел рядом со мной, но нас разделяли километры. С едва скрываемым чувством обиды я понял, что теперь наши отношения никогда не станут прежними. Никогда. — Не смейся надо мной, Стасик! Я ведь правда помочь хочу. Ты только соглашайся, мы вместе обязательно что-нибудь придумаем, — я сам поражался своей открытости, наивности и до сих пор детской непосредственности. Но, к моему удивлению, ты, кажется, понял, что я хотел сказать. — Хорошо, я согласен. Мы ведь всегда были вместе. Разве я смогу не принять твою сторону? Перед глазами явственно встала картина расправы за мамин сервиз. Нервно сглотнув, до меня дошла одна простая вещь: ты сумасшедший. Стоит мне только сказать, и ты убьешь, не задумываясь, любого. Даже себя самого.