Нарочно не придумаешь

Ночной город сверкал огнями. Снег блестел и переливался, словно россыпь алмазов. Уставшие от работы люди мирно спали в своих кроватях и видели десятый сон. Осаму нужно было побыть в одиночестве в каком-нибудь тихом месте. Все в Агентстве знали, как они с Эдогавой были близки. После того как Рампо лег в больницу, обстановка в офисе начала тускнеть и накаляться. Фукудзава-сенсей вечно где-то пропадал, а когда миссии, которые мог разгадать только Великий детектив, оставались невыполненными, директор ходил темнее тучи. Преступность в городе выросла. В офисе царила неразбериха: растерянные и уставшие работники то и дело срывали злость друг на друге. От вечных криков и скандалов уже болела голова, а потому суицидник испытал облегчение, когда оказался в давно забытом баре — в одиночестве и тишине. Теплый свет ламп над стойкой создавал уютную атмосферу. Спокойный джаз тихо лился из динамиков. Мелодично позвякивали бокалы, которые бармен протирал после мойки. С последнего посещения этого места ничего не изменилось: меню, деревянный паркет, отполированная до блеска стойка и неприметная лестница, ведущая вверх, к выходу из подвального помещения. Осаму сел на высокий стул, и к нему почти сразу подошел бармен. — Чего желаете? — спросил молодой парень с легкой улыбкой. Видимо, студент, подрабатывающий на полставки. — Виски, — тихо промолвил Дазай. Парень мгновенно поставил перед ним стакан. Крупный кусок льда звякнул о стеклянные стенки. Отпив небольшой глоток, бывший мафиози растворился в ощущениях. Алкоголь отдавал приятной горечью; ледяная жидкость сначала охлаждала, а затем обжигала горло. Такой резкий контраст был необычным. Эти чувства он уже давно позабыл, и возвращение к старому казалось непривычным. Все те девять дней, что Эдогава лежал в коме, суицидник не мог разобраться в своих чувствах. Интересно, как бы повел себя Рампо в такой же ситуации? С этого вопроса всё и началось — мысленный поток было не остановить. «Если бы меня не стало, как бы он справлялся? Переживал бы, злился, прокручивал произошедшее в голове? Прятал бы печаль за работой или ему было бы всё равно? Наверняка работал бы без остановки, не находя себе места... Лучше бы ему было всё равно, нежели грустно». Следом всплыл другой вопрос: «Почему?». И Дазай незамедлительно ответил сам себе: «Негативные эмоции хуже безразличия, а я не хочу, чтобы он страдал... чтобы он страдал». Размышления прервало что-то мягкое, уткнувшееся в руку. Отвлекшись, парень увидел старую уличную кошку, которая часто заходила в бар. Она запрыгнула на стул рядом, и, когда опечаленный мафиози почесал её за ухом, животное протяжно замурчало. В голове тут же всплыло: «Рампо любил кошек». За этим воспоминанием последовал вопрос от внутреннего «я» — того взрослого Осаму, который знает ответы на всё. Мудрость и колоссальный опыт хранились в этом образе, и на этот раз он тоже знал, о чем спросить: «Что ты чувствуешь?». Дазай всегда отвечал этому голосу и никогда ему не лгал. «Растерянность. Я даже не представляю, что делать. Иду на работу и, не встречая его, испытываю недоумение. Прихожу в офис — его нет за столом, а я до самого вечера надеюсь, что он просто опаздывает. Возвращаюсь домой и не понимаю, почему так тихо и пусто по правую сторону от меня. Поворачиваюсь в надежде увидеть его ухмылку и прищур, снова проиграть ему в шахматы, не разгадать очередную загадку... Увидеть, как он злится, радуется, грустит и усмехаясь говорит, что я трачу слишком много денег на бинты. Хочу увидеть хоть какую-то эмоцию, а не бледное лицо и закрытые веки.» На секунду Дазай замирает в раздумьях и обреченно шепчет вслух: — Я схожу с ума. Осаму залпом опустошает половину стакана и ставит его обратно на стойку. Внутренний голос тут же комментирует: «Нет, ты не сумасшедший, а просто очень к нему привязался». Суицидник ощущал, как из-за алкоголя кровь приливает к лицу. «Ну а что ты чувствуешь сейчас?» «Разочарование. На день рождения ему желали всего хорошего: удачи, здоровья, счастливой жизни... Но даже эти пустые слова не сбылись.» Осаму грустно размышлял, глядя в полупустой стакан, в котором плавал прозрачный шарик льда. Пока он заканчивал фразу, взгляд помутнел, а глаза наполнились слезами. По щекам потекли горячие соленые капли. Дазай пытался вытереть их, но они лились рекой, и вскоре он просто смирился. Парень нервно поглаживал кошку, неосознанно прикладывая силу. Животное недовольно зашипело, выпустило когти, и на бледной руке мгновенно проступило несколько царапин. Но Осаму не обратил на эту травму внимания — по-настоящему от ядовитой боли разрывалось только сердце. Спустя много лет Дазай наконец смог признать: ему плохо из-за возможной потери близкого человека. Это казалось странным: когда умер Одасаку, его грусть вылилась в гнев и нервные срывы, а сейчас его накрывала невыносимая, тихая печаль. Суицидник даже не помнил, когда в последний раз чувствовал слезы на щеках. Он залпом допил виски и, оставив пару купюр возле пустого стакана, вышел из бара. Морозный воздух тут же ударил в лицо. Осаму, несмотря на то что давно бросил курить, нашел в кармане пальто пачку с несколькими сигаретами. Он неспешно поджигает одну и вдыхает густой дым — суицидник уже и забыл, какой у них вкус. Медленно выдохнув, бывший мафиози расслабленно закрывает глаза и опирается на стену невысокого здания. Запрокинув голову, Дазай затягивается еще раз. Курение расслабляет — это именно то, чего ему так не хватало в его паршивом состоянии. Внезапно он вспоминает улыбку Эдогавы и свое обещание никогда больше не прикасаться к сигаретам. Даже такое простое обещание он не смог сдержать. «Какой же я жалкий. Прости, Рампо». Пачка быстро опустела. Он бросает в урну последний окурок и в безысходности закрывает лицо ладонями. Снег белой пеленой опускался на землю. Зима в этом году выдалась холодной. Скоро Новый год, и Осаму еще не представляет, какой потрясающий подарок его ожидает. Но ему об этом сейчас знать необязательно. Это сюрприз и приятная неожиданность, верно?