Нарочно не придумаешь

Осаму пытался как можно быстрее добраться до больницы. Сбитое дыхание и бешено колотившееся сердце были его единственными спутниками. Пульсация в голове усиливалась, вдохи становились всё более рваными, а волнистая чёлка так и норовила закрыть обзор. Каких-то пять минут назад он, как обычно, сидел в квартире Эдогавы. Едва под бой курантов он загадал новогоднее желание, заметив в окне падающую звезду, как раздался звонок из больницы. Хватило лишь одной фразы, чтобы бывший мафиози вылетел пулей на улицу, забыв верхнюю одежду, телефон и всё на свете. В его голове набатом стучали слова: «Эдогава Рампо вышел из комы». Подлетев к стойке регистрации, он выпалил на одном дыхании: — Девушка, можно сейчас к Эдогаве Рампо из триста одиннадцатой палаты? Одышка превращалась в глухой кашель, а покрасневшие от мороза щёки и руки неприятно покалывало. — Да, он недавно очнулся, состояние стабильное. Вас проводить?.. — медсестра лишь успела произнести последнее слово, как отдаляющийся голос в коридоре крикнул ей слова благодарности. Распахнув дверь палаты, Дазай замер. На кровати сидел детектив. Его кожа по-прежнему оставалась бледной, а зелёные глаза были устремлены на букет белоснежных хризантем, который Осаму принёс ранее. Тёмные волосы сыщика спутанными прядями касались шеи, на которой всё ещё виднелись жуткие следы от удушья. Заторможенно обернувшись на шум и увидев своего первого посетителя, Рампо удивлённо распахнул глаза: — Д-дазай? Парень в несколько шагов пересёк палату, бережно, но крепко прижав детектива к себе. Рампо немного помедлил, а затем судорожно сжал пальцы на спине синего свитера. Время для обоих будто остановилось. Они были готовы просидеть так всю жизнь, лишь бы больше никогда не отпускать дорогого человека. — Прости меня, — первым нарушил тишину Рампо. Тихий всхлип вырвался из его приоткрытых бледных губ. — За что ты извиняешься? — Осаму немного отстранился и нежно сжал холодную ладонь возлюбленного. — За ссору, которая могла стать нашим последним разговором. За крики на тебя, за мою надменность... За гордость, которая помешала извиниться раньше, — на губах сыщика дрогнула болезненная улыбка, а изумрудные глаза заблестели от подступающих слёз. — Мы оба хороши. Время, проведённое вместе, слишком дорого, чтобы тратить его на такую бессмыслицу, — Дазай мягко улыбнулся. Детектив в ответ лишь надрывно закивал. Спавшие на лицо чёрные пряди скрыли его полные слёз глаза. Осаму бережно убрал чёлку в сторону, и в тот же миг первая капля упала на белое одеяло, мгновенно растёкшись по ткани влажной кляксой. Дазай снова прижал коллегу к себе, успокаивающе поглаживая по спине сквозь тонкую больничную пижаму. Плечи Рампо часто вздрагивали от безудержных рыданий. — Я чувствовал такую вину перед тобой... Постоянно думал, что мы поссорились из-за моей вспыльчивости, — слова великого детектива звучали прерывисто, заглушаемые всхлипами. Солёные дорожки не переставали катиться по его щекам. — Когда я лежал там, в снегу, то мечтал только об одном: успеть извиниться. За этот дурацкий конфликт. Я боялся не своей смерти, Осаму, а твоей. Я верил, что ты сможешь сделать так много для Агентства, а значит, твоё место здесь. Я даже не спросил, хочешь ли ты сам продолжать там работать, а уже всё за тебя решил. Отец был прав, я эгоис... Договорить парню не дали. Тёплый, внезапный поцелуй застал его врасплох. Он вышел горьким и солёным, потому что брюнет буквально задыхался от слёз. Но Дазаю было абсолютно наплевать. Главное сейчас — Рампо здесь, живой, перед ним. Его физическое состояние стабилизировалось, но морально... Морально он был сломлен. Тот неподъёмный груз, который великий сыщик нёс на своих плечах последние восемь лет, после похищения стал в разы тяжелее. Рампо просто не выдержал веса собственных мыслей. И сейчас этот груз наконец-то выходил наружу — вместе с непрекращающимися слезами. — Забудь про извинения. Давай сойдёмся на том, что мы просто два идиота, — тихо прошептал бывший мафиози, мягко сжимая его худое бедро. Язык Дазая проник в приоткрытый рот Эдогавы. Он двигался медленно, словно успокаивая: ласкал внутреннюю сторону щёк, нежно проводил по нёбу и сплетался с чужим языком. Руки Осаму инстинктивно пробрались под тонкий материал пижамы. Ладони скользнули по животу, осторожно очерчивая пальцами бинт, скрывавший свежий шов после лапаротомии. — Очков больше нет? — спросил Дазай, выдыхая тёплый воздух прямо в бледные губы сыщика. В ответ брюнет отрицательно покачал головой и сильнее прижался к чужой груди, слушая его интенсивное сердцебиение. — Тогда ты должен понимать, что я люблю тебя. Ведь даже без очков ты и так умён, — Осаму зарылся пальцами в его тёмные волосы. — Ты сильнейший в Агентстве, твоя способность всегда с тобой. Я буду повторять, насколько ты невероятен, до тех пор, пока ты сам снова не начнёшь гордиться этим. Эмоциональная буря Рампо наконец начала утихать под успокаивающими движениями парня. Теперь он просто доверчиво отвечал на поцелуй, крепко обнимая возлюбленного за шею. Стоило им неохотно отстраниться друг от друга, как тишину бесцеремонно нарушили. В палату буквально влетела Йосано. Не сдерживая чувств, она крепко обняла друга, едва не повалив его обратно на кровать. — Ты вернулся… — прошептала врач, быстро смахнув набежавшую слезу. — Да-да, все счастливы, — наигранно поворчал Эдогава. Он обнял девушку в ответ, незаметно и быстро вытирая остатки слёз со своих щёк, возвращая себе привычный вид. Дверь палаты снова открылась, и на пороге появился Фукудзава. При виде воспитанника суровое лицо директора смягчилось, а губы дрогнули в едва заметной, но такой редкой улыбке. Он неторопливо подошёл к Рампо и притянул его к себе. — Рад, что ты проснулся, — тихо, но весомо произнёс самурай, отстраняясь. — Так, молодые люди, — строго позвала вошедшая медсестра, — и не совсем молодые, — добавила она, заметив седые волосы директора. — Больному нужно отдохнуть. Он останется здесь еще на несколько недель, травмы были тяжелые… и одни обнимашки тут не помогут, — девушка усмехнулась, заметив Дазая, который снова попытался пересесть к Эдогаве поближе. — Прошу на выход. Посещение разрешено только завтра, после более детального осмотра. С этими словами она удалилась из палаты. Акико, еще раз крепко обняв детектива, ушла вслед за ней. Юкичи хотел было последовать за доктором, но у самого выхода его мягко придержал за плечо Осаму. — Думаю, вам нужно объясниться перед ним и попросить прощения. Другого шанса может и не быть, — шатен заметил, что босс хочет возразить, и быстро добавил: — Проверено на собственной шкуре. Послав Рампо легкий воздушный поцелуй, Дазай вышел и прикрыл за собой дверь. Мечник тяжело вздохнул. Он подошел к кровати и опустился на стул, нервно перебирая ткань пояса от кимоно и мучительно подыскивая правильные слова. Он больше не выглядел тем собранным, грозным главой Агентства. Рукава его юкаты были небрежно закатаны, на лице залегла глубокая тень усталости. Когда мужчина наконец заговорил, его голос — обычно громкий и уверенный — сорвался на хриплый шепот. — Извини меня, сын. Я не смог подарить тебе всю ту любовь, которую ты заслуживаешь. Вечно не находил на тебя времени… подверг такой опасности. В конце концов, даже спас тебя не я, а Дазай. — Ты не должен извиняться, — прохрипел Эдогава, качнув головой. — И всё же… Мне так и не удалось стать для тебя настоящей опорой и поддержкой. — Не говори так. Никогда, — выдохнул сыщик. Он поморщился и почесал кожу на сгибе локтя, покрытую синяками от иголок и катетеров. На мгновение в палате повисла неловкая пауза. Рампо собирался с духом. — Кстати, о Дазае… Я… и Осаму… — Рампо судорожно вздохнул и поморщился от резкой боли в области живота. — Мы… — Я знаю, — спокойно перебил его Фукудзава. Детектив поднял на директора удивленный взгляд. В ответ Юкичи выдавил из себя теплую улыбку: — Ну знаешь, это сложно не заметить. Вы смотрите друг на друга так, словно читаете мысли, а потом понимающе усмехаетесь. Да и Осаму… Он так кричал на меня, когда думал, что я тебя не ищу. Но он ошибся. Я ни секунды не бездействовал. Ради твоих поисков я даже вынужден был обратиться к Огаю. Вдруг кардиограмма запищала чаще. Эдогава нахмурился. Ему чертовски не нравился этот аппарат, выдающий его грёбаное волнение. — Что?! Но он ведь потребует плату! — писк прибора резко перескочил с шестидесяти до девяноста ударов. — Нет… Дазай ни за что не должен возвращаться в Мафию! — Рампо! — Юкичи повысил голос, пытаясь вывести сына из накатывающей паники. — Спокойно. Это Мори был у меня в долгу… и довольно продолжительное время. Всё в порядке, успокойся. В палату быстрым шагом зашла медсестра. Она нахмурилась и принялась менять пакет с лекарством, поступающим в вену. — Мужчина, что бы вы ему ни сказали, его это слишком разволновало, — строго отчитала она директора. — Я ввела ему успокоительное, так что не переживайте. А теперь уже поздно, придёте завтра. Посещение с часу до пяти. Она настойчиво вывела мечника из палаты. На прощание босс успел ещё раз коротко обнять воспитанника и тихо пожелать ему спокойной ночи. Щелчок дверного замка эхом отлетел от стен. На мгновение этот звук показался оглушительным, но вслед за ним комнату затопила тяжелая, почти осязаемая тишина. Больше не было прерывистого дыхания и тихих извинений отца. Остался только один звук, к которому невозможно было привыкнуть, — мерный, равнодушный писк медицинского монитора. Этот прибор отсчитывал удары сердца, напоминая, что жизнь продолжается, пусть пока и на медикаментах. Оставшись в абсолютном одиночестве, парень наконец-то смог выдохнуть. Голоса близких, их радость — всё это было слишком громким для человека, который только что вернулся с того света. Теперь, когда маска притворного спокойствия была не нужна, он медленно перевёл взгляд на свои руки. Они лежали на белой больничной простыне, бледные, худые, с синеватыми следами от иголок. Под кожу на тыльной стороне ладони уходила тонкая пластиковая трубка катетера. Детектив прикусил изнутри щёку и тут же замер, ощутив острую боль в десне и наткнувшись на пугающую, неестественную пустоту. Челюсть до сих пор фантомно помнила прикосновения холодного металла плоскогубцев. Сыщик осторожно коснулся пальцами лица. Левая щёка отозвалась тупой, ноющей болью — там, где под кожей расплывался лиловый синяк. С трудом преодолевая сопротивление собственного тела, Эдогава потянул край одеяла вниз. Ткань зашуршала непривычно громко. Его живот был плотно, в несколько слоёв обмотан широкими медицинскими бинтами. В самом центре, чуть правее, сквозь слои марли проступало бурое пятно подсохшей крови. Стоило сделать чуть более глубокий вдох, как внутри вспыхнула острая, тянущая боль. Руки и предплечья, не скрытые бинтами, были покрыты сеткой из рваных царапин и глубоких, жёлто-зелёных гематом. Взгляд скользнул ниже, к правой ноге. Стопа была плотно зафиксирована повязкой. Любое движение пальцами ноги отзывалось резким, простреливающим импульсом до самого колена. Глядя на своё искалеченное тело, он закрыл глаза, и стерильные белые стены больницы тут же растворились. Память безжалостно швырнула его назад, в пропитанный сыростью и страхом подвал. Эдогава снова почувствовал тот первобытный, сковывающий холод. Сыщик помнил, как бежал, не чуя под собой ног, как ломал ногти о каменные выступы, прорываясь на свободу. Ледяной воздух обжигал лёгкие, а внутренности взрывались болью при каждом шаге по замёрзшей земле. А потом пришло переохлаждение. Тело перестало слушаться, конечности онемели, и он просто рухнул в темноту. В те последние секунды, когда его тело замерло в белоснежном снегу, перед глазами всплывали моменты из далекого прошлого. Но теперь всё было иначе. Он выжил. Подвал остался позади. Человек, который держал его там, больше не сможет причинить ему боль. Отец, который вечно был занят своими делами, стоял у его кровати и умолял о прощении. А Дазай сжимал его в объятиях так, словно пытался удержать саму уплывающую душу. Силы иссякли так же внезапно, как и появились. Рука безвольно упала на матрас, а веки потяжелели, наливаясь тяжестью усталости. Парень прикрыл глаза, чувствуя, как сознание под действием лекарств медленно уплывает. Но на самой границе между явью и сном на его губах сама собой появилась слабая, болезненная усмешка. Рампо вдруг отчётливо представил Дазая. Врачебные запреты, строгие правила реанимации, часы посещения — для него ведь это никогда не было преградой. Если его выставили за дверь, он ни за что не уедет домой. Сыщик почти физически увидел, как суицидник, тихо ругаясь сквозь зубы, лезет по пожарной лестнице или цепляется за карниз, чтобы пробраться в палату через окно третьего этажа, распугивая ночных птиц. Просто чтобы снова коснуться его губ. Эта мысль отозвалась в груди щемящим теплом. Упрямый, сумасшедший… и он мой парень. С этой едва заметной улыбкой гений наконец позволил себе соскользнуть в сон — но на этот раз уже в обычный, человеческий, из которого он обязательно проснётся завтра утром. И первым, что брюнет увидит, возможно, действительно будет силуэт человека в плаще на больничном подоконнике.