Нарочно не придумаешь

— Молодец, пережил два вырванных зуба без анестезии, — сказал Датэ, словно с сожалением рассматривая окровавленные инструменты. — Но не волнуйся, я могу обещать, что следующую пытку ты не переживёшь. Даже если и так, я это исправлю позже. У детектива не было сил поднять голову, но это и к лучшему: не хотелось видеть эту самодовольную рожу. Кровь всё еще наполняла рот и тонкой струйкой капала на колени. Голова и дёсны пульсировали, а заледенелые конечности покалывало от холода. Он уже перестал ощущать боль как что-то отдельное — она стала фоном, тёмным, давящим, будто в животе лежал тяжелый камень. Тело было холодным, а мысли — медленными, словно пробирались сквозь густую трясину. Каждый вдох давался с усилием, плечи подрагивали, и в ушах то и дело появлялся низкий гул. Он сидел, опустив взгляд, цепляясь за остатки ясности, но мир вокруг всё чаще уходил в мутную серость, будто кто-то постепенно убавлял яркость жизни. — Ты такой недружелюбный, посиди и подумай над своим поведением часов так десять. Спокойной ночи, Белоснежка, — щелкнул выключатель, голос стих, захлопнулась дверь, а подвал погрузился в темноту. «В свои подростковые годы я грезил о смерти, а ведь Фукудзава-сенсей говорил — мечты сбываются.» Плечи Рампо задрожали, и по подвалу разнесся слегка истеричный смех, тень выплыла из угла и, паря вокруг стула, напевала веселый мотив мелодии. — Так смеешься, будто псих, или у меня научился? Я польщена, — он тихо фыркнул, пытаясь её игнорировать, но это значило, что у силуэта появился новый квест — вывести его на эмоции. — Я читаю твои мысли, дурашка, — захохотала она, садясь ему на колени. — А также слышу и запоминаю всё тобой сказанное, в состоянии психологически контролировать и создавать фантомные боли. Всё происходит только у тебя в голове, но настанет день, когда ты перестанешь осознавать, где реальность, а где фантазии твоего больного мозга. Сыщик молчал. Голова раскалывалась, живот крутило, веревки прижимали образовавшиеся синяки. Было сложно дышать, агония переполняла настолько, что было бы проще потерять сознание либо же умереть. — Ну не молчи, расскажи, что ты чувствуешь, — промурчала тень, тронув его щеку холодным пальцем. — И что же тебе рассказать?! То, что я ненавижу себя и свою жизнь? Тебя?! Своих родителей и людей, которые все всегда портят?! — Именно так. Вспомни все и погрузись в психоз или истерику. Видишь? Даю тебе выбор, — ее шепот эхом раздавался по подвалу, голос звучал скрипуче и насмешливо. — Что же еще ты хочешь услышать?! То, что даже мой приёмный отец не обращает на меня внимания?! Даже самый близкий человек повернулся ко мне спиной, заменив меня на каких-то других детей?! Это же из-за моей способности! Ее нет, а у них есть! Конечно, зачем ему нужен такой сын, тем более в агентстве?! Почему мы вообще должны помогать людям? Сами должны справиться! Мне никто не помогал и никогда не хотел! Так с чего вдруг я обязан это делать?! — голос срывался на крик, голова болела еще больше от собственного отчаяния, а смех тени лишь распалял его гнев и раздражение… или разочарование? В себе, своей жизни и окружении? Крик еще звенел в ушах, когда стены комнаты начали плавиться, превращаясь в ядовито-желтые обои игровой. Детектив вдруг почувствовал себя до ужаса маленьким, а потолок — бесконечно высоким. Перед ним выросла фигура воспитательницы; ее лицо казалось гротескной маской, из которой сочился яд. Она указывала на него пальцем, и каждое слово о его «зазнайстве» и «эгоизме» вонзалось в кожу как раскаленная игла. Вокруг стояли дети — лица размыты, но их смех, звонкий и беспощадный, превращался в липкий кокон, из которого невозможно было выбраться. Он стоял посреди этого круга, глядя на свои маленькие руки, и чувствовал, как первая трещина пробегает по его душе. Это было не просто воспоминание — он снова ощущал тот парализующий стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Взрослая часть его сознания пыталась закричать, что это всё в прошлом, но детский страх был сильнее. Гул смеха стал фоновым шумом, который теперь будет преследовать его в каждом следующем видении. Декорации сменились рывком, словно кто-то переключил канал старого телевизора. Теперь Эдогава стоял на ковре в гостиной, сжимая в руках дневник. Перед ним сидели родители; их взгляды были тяжелыми, как свинец. Они смотрели не на сына, а сквозь него. Губы родителей снова и снова произносили имя двоюродного брата, и каждый раз оно звучало как приговор. Сын тёти в их рассказах был сияющим идеалом, а он — лишь бракованной версией, вечным вторым номером, чьи старания никогда не будут достаточными. Воздух в гостиной стал густым и горьким. Он чувствовал, как внутри растет пустота: место, где должна была быть родительская гордость, теперь заполнялось холодным равнодушием. Рампо пытался что-то сказать, оправдаться, но голос пропал. В этом видении пришло осознание истины: для самых близких людей он был лишь фоном для чьего-то чужого успеха. Дом, который должен был быть крепостью, превратился в зал суда, где ему заранее вынесли приговор. Пространство исказилось, и он оказался в холодном, залитом мертвенно-белым светом коридоре академии. Стены давили на него, а запах хлорки и старой бумаги вызывал тошноту. Мимо проходили сверстники, и каждый толчок плечом ощущался как удар током. Он видел их лица — искаженные злобой, насмешливые, хищные. Шепот за спиной превращался в шторм, а учителя лишь поджимали губы и методично выводили красные двойки, глядя на него с нескрываемым отвращением. Это было время тотального одиночества. Брюнет видел себя со стороны: забитый парень в углу библиотеки, пытающийся спрятаться в книгах от реальности. Но она выкорчевывала его оттуда — издевательствами и ненавистью тех, кто должен был помогать. Каждая заниженная оценка становилась не просто цифрой, а еще одним кирпичом в стене, которой мир отгораживался от него, признавая никчемным. Всё вокруг затянуло серой дымкой, и он оказался в кабинете тети. Пахло дорогим парфюмом и старой бумагой. На столе лежал документ, который должен был стать его билетом в свободную взрослую жизнь — наследство родителей. Парень видел, как тетя, улыбаясь той самой фальшивой, «заботливой» улыбкой, пододвигает к нему бумаги. В ее глазах не было ни капли сочувствия, только расчетливый блеск хищника. В тот момент, когда он поставил подпись, последняя нить, связывавшая его с родительским домом, оборвалась с оглушительным треском. Он стоял в пустоте, понимая, что его предали единственные близкие люди. Всё, что строили отец и мать, всё, что предназначалось для его защиты, перекочевало в чужие руки из-за его глупости и обмана сестры отца. Он остался один на один с огромным миром, без гроша в кармане и с выжженным сердцем. Тетя за его спиной росла в размерах, превращаясь в темную тень, которая поглотила остатки его юности, оставив замерзать на пороге взрослой жизни. И вот, финальная точка — только что арендованный офис, блеск стекла и металла. Приемный отец, в котором он пытался найти замену утраченному, стоял к нему спиной. Фукудзава был окружен мониторами и графиками. Организация находилась в процессе создания, превращаясь в чудовище, пожирающее всё время и внимание этого человека. Эдогава пытался подойти, заговорить, поделиться своей болью, но отец лишь отмахивался, не отрывая взгляда от экрана. Его редкие фразы были сухими и короткими, как команды. Это было окончательное осознание собственной ненужности. Даже здесь он оставался лишь декорацией, приложением к чужому успеху. Он видел, как Юкичи строит будущее, в котором для него, изломанного и израненного, просто не было места. В этот момент все прошлые обиды — от детского сада до этого холодного офиса — слились в один черный вихрь. Реальность окончательно рухнула, и он провалился в темноту, где не осталось ничего, кроме боли. Сначала он снова стал пятилетним мальчиком, стыдливо опустившим голову. Затем — подростком, чье сердце впервые разлетелось на куски. Годы неслись мимо, как кадры испорченной пленки, обжигая старой болью. Он захлебывался в этом потоке, пока не почувствовал тепло на своих пальцах. Мозг уже без разбора выхватывал любые воспоминания и ошибся, подсунув образ Дазая и разговор, произошедший месяц назад. Середина ноября, но градусник показывал почти минус; трава в парке покрылась белесым инеем, как и кора деревьев. Коллеги сидели на лавке, обсуждая работу. Еще раз взглянув на юношу, Осаму достал пачку всё тех же безникотиновых сигарет, но, заметив неодобрительный взгляд Рампо, убрал её обратно в карман. — Ну что опять? — наигранно обиженно надул губы шатен, сложив руки на груди. — Если ты так и будешь продолжать к ним тянуться, то привычка никуда не уйдет, — фыркнул детектив. — Ты прав, но с ними у меня связаны разные воспоминания, и теперь в любой хороший момент хочется затянуться, — вздохнул бывший мафиози, глядя на закат. — Именно поэтому и не нужно создавать новые. Так что дай мне её, — сыщик протянул руку, требовательно глянул на коллегу и под тяжелый вздох забрал пачку. — Так нечестно! С понедельника точно больше не… Что ты делаешь?! — А что? Не пропадать же добру, да и на душе сейчас паршиво, — юноша пожал плечами, зажимая губами сигарету. — И никакого «с понедельника», это затянется еще на долгие годы. — Сам твердил мне о раке лёгких, а сейчас подвергаешь себя той же опасности? — с сомнением заметил суицидник. — Мне не хочется грустить, если ты умрешь, — усмехнулся детектив, поёрзав на холодной лавке, и встал. — Пошли, солнце уже садится. Дазай поднялся вслед за ним, но остался стоять на месте. Эдогава повернулся, вопросительно посмотрев в теплые карие глаза, и заметил поджатые в немом недовольстве губы. — А про меня ты не подумал? — сощурился шатен, заметив чужое удивление. — Так вот, я тебе разъясню: если ты умрешь — я последую за тобой. Так что никогда больше не произноси подобное вслух. Пока Дазай говорил это, медленно подходя к напарнику, сыщик пребывал в тихом шоке. Чужие руки потрепали спутанные темные волосы, медленно переместились на щеки; губы нежно коснулись шеи, отчего по коже побежали мурашки. Осаму усмехнулся, заметив это, и скользнул ладонями дальше по хрупкому силуэту, останавливаясь на бедрах и скрещивая руки за поясницей детектива. — Если никто из нас не хочет признавать, что важен самому себе, тогда давай скажем, что мы важны хотя бы друг другу. Я буду жить ради тебя, а ты — ради меня. Под этот мурлычущий шепот Эдогава был готов согласиться на что угодно. Хотелось просто упасть в эти нежные руки, а там, где касались чужие пальцы, растекалось приятное тепло. Сыщик таял от чужого жаркого дыхания, опаляющего ухо и шею. Щеки невольно покрылись румянцем, а внизу живота появилось тянущее чувство. — Ладно, пообещаем после того, как ты остынешь, — усмехнулся суицидник, невесомо очерчивая контуры его фигуры. — К тебе или ко мне? Брюнет резко поднял голову, мгновенно выходя из состояния оцепенения. При мысли о том, что если он умрет, бывший мафиози сделает всё, чтобы быть рядом, стало дурно. Почти вся его жизнь до появления Дазая была серой, наполненной разочарованием, болью и скукой. И тут появился он: на голову выше, на тон мягче, сильнее, с теплотой, заботой и любовью. У Рампо просто не оставалось варианта отказаться. Может, тому виной была искалеченная с детства душа или же и правда такие сильные чувства, но в одном парень был уверен точно: Дазай тоже нашел в нем поддержку. Где-то эти отношения явно были нездоровыми, но чем лучше будет становиться их психическое состояние при работе со специалистом, тем более проработанными они станут. Как минимум Рампо сможет открыто думать и говорить об их отношениях, а также обсуждать в них собственные чувства, чтобы подобных глупых обид больше не возникало. Вполне возможно, что мысленно он немного застрял в детстве, но сейчас пришло время набираться смелости и учиться принимать решения самостоятельно. Он судорожно начал оглядываться в поисках идей для спасения, но ничего не попадалось на глаза. Веревки удерживали все конечности. Дыхание учащалось с каждой отвергнутой идеей, путы не давали свободно вздохнуть, сердце колотилось как бешеное. Он попытался вырваться и продолжил еще усерднее, услышав звук рвущейся нити каната. Несколько заноз из старого стула впились в спину, но детектив не чувствовал боли, глядя стеклянными глазами с расширенными зрачками на дверь. Веревка, завязанная под грудью, упала на колени. Ножки стула, ранее прибитые гвоздями к полу, оторвались, оставляя канат лишь на щиколотках. Рампо рванулся к столу с инструментами. Это резкое движение будто прорвало что-то внутри: воздух выбило из груди, и в животе вспыхнула оглушающая волна боли. Через мгновение пространство качнулось, стены потемнели по краям, а ноги стали предательски мягкими, словно чужими. Эдогава зашипел сквозь зубы, но, превозмогая боль, все же доковылял до стола. Взяв зубами нож, он направил лезвие на кисти рук, разрезая последние оковы. Голова кружилась. Сыщик взял марлю, щедро полил её снотворным и убрал в карман уцелевших брюк. Опираясь одной рукой о ненавистную кирпичную стену и держа в другой топор, он медленно, но верно поднимался по скрипучей лестнице. Замок с другой стороны двери скреплял металлические части, так что вскрыть его не вышло бы. Петли были ржавыми, и идея просто снять дверь с них показалась не такой уж плохой. Был мелкий страх разбудить Иошихиро, но он мерк на фоне боли и стресса. Эдогава не советовал бы Датэ подходить, когда в его руках топор. Детектив с трудом поднял оружие, замахнулся, сконцентрировав расфокусированный взгляд на дверных петлях, и ударил.

***

Фукудзава еле смог выпроводить работников из своего кабинета. Конечно, он волновался за сына. Эсперы были так настойчивы, потому что думали, будто мужчина всё это время ничего не предпринимал, но директор обзванивал всех, кто был у него в контактах. Он использовал все связи, звонил даже должникам десятилетней давности, но каждый раз слышал один ответ: «Следов нет. Ничего не нашли». Юкичи лишь обессиленно вздыхал и набирал новый номер. Так бы и продолжалось, если бы не следующий звонок. Трубку подняли, и мужчина сразу приступил к делу: кто, как, зачем и почему похитил его работника. В какой-то момент голос захрип из-за постоянных разговоров, и он отодвинул трубку, тихо кашляя. — От кого-кого, но от тебя вестей я точно не ожидал, — естественно, директор узнал этот голос. Никто иной, как Мори. — Ошибся номером, — Фукудзава уже готов был сбросить вызов, но собеседник продолжил. — А ты так и не меняешься, — и снова смешки. — Но я тебе помогу. — И что ты предложишь взамен? — Юкичи был знаком с ним давно и знал, что Огай ничего не делает просто так. — Наоборот. За мной должок. Фукудзава молчал, пытаясь вспомнить все их сделки и договоры. — Насколько я помню, мы всегда сразу расплачивались друг с другом. Так о чем же тогда ты говоришь? — из динамика раздался тихий смех. Босс агентства раздраженно сжал трубку, ожидая, пока старый знакомый перейдет к сути. — Ты всё верно говоришь, но есть кое-что, о чем ты давненько позабыл, — вкрадчиво начал он. — Хватит тянуть, говори уже. — Оу, а ты всё такой же грубый. Ну ладно, только присядь, ведь то, что я сейчас напомню, тебе не понравится, — Фукудзава буквально представлял, как босс мафии сидит на столе в своем кабинете, болтает ногами и разглядывает скальпель, тихо посмеиваясь. — Говори, — приказал Юкичи, но на всякий случай сел в кресло. — Я уже давненько должен за твой отсос, — Мори наверняка расплылся в улыбке Чеширского кота. Фукудзава вздохнул, прикрыв лицо ладонью. Он помнил это, но пытался стереть из памяти. Лет двенадцать назад, когда еще два босса работали вместе, врач затащил его в бар, где они благополучно напились. Ну а дальше... на утро директору пришлось покупать новые штаны, ведь старые протерлись в области колен о неровный асфальт в подворотне за баром. — Хоть какая-то выгода от этого была. Ищи моего сына, пришли координаты, — босс не стал показывать никаких эмоций. — За меня можешь не переживать. Сделаю, что обещал. И всё же у тебя тогда прекрасно получилось: ни один мой партнер до тебя не сглатывал, — мужчина на это ничего не ответил, плотно сжав зубы. — Я бы даже был не против повторить, — всё никак не унимался мафиози. — Жду информацию о его местонахождении в ближайшие полчаса. Отключаюсь. — Он завершил звонок и бросил очки на стол, потирая переносицу. Фукудзава так и остался сидеть в кресле. Через несколько минут пришло уведомление с координатами и припиской: «Ты настолько плохого мнения обо мне, что даешь полчаса? Обидно».