Общество одиноких папаш

Аказа проходится влажной тряпкой по комоду, вытирая пыль, накопившуюся на нем за несколько дней. Вот безделушки: мелкие пластмассовые игрушки — преимущественно поезда, — пара фигурок лего, сделанных Энму, небольшая мягкая игрушка, совсем потрепанная временем, в виде медведя с розовым сердцем в лапах, которую он выиграл когда-то давным-давно, — а кажется, что в прошлой жизни, — для Коюки на одном из их первых свиданий, несколько рамок с фотографиями: одна вертикальная с ним самим и Энму — это была их первая профессиональная фотосессия, вторая — прямоугольная, большая, здесь они вместе с семьями Доумы и Кокушибо, кое-как вместились в кадр, а Цугикуни-старший вовсе смазался, потому была видна лишь нижняя часть его лица — а вот нечего таким дылдой быть, настоящая карма. И третья. Аказа выдыхает сквозь сжатые зубы, ощущая как в груди вновь начинает болезненно ныть и тянуть. На фотографии в последней рамке лишь один человек — Коюки. Снимок запечатлел ее робкую улыбку, излучающую мягкий свет и своим видом когда-то спасшую его самого, и нежный взгляд необычайных глаз, самых красивых, которые он когда-либо видел. Его милая, его возлюбленная, его самый дорогой человек, навеки отпечатавшийся на внутренней стороне век. Его девушка, на палец которой он надел тонкий обруч кольца с искусно вырезанными снежинками. Его жена, подарившая ему дом, а после и свою собственную семью. Никогда еще он не чувствовал себя на своем месте, как с ней. Коюки улыбается ему с фотографии, прижимая к груди букет нежных пионов. Ему до сих пор мерещится их сладостный аромат, смешанный с резким запахом медикаментов, исходящим от нее самой. Его Коюки всегда была слабой. Он помнит, как впервые увидел ее. Она была худой, болезненно худой: костлявые руки с тончайшими дрожащими пальцами, резко очерченные скулы, острые, но все еще по-детски угловатые плечи и торчащие ребра, готовые вот-вот прорваться сквозь тонкую белую кожу. Ему было боязно дотрагиваться до нее — настолько она была хрупкой. Аказа все еще помнит то, как легко было поднимать ее на руки, лишь кости неприятно впивались в кожу предплечий и ничего более. Первое время ему приходилось кормить ее самому, потому что она попросту не могла удержать ложку в своих маленьких дрожащих ладонях. Коюки постоянно просила прощения, даже в бреду бормоча слабые извинения. Он помнит все: их разговоры ни о чем, когда ее одолевала бессонница, или наоборот, когда она засыпала беспробудным, зыбким сном, а он сидел подле нее, кончиками пальцев касаясь белой щеки, аккуратно заправляя волосы за ухо, и то, как она постепенно шла на поправку. Особенно четко он помнит день, когда спустя долгое время она встала на ноги. Коюки опиралась на него, своими маленькими ладонями держалась за широкие плечи, делая неровные шаги, а потом как едва не упала, оступившись, но он поймал ее и в тот же момент понял, что будет всегда ловить ее, если она вновь начнет падать, и больше никогда не отпустит. Спустя два года они поженились. Он занес ее в их новый дом на руках, пока она смеялась, звонко-звонко и так легко, словно и не болела все эти годы, пока доктора за стенками ее палаты шептались об очередном ухудшении, сочувственно глядя на них с Кейзо-саном. Тогда он думал, что они всегда будут вместе. На самом деле, он никогда особо не задумывался о детях, ему хватало Коюки. Весь его мир жил и цвел одной лишь ей. Еще несколько лет они ютились в своей уютной и ставшей родной квартире, существуя только вдвоем. Аказа был счастлив, просто до безумия счастлив. Каждый день он просыпался напротив нее, касался ее, целовал легко в губы, чтобы не разбудить, не потревожить сладостный сон и вставал с постели, готовил завтрак для них двоих, пока в чайнике грелась вода, его грело кольцо на безымянном пальце. У них была настоящая идиллия, любовь до гроба, зовите как хотите. Все время этого мира было в их переплетенных руках. Это был их восьмой по счету летний фестиваль, проведенный вдвоем. Небо вновь озаряли цветные вспышки фейерверков, пахнущие порохом, на которые Коюки не могла насмотреться. Они сидели на скамейке, любуясь салютом, его рука обвивала ее плечо, грея, все же был уже вечер. Рядом слышались возгласы людей, зачарованных фейерверками, играли дети. Коюки сплела их пальцы, положила голову ему на плечо, взглянула в глаза. Она улыбнулась ему светло и широко, глаза ее сияли ярче всех огней на небе, и прошептала: «у нас будет ребенок, любимый». Он не хотел детей, потому что знал, что Коюки умрет при родах. На еще одно чудо надеяться было нельзя: вынашивание ребенка истощит ее окончательно, высосав все соки, оставив одну лишь пустую оболочку, бездыханное тело, изломанное судорогами на белых стерильных простынях, замызганных кровью. И даже не факт, что новорожденный младенец, такой же слабый, как и его мать, выживет. Он пытался убедить ее, просил передумать, умолял послушать его. Он ведь просто хотел побыть с нею подольше: каждый вечер держать ее руку в своей, дарить и получать в ответ поцелуи-бабочки при любом пересечении взглядов, всегда останавливаться у входной двери, чтобы мягкие руки аккуратно поправили галстук, пригладили складки рубашки, когда она провожала его с утра на работу, гулять зимой в парке, рассматривая каждую снежинку, застывшую на ее ресницах, а после кутать во все пледы и одеяла в доме, стоило ей лишь кашлянуть или шмыгнуть носом. Он всего лишь хотел быть с нею. Коюки стояла у плотно закрытого окна, глядя куда-то на улицу. Огни города отражались в ее глазах, даже своими неоновыми вывесками не в силах перекрыть печаль на дне коралловой радужки. Ее рука покоилась на животе, поглаживая большим пальцем, второй месяц только начинался, а потому особых изменений не было видно. Аказа боялся подойти к ней, нарушить безмолвный покой матери, но Коюки его опередила. Она, все также не оборачиваясь, тихо сказала: «мы назовем его Энму». Именно тогда мужчина понял, что не сможет ее убедить, и медленно подошел сзади. Его руки обернулись вокруг ее пояса, легли на едва округлый живот. Они стояли так еще долго, пока к горизонту не подступил рассвет, оттеняющий ночные огни города. А сейчас Коюки нет. Он поднес руку к груди, подцепил пальцами обручальное кольцо на тонкой цепочке, покрутил в ладони. За окном светило яркое солнце, но его лучи не проходили сквозь стекло, словно не желая нарушать скорбь, пропитавшую эту квартиру. Серебро в его руке холодное, словно снег зимой в парке, в котором они постоянно гуляли. Снежинки путались в ее темных волосах, оседали на заколку, сливаясь с ней. Он грел ее ладони в своих и никогда не забывал носить с собой запасную пару розовых варежек в белый горошек, похожих на хлопья снега. Ее щеки и нос, едва-едва присыпанные светлыми веснушками, всегда краснели от мороза, и он кутал ее лицо в толстый вязанный шарф, тщательно пряча оголенные участки кожи. Зима рядом с нею была теплее, а сейчас остался лишь холод и покалывание в замерзших пальцах. Из детской слышится скрип кровати, и кто-то пошел в сторону гостиной, шаркая пушистыми тапочками. Аказа чуть улыбается, поворачиваясь к двери, ручка начинает дергаться, и внутрь заходит Энму. На нем привычная голубая пижама, а в руках плюшевый поезд, прижатый к груди. Мальчик зевает и неровно бредет к нему, волосы его находились в абсолютном беспорядке, словно он прокатился верхом на поезде, подставляя лицо беснующемуся ветру. Мужчина поднимает сына на руки, не забыв пожелать доброго утра. — Я есть хочу, — жалуется Энму, — можно мне хлопья, пожалуйста? Ребенок все еще сонный, трет глаза кулаком, и Аказа просто не может отказать ему, — конечно можно, — Широкая, искренняя улыбка поневоле начинает расползаться по лицу, — иди умойся, я пока поставлю чайник. Тонкий, почти незаметный солнечный луч падает на темную рамку, едва осветив чужую нежную улыбку, скрытую за стеклом.