Амнезия

Ив        Моё горло настолько пересохло, что, очнувшись, я боюсь, что не смогу жить. Что во мне больше нет ничего, сухая оболочка. Я как рыба, выброшенная на берег. Слёзы навернулись раньше, чем осознание произошедшего. Физическая боль подступила позже душевной. И всё же, тело дернулось вперёд, сработал инстинкт. Узнай, немедленно пойми, где ты, и что с ней! С трудом разлепив глаза, я вижу только мутные очертания вокруг себя. Чья-то рука придерживает меня на месте, из-за слёз я вовсе перестаю видеть, и только хватаюсь за эту руку.       — Ви… Вилланель.       — Тише, нет, это я, Пэм.        Пэм… Она спасла меня. Всё, что я помню перед тёмным занавесом, это последний рывок в глубину за Вилланель. Когда я вынырнула, Пэм затянула нас на лодку. Я кричала, адреналин не давал мне отключиться, шок не позволял осознать, что я тоже ранена. Всё, что меня волновало, это жизнь Вилланель. И я кричала на Пэм, чтобы она сделала всё возможное! И она делала, что-то вкалывала, вдавливала свои ладони в её грудь. На берегу были проблесковые огни, в момент, как мы оказались на суше, я отключилась. Теперь я здесь.       — Она жива? — ведь никакой другой вопрос сейчас не был так важен, как этот.       — Она по-прежнему в медикаментозной коме. Операция была сложной.       — Она здесь и дышит?       — Пока не самостоятельно.       — Пэм…        Это ужасный, худший, удушающий, но хороший исход, это не дно, мы его не коснулись, и всё ещё может быть.       — Как ты узнала? — прохрипела я, и прежде, чем получить ответ, Пэм поднесла трубочку со стаканом воды к моим губам.        Я плачу, но только от того, что очнулась не одна, что рядом человек, и он знает меня.       — Каролин хотела предложить эту работу мне. Убить вас, но я отказалась. Зная о её плане, я была поблизости, Константин многому успел меня научить, я была ему обязана. Он любил Вилланель. Я помогла.       — Каролин… Нас?       — Я не знаю её мотивов.       — За что ты убила Константина?       — Хелен.       — Но она мертва!       — Я ещё не знала об этом.       — Выходит…       — Мы совершили много ошибок, за гранью серой морали. Послушай, у Константина были деньги, их хватит нам троим, я вам помогу. С твоим паспортом что-нибудь придумаю, для Вилланель я забрала паспорт у Константина. Оксана Астанкова, запомнишь?       — Это её настоящее имя.       — Вот как. Ни с кем не говори, я разберусь с оплатой. Придумай что-нибудь для полиции, больница обязана сообщать о таких ранениях, тебя допросят.       — Пэм, я хочу её увидеть.       — Нет. Не нужно. Подожди, пока её переведут из реанимации.

***

       Три дня строгого постельного режима, ожидание хороших новостей, внутренняя борьба с вселенной, неужели мы недостаточно страдали? Уговоры, молитвы, злость, этот человеческий гнев, что клокотал во мне, разрастался и поглощал. Слёзы, беззвучные, до мигрени. Но я понимаю, что не могу сдаваться. Я даю показания полиции, вяло, словно с трудом вспоминая случившееся. Было темно. Было много крови. Я ничего не знаю. Они спрашивают о Вилланель, я говорю, что мы пара, и что у нас не было врагов. Они переглядываются, мнут в руках блокноты и сообщают, что смогут допросить Оксану в скором времени, потому что она пришла в себя сегодня утром. Я ждала этого каждую минуту, сейчас, вот сейчас нахлынет волна облегчения, вот-вот это случится, и случилось.        Обращаюсь к персоналу, слёзно прошу подпустить меня к ней. Меня пытаются усадить на инвалидное кресло, но нет! Я хочу зайти к ней на своих ногах и внушить надежду. Меня предупреждают о том, как всё будет выглядеть и одном страшном моменте. На нём я отключаюсь от реальности, только мне слышно скрежет мыслей. Практически осязаемый гул наполняет коридор, меня придерживают медсёстры, волнуются и предлагают вернуться в палату. Только мне сейчас выбирать, идти к ней или исчезнуть и больше не испытывать судьбу.        Мне разрешают пройти в палату, я несмело прикрываю за собой дверь, напоминая себе о том, что делаю серьезную ошибку. Если она действительно ничего не помнит, то это шанс на новую жизнь. Мы чудом выжили, почти выжили, может, и нет, я не чувствую себя живой, всё это какая-то затянувшаяся галлюцинация. Всё, что мне сказали, звучало как сюжетный поворот в сериале, когда других идей уже нет. Потерять память из-за осложнений при операции? Что за бред? Вилланель лежит спиной ко мне, и я всё ещё надеюсь на то, что это розыгрыш, может, это вообще не она! Я подхожу к койке, и в глаза бросается вытянутая рука с катетером, к её телу подведено несколько проводов, на мониторе параметры жизненных функций, моё сердце ноет, словно подстраивается под её ритм. Мне объяснили про ранний постоперационный период, от трёх до семи дней. За эти дни врачи устраняют осложнения, производят защитную терапию, восполнение потери крови и электролитов. Остальное мне было не понять. У неё открыты глаза, и я замираю, безумно хочу, чтобы она увидела меня, и в тоже время боюсь этого. На её голове бинт, но забинтуй они её даже полностью, я бы почувствовала, что это она. Тронув карту пациента у её ног, я ещё раз убеждаюсь, что всё сказанное мне медперсоналом, правда. Тут галочек больше, чем в тесте на совместимость. А имя? Имя никак не приживается в моей голове. Я сдерживаю порыв обнять её и расплакаться.       — Вы не медсестра, — хриплый голос Вилланель, заставляет меня вздрогнуть, её взгляд на мне, и всё накатывает на меня вновь.        Злость, боль, отчаяние, она была единственным человеком, что понял бы меня! Она подарила мне вечность в короткий срок, мы были так счастливы! Всего сутки, самые важные для нас, и она их не помнит? Она пережила всё это со мной, и что теперь? Она стёрта? Глаза наливаются слезами, их начинает щипать, я подхожу ближе и смотрю в монитор, цифры начали меняться, расти.       — Нет, я не медсестра, — да и как можно подумать, что я могу ей быть, я выгляжу не лучше неё, в такой же сорочке и еле стою на ногах.        Её глаза почему-то тоже стали блестеть от слёз, облизав сухие губы, она долго смотрела на меня, и я позволяла.       — Вы меня знаете? — осторожно, с надеждой, задала вопрос она, и, приподняв руку, тронула меня пальцем.       — Да, Оксана.       — Теперь мне лучше, — заверила она, закрыв глаза на несколько секунд, а распахнув их, пустила слёзы по щекам.       — Эй, не нужно этого, — улыбнулась я, вытирая слёзы с её щёк, — Тебе ещё спать на этой подушке, не пропитывай её слезами.       — Мы оказались здесь вместе?       — Да, — кивнула я, пока вопросы будут сносными, я готова на них отвечать.       — Что случилось?       — Ограбление. Да, на нас напали, — уверенно, заявила я, именно это может объяснить пулевые ранения, ничто иное.       — Не повезло нам. Как тебя зовут?       — Если ты прикидываешься, то самое время это прекратить, — с раздражением, подчеркнула я.       — Кто ты мне?       — Никто. Мы с тобой теперь никто. Когда память к тебе вернётся, ты узнаешь больше.       — А имя, я могу узнать сейчас?       — Я зашла убедиться, что это ты, и что ты жива, я пойду, меня пустили на пару минут.       — Ты придёшь ещё? Завтра?       — Да, могу.       — Буду ждать.        Я вышла из палаты настолько быстро, насколько могла себе позволить. В голове не укладывалось, как всё это возможно? Я не сплю половину ночи, и это замечает медсестра, один укол, и я уплываю.        Мне снятся кошмары, из которых нет выхода. Можно кричать, сопротивляться, видеть, как нас убивают снова и снова, но мне этого не остановить. Меня будят для процедур и завтрака, у всех здесь есть распорядок дня. Мой лечащий врач Эбигейл, молодая, с рыжей копной волос и стройной фигурой, вместе с двумя интернами, с виду совсем зелёными, проверяет мои швы.       — Вы ведь знаете, что я поступила сюда с девушкой из сотой палаты?       — С Оксаной, да.       — Её потеря памяти, на какой период времени это может затянуться?       — Я не нейрохирург, но могу сказать, что всё это очень индивидуально. Память может восстановиться сама, или, ей можно помочь, напоминая о чём-то важном из прошлой жизни, но также она может и безвозвратно испариться. Вы поступили к нам в тяжелом состоянии, мы сделали всё зависящее от нас. Уверена, вы друг друга поддержите на этапе восстановления. Хочешь на что-нибудь пожаловаться, Ева?       — Я плохо сплю, и рана сильно ноет, постоянно.       — Выпишу более сильные обезболивающие, но всё выглядит замечательно на этом этапе. Меньше движений, знаю, трудно, но дай своему телу восстановиться. Попроси принести тебе книгу, отлично помогает убить день.        Я намерена выполнять рекомендации врача, мне приносят книгу, и я лежу полдня, ничего не могу прочесть, все мои мысли о том, как она? Что сейчас делает? Это же Вилланель, она скорее умрёт от скуки, чем от пулевого ранения. Она ждёт меня? Пытаюсь убедить себя, что лучше нам не видеться, часы раздражающе тикают в полной тишине, и зачем они вообще здесь нужны! Я поднимаюсь, чтобы сесть в кресло, положив книгу на колени, я выезжаю из своей палаты.       — Куда мы собрались? — добродушно, интересуется медсестра, остановив меня.       — Мне нужно в сотую палату, там моя…       — А, твоя подружка, Оксана? Сегодня у меня с ней были большие проблемы, она отказалась от больничной еды, у неё вкус десятилетнего ребёнка, хлопья, газировка, шоколад? Тут такого нет! Пойдём, я провожу тебя, но если она спит, не будем тревожить.       — Если она спит, я просто посижу рядом.        К сожалению, или же нет, но Вилланель действительно спала. Зато, рядом с ней, я смогла почитать. Было какое-то умиротворение в этот момент, она в порядке, я держу это зрительно под контролем. Под её тихое сопение, убывающую, накрапывающую жидкость из капельницы, и несмелое солнце, что проникало в окно палаты, я досидела до следующего обхода. Медсестра буквально вывезла меня из палаты Вилланель, мне тоже предстоял витаминный коктейль в вену. Ужин был сносный, да, это пресно, невкусно, но полезно. Аппетита нет, как и стимула к выздоровлению. Я понятия не имею, как мне жить дальше, поэтому совсем не против расписания больницы.       — Ева? Не хочешь прокатиться до палаты Оксаны? — спросила заглянувшая ко мне медсестра.       — Что-то случилось? — взволновалась я, и получила разряд боли от своего резкого подъёма.       — Она сказала, что поест только в твоей компании.        Звучит как манипуляция, как что-то продуманное Вилланель. Я соглашаюсь. Коридор больницы с вечерним освещением стал куда приятнее, можно даже увидеть людей на этаже, к болтовне которых меня потянуло. Мне не хватает обычного, здорового общения, узнать, что происходит в мире, какие фильмы вышли, что с погодой?        Для Вилланель приподняли кровать, она почти сидит и смотрит на поднос перед собой, выковыривая горох из риса. На моё появление она отреагировала приподнятой бровью, и быстрым взглядом.       — Я здесь, чтобы ты поела.       — Вчера ты сказала, что придёшь, Ева.       — Ты… Ты вспомнила меня?       — Медсестра сказала, как тебя зовут.       — И? Ты что-нибудь вспомнила?       — Я не хочу об этом говорить, они тоже задают эти дурацкие вопросы. Если я что-то вспомню, я непременно вам всем расскажу!       — Да, прости. Не давлю.       — Выходит, мы были не особо близки? Ты говоришь, что придёшь, но не приходишь.       — Может, тебе не передали, но я была сегодня у тебя, читала книгу, пару часов, ты спала.       — Почему ты не разбудила меня?       — Видеть тебя спящую это приятно. Когда ты спокойная и…       — Что?       — Неважно. Ты поешь? На тебя жалуются, говорят, у тебя вкус как у ребёнка, хочешь только сладостей?       — А ты съела это?       — Да, именно такую же порцию. Не кулинарный изыск, но съедобно. Ешь, ты же не хочешь, чтобы я выписалась отсюда вперёд тебя?       — У меня есть дом?       — Не знаю.       — А друзья? Близкие? Странно, что я за человек такой, что ко мне никто ещё не пришёл!       — Ты злишься?       — Я не понимаю!       — Это было твоим выбором, никого не иметь.       — Тогда, кто ты?       — У тебя много вопросов, и это справедливо, Оксана, но пока ты не съешь то, что на тарелке, я не буду отвечать.        Может ли из человека уйти всё зло? Стереться, будто никакой тьмы и не было? Она безобидна, говорит то, что думает, в ней есть что-то детское, невинное. Монстр внутри неё умер в тот день, или спит, поджидая подходящего момента, чтобы вновь взять верх над Вилланель? Признаюсь, мне очень неуютно, и моему монстру тоже, быть в этом мире в одиночку, без них. Мне нужно хорошо подумать над тем, что я могу ей сказать, а что лучше навсегда исчезнет. Она пытается поймать последнюю горошину на тарелке, её руки ещё слабы, и это её злит. Вовсе не обязательно доедать до последней крошки, но она так хочет получить ответ на свой вопрос, что делает это.       — Отвратительная еда, за такое можно и убить.        Вилланель улыбается мне, а я, не могу расслышать сказанное, оно звенит в моей голове.       — Не говори так, поняла? Никогда!       — Ты из полиции нравов?       — Я серьёзно, не хочу слышать такое от тебя!       — Это из-за того, что мы чуть не умерли?       — Допустим. Молодец, что всё съела, это было не так сложно.       — Так, можно мне получить ответ? Кто ты?       — Иногда люди понятия не имеют, кто и зачем находится рядом с ними. Я не знаю, почему мне так важно было быть рядом с тобой, думаю, ты тоже не знала.       — Я тебя любила?       — Оу, ну нет, не будем мы об этом говорить!       — Ты смущена? И что между нами было?       — Давай дозировать информацию. Мне сказали, что тебя нельзя перенапрягать в плане памяти.       — Думаю, ты просто боишься отвечать на такие вопросы, Ева.       — Что если так? Ты меня не заставишь. Ты будешь знать то, что я сочту нужным.       — Звучит грубо.       — Ты меня не знаешь, ты и себя не знаешь.        Я перегнула, Вилланель опустила глаза и отодвинула от себя поднос. Она пыталась смотреть куда угодно, но только не на меня. Я виновата в том, что не могу воспринимать её иначе? Передо мной чистый лист, и только мне решать, писать на нём красивым подчерком или исчеркать. Ничего не хочу портить, вздыхаю, с намерением уйти.       — Что ты читала?       — Серж Брюссоло «Ночная незнакомка».       — О чём там?       — Детективный роман, ложная память и ночные кошмары. Где первое досталось тебе, а второе, похоже, мне.       — Ты читаешь эту книгу, чтобы понять меня?       — Это случайность, я не выбирала, попросила любую и получила эту.       — Странно.       — С нами всегда так было.       — У тебя ночные кошмары?       — Я и раньше ими страдала.       — Приходи спать ко мне, я тебе с ними помогу.       — Тут тесно, и так тут не разрешено делать.       — Приходи читать ко мне.       — Хорошо, только, другую книгу.       — Я буду ждать.        Уже второй раз она отпускает меня с этими словами. Я не сомневаюсь, она ждёт, я источник её прошлого, будь я на её месте, сгорела бы от любопытства! Перед сном ко мне заходит медсестра, даёт таблетки на ночь, поправляет подушку и вынимает из халата конфету.       — Держи, это тебе, за помощь с Оксаной, она съела свой ужин, я убрала пустую тарелку сегодня.       — Ей хочется внимания. Она всегда такой была.       — Вы отлично с ней ладите, она тебя слушает, от остальных здесь она отворачивается. Даже если она потеряла память, сердце помнит.       — И что её сердце должно помнить?       — Об этом знаешь только ты, Ева.        Сон был долгим, благодаря препаратам, но таким же беспокойным, и я проснулась от выстрела. Тут же осмотрев каждый угол палаты, я сжалась от боли. Омлет на завтрак, сок вместо кофе, скоро я начну убивать без кофеина. Голова ноет от его недостатка в крови. Можно мне капельницу с двумя эспрессо? Получаю витамины, спина уже болит от лежания, я забираюсь на коляску, хватаю книгу и еду выбирать другую. Я долго перебирала наваленные в шкафу книги и дёргала медсестру, чтобы та подавала мне сверху, я читала аннотацию и возвращала на место. Наконец-то нужная книга была у меня в руках, я поехала к её палате, но уже возле двери меня притормозили. Сквозь щелочку, не до конца закрывающую окно в палату, я видела, как Вилланель сидела на краю койки, и девушка водила по её телу тряпкой. Я помню тот номер, когда Вилланель была ранена стрелой, помню, как пыталась ей помочь и была отвергнута, интересно, сейчас она бы мне позволила? Посторонний человек сейчас видит её тело, я теперь тоже посторонняя.        Когда мне разрешили войти, Вилланель уже лежала и смотрела в потолок. Обеспокоенно взглянув в мою сторону, она словно напугалась, что с ней будут делать что-то ещё.       — Привет, — тихо, сказала она, и я кивнула, подъехав ближе, демонстрируя книгу.       — «Любовь во время чумы» Габриэль Гарсия Маркес, — прочла она, — Тоже о нас, как и та?       — Книга про ожидание, и про то, как преданность перерастает в одержимость.       — Забирайся ко мне, я подвинусь.       — У меня кое-что есть для тебя, — скромно, сказала я, вспомнив, что в моей руке давно тает конфета.        Её улыбка изменилась, раньше в ней было много дерзости, самоуверенности, насмешки, теперь это нечто чистое, от чего становится светлее.       — Где ты её взяла! — развернув фантик, Вилланель вдохнула запах шоколада.       — Меня угостили за хорошее поведение.       — Понятно, я никогда не получу здесь конфет.       — Рассчитывай на меня, — легко бросила я, открыв книгу.       — Дали всего одну?       — Да, нам же нельзя сладкое.        Вилланель откусила половину и протянула мне другую часть, я помотала головой, но она настояла, смакуя шоколад во рту и играя бровями. Я не дала ей возможность вложить половинку в мой рот, забрала из её руки, а она, облизав пальцы, удобнее устроилась, чтобы слушать меня. Все пять органов чувств ловили мельчайшие нюансы нахождения рядом с ней, мы никогда не были так спокойны вместе.        На следующий день после знакомства с психологом, мы обе немного изменились. Моя скрытность была очень тревожным звоночком, как я поняла уже после сеанса. Мне были даны рекомендации, и в них чётко сказано, что я должна заняться собой, а не состоянием Оксаны. А её явно разозлило его отношение к ней, похоже, он пообещал ей долгую реабилитацию и работу с её головой. Думаю, Вилланель в Оксане сейчас сопротивлялась, а может, и вовсе приказывала бежать.        После обеда, я осторожно интересовалась её разговором с психологом, а она моим, раскладывая карточки на одеяле. Это была лёгкая игра на тренировку памяти, по три карточки в руке, колода, из которой нужно брать по одной каждый ход и забавные картинки. За каждый выигрыш получаешь маленькое деревянное сердечко, у Вилланель уже была горка, когда я утомилась.       — Мы отлично потренировали тебя, хватит.       — Да, я выиграла почти все сердечки, может, мы в такое уже играли? Может, твоё сердечко было у меня?       — Ты о чём?       — Да так… Мы с тобой проводили вечера за играми?       — Нет, такого не было. Но, мы достаточно поиграли своими судьбами.       — Что-то, о чём ты, конечно же, не будешь сейчас говорить…       — Почитаем?        Именно так мы разбавили свои скучные дни в этой больнице. Мы общались через книги, через их восприятия, у нас всегда была разная точка зрения и мы спорили до хрипоты или смеха. Игры для неё становились сложнее, но я не видела просветов в её памяти, или она хорошо их скрывала? На этаже все уже нас знали, никто не препятствовал нашим встречам, мы ели в палате Вилланель вместе, а ещё, нам дали планшет и мы устраивали вечера фильмов. О боли мы старались не думать, но часто шутили друг над другом по этому поводу. Неделя пролетела, и, покидая палату Вилланель в очередной раз, я услышала нечто особенное. Она села ровно и посмотрела мне прямо в глаза, я в очередной раз ощутила мороз на своей коже, она всё чаще смотрела на меня как Вилланель.       — Я сделала вывод, что любила тебя, Ева. Потому что, как могло быть иначе? Ты милая, заботливая, ты знаешь меня, и я говорю не про сейчас… Ты изучала меня раньше, ты знаешь о мелочах. Я права?       — У нас есть проблема серьёзнее, Оксана.       — Так мы проблема?       — Давай подождём со всем этим.       — Я не леплю ярлык.       — Знаю! Но, пожалуйста, сначала оставим это место позади.       — Куда мы поедем? А это «мы» вообще будет?       — Я об этом не думала.       — Я никого не знаю, даже себя, что мне делать, когда всё на мне заживёт? Поранить себя вновь?       — Эй, ну что ты такое говоришь? Не бойся, я узнаю, как быть дальше. Наверняка для таких, как ты, существует какая-то программа.       — Вот как… Подумаешь, как избавиться от меня?        Я вернулась, подъехала впритык, я хотела успокоить Оксану, ведь сейчас со мной говорила точно не Вилланель. Она напугана, она одна, и я боюсь обещать ей, что мы и дальше будем идти вместе. Тронув её лицо, я вспомнила то, чего она вспомнить не могла. Те моменты из той нашей жизни, когда руки ныли от желания прикоснуться, но это было убийственно. А если нам удавалось, то что-то непременно разбрасывало нас по углам.       — Нам нужно отдохнуть, ложись спать, хорошо?       — Я буду ждать тебя.       — Знаю, — согласилась я, поглаживая её.        Она готова была раствориться в этом касании, и это меня пугало, я приручила её. Она одна, и ей некому себя доверить, ещё никогда Вилланель не принадлежала мне так, как сейчас.

***

       На следующее утро, после завтрака и перевязки, я направилась к ней, сообщить, что она может покинуть свою палату сегодня, возможно, она уже об этом знала.       — Доброе утро, — бодро, сказала я, на что Вилланель хмыкнула и продолжила что-то смотреть в планшете, — Есть планы на сегодня?       — Да, я на них смотрю.       — О, нет, никаких гаджетов! Откладывай, сегодня мы можем прокатиться вместе по коридору.       — Это унизительно.       — Ты так считаешь?       — Да!       — Хорошо, тогда сиди тут, и смотри что хочешь.        Впервые наши планы на день не совпали, но я не собиралась её упрашивать, пусть сама решает, что ей делать, в конце концов, может, я ей просто надоела! С чего я решила, что ей хочется проводить со мной всё время? Она ничего не помнит, но инстинкты она могла сохранить, и сейчас они могут ей подсказывать, что близость с человеком сделает её уязвимой.        После ужина я хотела лечь спать, чтобы этот день быстрее закончился. Рану уже привычно тянуло, я выбирала позу, в которой удобно будет остаться и крутилась на койке.       — Ого, твоя палата такая же унылая, как и моя.        Повернувшись на до боли знакомый голос, я сдержала улыбку, потому что в какой-то степени была обижена на неё.       — И как ты вынесла это унижение по пути сюда?       — Я дождалась, когда все свалят из коридора, обычно после ужина всё затихает.       — Ты наблюдательна.       — Почитаем?        Как я могу отказать ей? Она первый раз в моей палате, и пусть всё здесь такое же, как у неё, она разглядывает с интересом. Забирается на мою койку, боль отражается на её лице, но она терпит, устраивается возле меня и передаёт книгу. Я открываю её, и она кладёт между страниц «Love hearts» Конфетки — сердечки, очень популярны на английских свадьбах. Дело в том, что на каждой конфетке есть романтическая надпись с намёком. Как Вилланель вообще это достала?       — Сладкое значит? Нам нельзя.       — По одной, пожалуйста. Знаешь, я могла съесть все, но решила поделиться с тобой.        Хорошо, я открываю с одной стороны и предлагаю ей первой взять.       — У меня написано: Поцелуй меня.       — Отлично, на вкус это не влияет, — иронично, заметила я, поддев ногтем свою, — О, у меня тоже написано: Поцелуй меня. Какая глупость, они одинаковые?        Разорвав упаковку полностью, я достала «Будь моим (-ей)», «Позвони», «Весь твой (-ая)» и несколько других.       — Все разные, но если совпало, то точно нужно это сделать.       — Сделать что? — удивилась я.       — Ну, поцеловаться. Хотя правила ещё легче, какую конфету достал то и делаешь. Выходит, мы можем поцеловаться дважды.       — Это просто конфеты, Оксана, давай читать.       — Меня точно так зовут?       — В каком смысле? Да, это твоё имя с рождения.       — Ты его так произносишь всегда, будто оно тебе горло царапает.       — Не придумывай, — хмыкнула я, вновь открыв книгу, Вилланель ещё какое-то время громко рассасывала конфету, я свою быстро сгрызла, чтобы читать.        Именно в этот вечер я заметила, что её ко мне тянет. Что это предложение поцеловаться вовсе не было шуткой, это смахивало на один из планов Вилланель. Я вспомнила подаренные духи с её именем, губную помаду с лезвием, моё имя из цветов, пулю в спину… Я заигралась и забылась, что рядом со мной два разных человека. И пусть светлая сторона меня не обманывает, тьма подглядывает за нами через её глаза. С каждым днём я всё больше боюсь вызволить из её памяти какое-нибудь воспоминание… А она копит вопросы. Между моими лодыжками её ступня, она елозит ей едва заметно, скатывая мои носки, её нога холодная, я зажимаю её в какой-то момент, чтобы согреть, и Вилланель ложится на моё плечо.       — Мне с тобой хорошо, — тихо, признаётся она поверх моего монотонного чтения.        Мой дрожащий выдох через рот сотрясает палату, я целую её в макушку. Здесь воздух с запахом горсти таблеток и прохладного коридора, но в основном он её. Вилланель и её дорогой парфюм, он пропитывал её кожу годами и сейчас, она всё ещё отдаёт этот аромат. Я должна признаться себе, я возбудилась. От её слов, от её присутствия, запах, уязвимость, мне хочется сжать её в своих руках, назвать малышкой, знать, как это глупо, но сейчас, она именно малышка. Услышать насмешку, увидеть в улыбке Вилланель, встряхнуть как следует за плечи, и поговорить с той, что меня кинула! Я ненавижу тебя, Вилланель, за то, что оставила меня одну! Я захлопнула книгу, напугав Оксану.       — Эй, извини, я что-то не так сказала? Я думала, тебе тоже хорошо со мной.       — Тебе пора в свою палату.       — Да что не так?       — Я устала сегодня. Рана разболелась. Иди.        Этой ночью я с Вилланель. Её образ не покидает мои мысли. Наш последний день, я всё ещё помню, как всё во мне дрожало и хотело всей этой любви, что она выплёскивала. Это слишком, если я до себя дотронусь? Всего пару минут, я хочу снять это напряжение, Вилланель будто душит меня. Влажное бельё, пульсирующая плоть, я вспоминаю те моменты, когда она была со мной груба, но лишь играя, прижимая меня к различным поверхностям. Её наглые глаза, сексуальные губы, парфюм, сильные руки. Смерть плясала вокруг нас, и нам это нравилось. Я кончаю, и мне стыдно за это.

***

       Сегодня я вижу, что у Вилланель открыта дверь в палату, когда я заглядываю, то наблюдаю возле её койки мальчика, они вместе смотрят в телефон.       — Клёво я ему башку снёс! Лузер, — комментирует игру он, — Тут ещё можно подкрасться и перерезать горло.       — Серьёзно? Покажи! — загорелась Вилланель.        Я встала с кресла и в два шага преодолела расстояние, выдернув телефон из его рук.       — Во что это вы здесь играете? Тебе явно рано, а ты! — я строго посмотрела на Вилланель, но они оба смотрели на меня с удивлением и возмущением.       — Верните, я не сохранился.       — Сохранись в своей палате, бегом, — приказала я, вернув ему телефон.       — Эмм, что это сейчас было? Ты напугала ребёнка.       — А играть в такое ему не страшно?       — Это было интересно, — надулась Вилланель.       — Я не поддерживаю жестокость в играх. И вообще, пока твой разум не на месте, не нагружай его таким.       — Тебе нравится указывать мне, что делать, словно я ребёнок? Я потеряла память, а не возраст!       — Я не отношусь к тебе как к ребёнку!       — Да? Тогда, что это?       — Мне лучше видно, что тебе нужно сейчас.       — Да неужели! Мне осточертело это!        Во мне стала подниматься удушливая волна гнева, стоило сдержать её в себе, но она вырвалась.       — Прекрасно, мне тоже! Я должна заботиться о себе, а я вновь бегаю за тобой!        Если бы я могла, я бы хлопнула дверью. Целый день я жду, что она приедет и извинится, что наша ссора лишь от напряжения, мы устали от этого места, от уколов и перевязок, от посторонних людей и четырёх стен. Вечером, когда в коридоре всё стихло, я решилась сама сделать первый шаг к примирению. В её палате уже не было света, и я впустила его из коридора, когда открыла дверь, предварительно постучавшись.       — Оксана? Ты спишь? — спросила я, прекрасно рассмотрев её в сумерках.       — Вот чёрт. Эмм, да, Ева, я уже сплю.        По её странному голосу и слишком большому бугру под одеялом я тут же поняла, что помешала чему-то! И это что-то, словно кинжалом метнулось в мою душу, такого я не ожидала, даже в мыслях не допускала!       — Ты не одна? — спросила я, хотя, это было весьма глупо.        Нечто под одеялом зашевелилось и показалось перед её лицом.       — Ты чего меня остановила? Уже кончила? — этот силуэт повернулся в сторону света из дверного проёма, — Вот дерьмо…        Последнее отлично описывало ситуацию, я возвращалась в свою палату, проклиная этот момент. Эбигейл решила подлечить её нетрадиционным способом? Как в больнице вообще можно этим заниматься! Зачем она так? Это была Вилланель?        Меня мучает бессонница, а затем несколько подряд идущих кошмаров, это была не ночь, а испытание. Завтраки стали лучше. На обходе Эбигейл присутствует без интернов. Крайне неприятно обнажаться перед ней, и она ощущает моё напряжение.       — Знаешь, ты почти готова к выписке.        Это её желание избавиться от меня как от свидетеля или время действительно пришло? И первой мыслью было, конечно же, да! Свобода! Я покину это место, и больше не буду терпеть эту пресную еду, эти запахи, и скуку! А затем я подумала о ней. Оставить её здесь одну, разве я могу? С другой стороны, она разбила мне сердце вчерашним поступком. Бросить её здесь в наказание, было бы приемлемо. Но, куда мне идти? Пэм сделала мне паспорт, оставила деньги, примитивный телефон для связи с ней, но начинать что-то новое за стенами этой больницы, одной, я боюсь.       — Я всё ещё испытываю сильную боль, — жалуюсь я, на что Эбигейл реагирует грустной миной.       — То, что ты вчера видела, — начала она.       — Мне наплевать.       — Да, Оксана сказала, что тебе наплевать, ну, что между вами ничего нет, и она свободна.       — Она, правда, так сказала?       — Это ведь так? Вы не пара?       — Нет.       — Но, были? Поэтому тебе сейчас омерзительно моё присутствие?       — Всё в порядке, я не имею права диктовать ей, что она должна делать. Если вам двоим так хотелось… В любом случае, меня никто не спросил.       — Прости, что ты это узнала. Мы дождались, когда все лягут спать.        Забавно, ведь я тоже этого дождалась, и кто знает, может, на месте Эбигейл могла быть я.