Амнезия

Ева        Это кажется несправедливым, что она начала жизнь с нуля, а я осталась со всеми призраками прошлого, и со всей болью от каждого нашего неверного шага. Потерять память, не помнить события, что травмировали тебя, какого это? Похоже на перерождение? Новую ветвь? Свободу? Она не кажется мне счастливой, напротив, на неё давит пустота. Я делаю странные выводы, тайно наблюдая за ней. А ещё я узнаю, что в ней куда больше боли, она просто терпела при мне. Солнце проникло в палату, попало на её лоб, и она тут же нажала на кнопку, вызвав медсестру, я стояла за дверью и слышала её капризы, в таком состоянии, она может их себе позволить. Медсестра вышла, улыбнулась мне сочувствующей улыбкой, я всех предупредила, чтобы Оксана не покидала свою палату, если она собирается поговорить со мной о вчерашнем, я не готова. Сегодня моим единственным собеседником станет психолог, пожилой мужчина, с блестящей лысиной. Прошлый мой визит к нему был ужасен, и сейчас не легче, узнать, что мой мир состоит из нескончаемой боли и фрустрации, слышать эти заключения о своём состоянии, весьма паршиво. Я хочу немного узнать от него, о чём он говорит с Оксаной, но это как табу, и тут же пресекается.        Теперь, когда моя рана не так сильно изводит меня, я словно нахожусь в психиатрическом отделении. Думаю о тех, кто умер, и кто смог выжить, разве всё это происходило не по нашей вине? Я не могу вернуться к этому. Я не позволю себе вновь оказать в ситуации, когда эмоциональная выгода перевесила опасность.       — К вам посетитель, — сообщила медсестра, приоткрыв дверь.       — Что? Ко мне? Если это Оксана…       — Нет, это мужчина.        Холодный пот прошиб меня, я вжалась в койку, кроме Пэм никто не знает о нас, выходит, нашли? По пуле в голову, и с нами покончено?       — Да она знает меня, и ждёт, — заверил мужской голос, отстраняя медсестру, чтобы войти.        Я уставилась на него, испытывая как облегчение, так и страх. Как он узнал, где я, и что я жива?       — Юсуф, какого чёрта ты здесь забыл?!       — Вот значит, как ты рада меня видеть, — расстроенно подчеркнул он, поставив цветы в вазу, — Сюда бы водички плеснуть.       — Как ты нашёл меня?       — Познакомился с Пэм, она была в отеле, забирала вещи для тебя. Я объяснил ей, кем тебе являюсь, и она сказала, где найти. Если ты закончила играть в опасные игры, я готов тебя забрать.       — Забрать? Зачем?       — Если нашёл я, найдут и другие.       — Я здесь не одна, с Вилланель.       — Оу чёрт! Серьёзно? Со своей безумной киллершей-психопаткой?       — Она больше не такая.       — Хорошо, я позабочусь о вас двоих.       — Нет, я не стану подвергать тебя опасности, нет, хватит с меня этого! Тебе лучше уйти.       — Не прогоняй меня, или я выложу в сеть видео из караоке.       — Ты мудак.       — Я твой друг, Ева, не прогоняй меня.        Мне не следовало посвящать его во всё произошедшее, но он был надёжным слушателем. Пообещав найти для нас подходящее место, он пожелал мне скорейшего выздоровления, и поцеловал в лоб на прощание. К сожалению, я ничего не могу испытывать к нему после того, что было между мной и Вилланель. Мечтательно откинувшись на подушку, я прокрутила в своей памяти тот самый день. Память это такая роскошь, и в тоже время проклятье. Мне удалось заснуть.        Какой-то шум в коридоре меня будит, затем в мою палату распахивается дверь, и в неё влетает Вилланель, при этом две медсестры пытались удержать её силой, чем причинили боль. Она сгибается, но выпрямившись, со злостью бьёт ладонью о стену.       — Вы, черт возьми, должны лечить нас, а не калечить! Это больно! Я сказала, что войду, значит войду!       — Мы вызовем охрану.       — Прошу, оставьте, — вмешалась я, всё произошло за секунды, но я уже поднялась.       — Похоже, она забыла и о рамках приличия, — возмутилась медсестра, но я утвердительно кивнула в её сторону, молча обещая в этом разобраться.        Нас оставили наедине. Вилланель прижимается к стене, чтобы не упасть, её волосы в беспорядке, взгляд немного безумен, и он выхватывает из всего окружения букет цветов.       — Кто тебя навещал?       — Друг.       — Друг с привилегиями?       — У него они были, непродолжительный срок.       — Тебе нравятся мужчины?       — А тебе Эбигейл?       — Ревнуешь? Ты же не сделала бы для меня такого!       — Узнаю тебя, импульсивные поступки, действия, вместо слов, эгоизм. Захотелось, и тут же нашла с кем! В тебе всегда был этот пугающий букет из психологических, поведенческих и психиатрических расстройств. Хоть ты и забыла события, поступки и людей, ты остаёшься собой! Впрочем, как и я. Две подстреленные идиотки, которых действительно исправит только смерть!       — Ого, за одну минуту ты сказала о нас больше, чем за всё время здесь!       — Не стоит доводить меня до такого состояния.       — Мы с ней даже не целовались, и я её не трогала.       — Зато она тебя трогала!       — А ты? Ты трогала меня?       — Я… Не хочу об этом.       — Скажи мне, Ева, мне больно этого не знать.        Оттолкнувшись от стены, Вилланель приближается, именно она, не Оксана. Я чувствую, как по моим щекам текут слёзы, словно она вернулась, и мне не стоит отталкивать её. Тёплые ладони убирают слёзы с моих щёк, пальцы как ветви вплетаются в мои волосы, она легким, массажным движением, заставляет меня громко сглотнуть.       — Хочу знать всё о наших прикосновениях друг к другу, Ева.        Это химия, феромоны, запах человека, которому я всё один раз уже простила. Возбуждение бьёт током. Я помню каждое движение в том фургоне, я помню её пальцы на своём шраме, помню эти поцелуи, что переворачивали реальность, если бы Оксана знала, как этого было мало.       — Если бы ты знала, как тебя было мало, — произнесла я, и она притянула меня к себе, прижав к торсу.        Между нами повисло молчание, и оно помогло мне представить, что сейчас именно Вилланель понимающе старается меня утешить. Сейчас бы она поверила в те карты Таро, сейчас бы она сказала, что нам пора валить из этой дыры, сейчас бы она уже целовала меня.       — Я не могу, — на всхлипе, остановила я, когда её губы приблизились к моим губам.       — Дай мне вспомнить, — шепчет она.       — Ты не должна помнить, прости. Я хочу, чтобы ты оставалась такой.       — Какой? Пустой? Беззащитной?       — Безопасной.       — Мне больно, — сознается она, и ложится на мою койку, — Я схожу с ума, Ева, это похоже на контузию, оглушение, я почитала об этом, я теперь знаю, что это такое, и это во мне. Опустошение, желание не быть в реальности, проснуться в другом месте, в другом состоянии, и думать не так, как сейчас. Ты не знаешь, как это, просыпаться и проваливаться в пустоту. Ты не хочешь её заполнять, тебе комфортно со мной такой.       — Ты говорила об этом психологу?       — Чтобы оказаться по итогу в психушке?       — Этот туман временный, и там, где «ничего», вскоре что-то должно появиться!       — Ты могла бы заполнить меня, но вместо этого, мы прочитали две книги и посмотрели восемь фильмов!       — Знаешь, когда-то ты говорила мне, что хочешь обычной жизни, хорошей работы, квартиру, чтобы было с кем посмотреть кино. Мы смотрим кино, Оксана, потому что это наше пограничное состояние, я хочу забыть, ты хочешь всё вспомнить, но если просто не думать об этом, а быть…        Я осторожно легла рядом, положила тяжёлую голову на подушку, оказалась очень близко к её лицу, к её большим, грустным глазам, к её дыханию, к её губам. Поцеловать её? Это не первое, что пришло мне на ум, но пришло. Я могла бы погладить её, обнять, договорить, но какой-то импульс толкнул меня вперёд, и мои губы ощутили мягкость её губ. Это был очень кроткий, сдержанный поцелуй, но в голове словно взорвались сотни фейерверков, воспоминания о нас, о том, как я уже целовала эти губы, как желала их! Что если, в её голове тоже что-то взорвётся? Я отстраняюсь, она поджимает губы, и преданно смотрит на меня.       — Я ведь не отталкиваю тебя, даю нам время, не тебе одной нужно восстановиться, то, что пережила я, то, что я помню… Не торопись, будь в этой пустоте, ищи себя, соизмеряй, изучай, открывай всё новое, пробуй на ощупь, словно ты в тёмной комнате. Всматривайся в мутные образы, словно ты в пустыне, иди к этим объектам. Понимаешь?       — Кажется, да. Я вижу чётко лишь тебя.       — Потому что я рядом.       — Оставайся рядом, пожалуйста.        Я поддалась её голосу, этому моменту, я хотела проявить нежность, моя ладонь оказалась на её бедре и поползла выше, под сорочку. Вилланель закусила нижнюю губу, лепестки её ноздрей встрепенулись, глаза прикрылись, ей приятно, и я сгораю от желания. И эта измена ничего не значит, она просто не разобралась, к кому испытывает желание, я была недоступна и она ошиблась, взяла то, что было легко взять. Мои пальцы подныривают под резинку белья на бедре, жар изнутри опаляет моё лицо, грудь начинает ныть, как же я хочу её.       — Так, девочки! Кто-то прячется тут от перевязки? — громкий голос напугал нас, заставил вынырнуть из момента болезненно резко, я отдернула руку, Вилланель распахнула глаза, — Отложим ваши нежности, подъём, — подмигивает медсестра, протягивая руку Вилланель.       — Сама справлюсь, — обозлённо, выговаривает она, поднимаясь.        Зайди она минутой позже, и я бы сгорела со стыда, но я ничего не успела, и медсестра ничего не увидела. Они уходят, и я забираюсь под одеяло, ложусь на живот, запустив руку в бельё, придавив своим весом. Первое прикосновение к себе, это то, что нужно: остро и болезненно, зубы вгрызаются в подушку. Тот день, когда мы позволили себе любить, мой самый счастливый день в жизни, лёгкая прохлада, пустая дорога, долгий поцелуй, нас переполняли эмоции, и Вилланель не выдержала. Оббежав машину, она прижала меня к ней, поцелуй становился всё смелее, мы попробовали делать это с языком. Её язык был точно таким же темпераментным, как Вилланель! Её ладонь, как я помню сейчас, была очень холодной, но соприкосновение с моим животом всё изменило. Мы даже одежду не снимали, так действия были смелее. Моя рука тоже оказалась в её штанах. Глупые улыбки, когда между нами возник новый этап интимности, она трогала меня нежно, её пальцы были виртуозны, их мягкость изучала меня тактильно. Я довожу себя сейчас, воспоминанием и ощущением её уязвимости на моих пальцах, она была моя, текла, стонала, целовала и задыхалась, как, в прочем, и я. Маленький стержень клитора стал для меня открытием, у меня не было подобного секса, я так боялась что-то не так сделать, что повторяла за Вилланель. Мы кончили тогда одновременно, и забрались в фургон, сейчас я кончила одна, со слезами на глазах. У меня почти отняли это, и кто! Нет, я не буду об этом думать! Я не буду в это лезть. Месть приведёт нас к гарантированной смерти.        Я проснулась вечером, от того, что кто-то смотрит на меня. Большие глаза Пэм делали это, не мигая.       — Извини. Не стала тебя будить.       — Сегодня какой-то особенный день визитов?       — Мне позвонил Юсуф и сказал, что ты на меня разозлилась.       — Так и есть.       — Прости? — глупо, спросила она, протянув мне плюшевого кролика.       — Никто не должен знать, Пэм!       — Он мне доказал, что на твоей стороне. У него даже есть видео из караоке.       — Черт, это какой-то компромат! Ладно, но только Юсуф. Больше никому!       — Обещаю. Мы с ним поедем завтра смотреть дом за городом. Есть пожелания?       — Горячая вода.       — Ты не сильно требовательная.       — Мне нужен ещё один телефон. Ты привезла мою одежду?       — Да, всё в сумке.       — Можешь найти что-нибудь для Вилланель? Яркое, дороже, чем моя одежда.       — Хочешь её порадовать?       — Немного. И, она по-прежнему не должна знать о тебе. Если она узнаёт, то всё из тебя вынет.       — Хорошо. Я тогда пойду, тебе нужно что-нибудь ещё?       — Милый кролик, спасибо. За всё спасибо, Пэм. Ты спасла нас не в первый раз.        После ужина я иду в палату Вилланель и боюсь увидеть кого-то постороннего в ней. Облегчение, когда я вижу её одну, с планшетом на коленях. Явно поставив что-то на паузу, она улыбнулась мне и похлопала по пустому месту рядом с собой. Я придерживала кролика за спиной, и показала его, когда легла.       — Мне?       — «Алиса спросила: Как долго это навсегда? Белый Кролик ответил: Иногда только одна секунда»       — Алиса в стране чудес… Помню, как мне читали её в детстве.       — Помнишь что-нибудь ещё?        Вилланель потрепала уши и стиснула его в своих руках.       — Думаю, я помню отца. Седой, высокий, с заразительным смехом. Он часто был рядом со мной.        Я сглотнула, подумав о Константине, она ведь о нём говорит, именно его образ в её голове.       — Может, это не отец, а кто-то такой же близкий тебе?       — Ты не видела со мной никого?       — Нет. Ты всегда была одна.        Ложь, такая горькая на вкус, а что если она вспомнит куда больше, чем я всё это покрою? У меня не так много карт и они не такой уж крупной масти, я могу проиграть в этой череде лжи.       — А ещё, я помню их. Твои волосы. Угольно-черная грива. Они были всегда, мне они нравились так же, как сейчас.        Обняв меня, Вилланель положила голову на моё плечо и прижала кролика к моей груди. Что если она помнит не мои волосы, а Анны?       — Может, у кого-то из твоих симпатий были такие же шикарные волосы?       — Нет, твои, я помню их запах. Я помню тебя чем-то глубинным, на уровне подсознания.       — Что ты испытываешь ко мне?       — Я совсем тебя не знаю. Ты не говоришь о себе ничего.       — Это скучная история, я скучная.       — Мне интересно послушать. И я не представляю, какую отговорку ты можешь придумать, чтобы не рассказать мне о себе.       — Я проделала долгий, опасный, высасывающий всю кровь и силы, путь. Мне было больно, очень больно, Оксана. Знаю, тебе трудно будет понять меня сейчас, но я не хочу оказаться в начале пути. Ещё раз, всё сначала, я не смогу, поверь.       — Это я причиняла тебе боль?       — Да.       — Ты ненавидела меня?       — Очень часто.       — Ты боялась меня?       — Не считай себя плохой.       — Боялась?       — Да.       — Вот как. Я спрашивала тебя о любви, не зная, какой была с тобой… Жестокой?       — Ты изменилась, ты исправилась. За день до того, как попасть сюда.       — Хм, всего день? Это мог быть обман.       — Нет, она не могла мне лгать тогда.       — Она?       — Ты.       — Подожди. Я и она, ты разделяешь нас? Ева?        Сжавшись от боли, Вилланель поднялась с моего плеча, я совершила ошибку. Я не знаю, как получилось, что я так сказала, это просто разговор! На её глазах слёзы, и я тяну к ней руки, чтобы взять к себе и успокоить, но она соскальзывает с койки и отходит.       — Иди к себе, Ева.       — Постой, я могу это объяснить.       — Неужели? Ты ничего не объясняешь мне! Ты возишься со мной только потому, что та, другая, была для тебя кем-то! Она, а не я! Ты приходишь, чтобы увидеть во мне её проблески. Так ведь?       — Я не откажусь от тебя. Это всё сложно, но мы справимся.       — Мне нужно остаться одной.       — Ты уверена?       — Иди, Ева!        Она была сейчас Вилланель, её глаза искрили, её желваки сжимались от злости на меня, я оставила её одну, и провела вечер в одиночестве.

***

       Дно лодки наполнялось кровью, её губы белели, мои руки вцепились в борт, от ветра в лицо можно было задохнуться. Город мерцал, я отлепила от себя мокрую одежду и увидела внутренности. Проснувшись с криком, я в поту закрыла рот рукой, медсестра подоспела с расспросами. Отличное начало дня.        Я решила не причинять нам больше боль, мне нужно уйти, одной, и оставить её. Вилланель выбиралась из кучи передряг и возвращалась ко мне, словно Феникс. Ещё прекраснее, ещё невероятнее, сильнее и упрямее. Выходит, сейчас я ей только мешаю, путаю. После перевязки интересуюсь своей выпиской, если я чувствую себя лучше, никаких преград нет — объяснила мне Эбигейл. Я пообещала подумать до завтра, и если мне лучше, дать согласие на выписку. К Вилланель я приближаться не хотела, изводила себя мыслями о ней, но не посмела вторгнуться в её новый мир. Но, как оказалось, это ненадолго.        Гнетущий вечер, нескончаемый гул коридора, тянущая боль, пасьянс на телефоне, желание держать в руке бокал вина… Вилланель открыла дверь, вся в слезах, мне не нужно было что-то знать, я просто подхватила её, когда она кинулась ко мне и разрыдалась. Её тело содрогалось, всхлипы, слезы, слюни, моя майка пропиталась, я гладила её волосы, покачивая, и прижимала её голову к своей ране, чтобы было больнее, чтобы я понимала и разделяла боль с ней. Когда всё стихло, я подумала, что она заснула, выбилась из сил и отключилась. Перестала покачивать её тело, она всхлипнула.       — Они водили меня в душ, — слабым, хриплым голосом, сказала она.       — Ты что, не хочешь быть чистой? — улыбнулась я, потирая мочку её уха, оно покраснело.       — Там было зеркало.       — О, детка, — тут же поняла суть проблемы я.       — Я безобразна!       — Ну что ты такое говоришь? Это не так!       — Так! Моё тело в шрамах! А волосы! Они сбрили целый кусок!       — Волосы отрастут, — попыталась вновь успокоить я.       — Понятно, почему ты так ко мне относишься, я безобразна! — повторила она.       — Как я к тебе отношусь? Эй, послушай меня, ты могла быть разной внутри, сотни версий тебя одной, но твоя внешность, ты ангел, ты такая красивая, что мне всегда было не по себе быть рядом с тобой. Посмотри на меня, — попросила я, и Вилланель подняла голову, — Ты очаровательное создание, признаюсь, я всегда сходила с ума по твоим глазам, губам, рукам! Твоё тело даже со шрамами идеально. Я буду любить эти шрамы, обещаю.       — Кто сделал это с нами? Что им было нужно от нас? Деньги?       — Я не знаю.       — Ты знаешь!       — Оксана. Пожалуйста, тише, тебе нужно успокоиться, голова будет болеть. Давай, ты полежишь у меня. Давай, — настояла я, укладывая её.       — Откуда другие шрамы? На спине, и здесь? — она ткнула в шрам оставленный мною.       — Я не думала, что будет так сложно справляться с потоками твоих вопросов. Это сделала с тобой я.        Признание оказалось легче последствий, Вилланель схватила себя за голову и снова заплакала.       — Почему я не помню этого! — крикнула со злостью она, ударив себя по голове, — Почему!        Я перехватила её руки за запястья и мягко прижала к подушке.       — Не делай так, ты и мне причиняешь боль. Хватит, Оксана.        Я склонилась и прижалась к губам. Их сладость, жар момента, она с силой отвечает на мой поцелуй. Это продолжалось долго, я не могла остановить себя, словно, тот день сняли с паузы и он продолжился. Нас только двое, и я по-прежнему держу её руки, сжимаю крепче, Вилланель бы это понравилось. Её стон, мои глаза жжёт от слез, я срываюсь с её губ, чтобы поцеловать в шею, чтобы расцеловать ключицы, чтобы быть аккуратной, но такой неловкой, что стыдно.       — Подожди, я сейчас.        Пытаясь мысленно унять боль от раны в себе, я дохожу до двери, выглядываю и сообщаю медсестре, что лягу сегодня раньше, болит голова, но таблеток не нужно, она кивает, я плотно закрываю дверь и выключаю свет.       — Я останусь у тебя?       — Пока тебя не потеряют и не начнут искать. Начнут, конечно, отсюда.        Забираюсь на койку, опускаюсь рядом, ещё один неловкий поцелуй в темноте.       — Ты мне разрешаешь?       — Разрешаю. А что?       — Прикасаться к тебе, — поясняю я, поглаживая её ногу.       — Да, это разрешаю.       — Ты хочешь, чтобы я сделала тебе приятно?       — Черт, Ева, конечно, хочу!       — Тише, тихо, нас услышат. И никаких стонов тут, поняла?       — Я буду стараться.       — Как тебе эти хлопковые трусишки? Скажу тебе один факт, ты бы никогда такие не надела.       — Что? Но они же комфортные! — я услышала тихий смех, боже, как я хотела его слышать!       — Ты была вся такая на моде, каждая деталь люкс, ароматы, одежда, украшения, а я серая мышь рядом с тобой, абсолютно всегда, чтобы ты не надела. Это одежда подстраивалась под тебя, а не ты под неё.       — Воу, я бы себе такой понравилась.       — Ты без проблем можешь вернуть себе это, и ты идеальна, Оксана.        На этих словах, я оттянула в сторону полоску белья и положила три пальца на самое влажное место.       — Ты говорила это, чтобы забраться ко мне в модные трусишки?       — О, замолчи! — посмеялась я, — Сосредоточься, мне нужна твоя помощь.       — Ммм, — тихо, застонала она, — В чём?       — Я не умею ничего. Мы занимались сексом лишь раз.       — Раз? Один раз? Какой же я была мудачкой!       — Ну, я не особо подпускала тебя.       — Тогда, мудачкой была ты!       — Обе, хорошо?        Вилланель только застонала в ответ, ведь я начала медленно двигаться, растирая сок по аккуратным лепесткам её половых губ. Я даже не видела их, в прошлый раз всё было так же тактильно.       — Тогда, с кем у тебя был секс? Мужчины?       — Да. И скажу тебе ещё один факт, ни один меня не обидел, они надёжные, управляемые. У меня был муж, и я развелась с ним.       — Из-за чего? Черт, выдавать такую информацию проникая в меня, это нечестно!       — Брак распался из-за тебя.       — Меня? Потрясающе, значит, меня ты любила больше, чем его?       — Там всё немного иначе было, почему бы нам не помолчать?        Нежные движения двух пальцев в глубине её лона, и она течёт, она жаркая, тесная, пульсирующая, я целую её в шею, создаю ещё одно влажное место, вожу по нему языком. Вилланель стонет громче.       — Тсс, я буду наказывать тебя!        По моему телу расходится сладкая судорога от её тихого стона, она сжимает в себе мои пальцы, я, надавливая большим пальцем на бугорок её клитора, начинаю водить круговыми движениями, Вилланель сгибает ноги в коленях. Теперь мне удобнее в неё проникать.       — Эти волны наслаждения, — стонет она, — Расслабления. Это блаженство, Ева, не останавливайся.       — Не остановлюсь.       — Глубже.       — Хорошо.       — Жёстче.       — Ты хочешь кончить?       — Умм.       — Нет, скажи словами. Скажи, что хочешь кончить, — настояла я, усиливая толчки.        Я хочу подарить ей ощущение свободного полёта, неги, я хочу быть лучше той, что опередила меня. Чужие губы не должны быть лучше меня. Я провернула пальцы, от чего Вилланель взвизгнула, а я нависла над ней и прижалась к губам. Это был не поцелуй, мне хотелось попробовать её язык, пососать его, наполняя её изнутри своими пальцами. Я почти подвела её к краю, держала над обрывом, она вырвалась из поцелуя, я тут же зажала её рот рукой и сделала серию глубоких быстрых толчков, раздвигая пульсирующие стенки пальцами. Она мягко укусила меня за ладонь.       — Слушаю, — издеваясь, сказала я, приподняв ладонь и остановив движения.        Вынув из неё пальцы, я оказалась в горячей лужице сока, втирая её, я надавливаю на вход, но не погружаюсь.       — Хочу кончить. Сделай это со мной!        Я вознаграждаю её своими пальцами в глубине, вновь моя ладонь прижата к её губам и она хнычет в неё. Забыв обо всём, мы отдаемся этому моменту, и она дрожит, зажимает мои пальцы внутри себя и мою руку коленями.       — Осторожней, детка, — шепчу я, мягко прижимая её к койке.        Оргазм такой долгий, и если продолжать двигать пальцами она ещё на его волнах. Наш прошлый раз тоже мог похвастаться продолжительностью. Я отпускала себя, всю боль запертую годами во мне, а она двигалась во мне расчетливыми толчками, со сноровкой профессионала, чувствовался её опыт, её знание меня, я только повторяла за ней, а сейчас, главная роль только у меня, и мне решать, когда это закончится. Жалею и останавливаюсь, делаю безумную вещь, но когда она отвечает согласием, моё лицо вспыхивает стыдом, а её губы обсасывают мои пальцы, что только что ютились в ней.       — Ты пробовала меня? — слабым голосом, спрашивает она.       — Я? Эмм, нет, мы такого не делали.       — Ты хочешь?       — Тебя отлично попробовала Эбигейл, прямо языком.       — Всё ещё ревнуешь.       — Не повторяй такого, пока всё сложно между нами, не усложняй сильнее, хорошо?       — Хочешь, чтобы я принадлежала тебе?       — Только мне можно тебя пробовать, — наконец-то осмелилась сказать я, и пальцы вновь оказалась между её ног.        Новое прикосновение прошлось дрожью по её телу, я провела по влаге подушечками двух пальцев, словно трогая мёд в баночке, и тут же направила пальцы в рот. Это новый уровень связи, это взрывает мозг, это высшая степень интимности, теперь я познала это, и мне не терпится продолжить изучение.       — Я хочу сделать, как она.       — Моё тело сейчас эпицентр всевозможной боли, Ева. Это было горячо, сладко, но последствия напряжения тела ужасны, дай мне отдохнуть.       — Прости! Прости, я не подумала об этом. Детка, тебе вообще нельзя сейчас заниматься сексом. О чем я думала?       — Ева, всё в порядке, я хотела этого. И я очень хочу тебя.       — Лежи и не двигайся.        Это был удивительный час, её горячее тело было в моих объятиях, пока дверь не приоткрылась.       — Ева? Оксана у тебя?       — Да, — обречённо, созналась я.       — Бегом в свою палату под капельницу и спать! — настояла тоном медсестра.       — Не хочу уходить от тебя.       — Только на ночь, я приду к тебе завтракать, хорошо?       — Спокойной ночи, — шепчет она и целует меня на прощание.        На утреннем обходе Эбигейл говорит о том, что все мои анализы достаточно хорошие, меня можно выписать, если я сама ни на что не жалуюсь. Решение остаётся за мной. Вилланель так не везёт, она зла, когда делегация врачей выходит из её палаты. Я захожу после них, приземляюсь рядом, потирая её плечо. Но она высвобождает его, с трудом поднимается и подходит к окну.       — Не так быстро, главное, есть улучшения, — успокаиваю я, — Позавтракаем?       — Нет, не хочу. Что с анализами у тебя?       — Всё хорошо, я могу выписаться.       — И?       — Я попросила подготовить бумаги.       — Ты бросаешь меня?       — Что? Нет, я буду навещать тебя.       — Нет! — крикнула она, — Ты не будешь! Ты хочешь сбежать!       — Тише, ты чего?       — Я не нужна тебе, самое время сбежать! К тому, кто дарит тебе цветы и плюшевую хрень!       — Оксана, — попыталась, вразумить я голосом, медленно поднимаясь.       — Не подходи ко мне! Лучше бы я умерла!        Дверь в палату открылась, это была взволнованная криками медсестра, она тут же спросила, что здесь происходит, и я готова была успокоить её, но в руке Вилланель блеснул скальпель.       — О мой бог! Где ты это взяла? Это ошибка, убери его, у нас будут проблемы.       — Не подходите ко мне! Вы обе, стойте там, где стоите!       — Оксана, послушай меня, так ты навредишь только себе, — подала голос медсестра.       — Я не хочу здесь быть.       — Оксана, прошу тебя, — вытянув руку перед собой, я сделала шаг к ней, а медсестра нажала тревожную кнопку у себя в кармане, — Это плохо закончится. Дай мне скальпель.        Вилланель перевела взгляд на свою руку, она даже не отдавала себе отчёт в том, что держит лезвие над запястьем. Я холодна от страха за неё, это не смертельно и тут с этим помогут, но само действие. Она ждёт, что я останусь здесь с ней? Но, я не могу, они не будут меня держать тут, если на это нет медицинских показаний. Кому сейчас вскрывать вены, так это мне! Я протягиваю руку, прошу жестом, чтобы она отдала. На пол падает капля крови, Вилланель проводит пальцами под носом, пугается сама, и в этот момент в кабинет врываются два санитара. Я выхватываю скальпель, и прошу помочь ей.       — Ей плохо, у неё кровь!        Медсестра хватает меня и отводит в сторону, когда они скручивают её, что-то вкалывают и осматривают.       — Отнесите её в процедурную. Ева, побудь здесь.       — Что с ней?       — Мы всё проверим. Иди в свою палату, жди.        Я трясусь, проходят часы, прежде чем в мою палату заходит медсестра.       — Что с ней?       — Она уже у себя. Черепно-мозговое давление. Ничего страшного. Хочешь к ней?       — Да! Конечно.       — Только, пару правил…        Вилланель всегда умела устроить катастрофу на ровном месте. Меня подташнивает от всего волнения, от мыслей, от самой себя. В её палате тихо, сама она лежит, и её руки привязаны к поднятым бортам койки. Я могла бы начать с грубости, чего ты добилась всем этим? Но, она вызывает лишь жалость, а мне безумно стыдно. Ей трудно, она одна, терпит боль, борется с пустотой, и в этот момент я решила её бросить, когда она, возможно, только начала рассчитывать на меня.       — Прости.       — Ты хотела уйти. Иди.       — Не так. Пока ты здесь, я бы нашла для нас дом, я не думала бросать тебя, поверь, после всего пережитого вместе…       — Мы преступники?       — Что?       — В нас стреляли. Полиция сказала тебе, что из снайперской винтовки? Больница передала им пули, они отправили на экспертизу. Кто грабит с таким оружием? Если тебе нужно сбежать, если тебе нужно бросить меня, чтобы быть в безопасности, вали, но ты могла бы сказать мне правду.       — Думаешь, мне не больно оставлять тебя?       — Вот давай не будем о боли. Я привязана к грёбаной койке!       — Ты бы правда навредила себе?       — Я хочу умереть.       — Пожалуйста, не говори об этом никому, я не смогу тебя вытащить отсюда!       — Может, мне самое место в психушке!       — Всё, прекращай это!       — Развяжи меня.       — Что? Нет! Ты вновь что-нибудь натворишь!       — У меня кровь носом пошла, я ни на что не способна.       — Давай договоримся, я останусь ещё на пару дней, скажу, что рана всё ещё сильно болит. Мы побудем вместе, ты успокоишься, придумаем план. Хочешь план? У нас никогда не было планов. Мы слишком спонтанные. Ты появлялась в моей жизни каждый раз неожиданно и всё переворачивала, вокруг, во мне. Чёрт, как же я напугалась за тебя. Моё сердце когда-нибудь не выдержит.       — Развяжи меня.       — Полежи так, мне нравится. К тому же, мне запретили тебя развязывать, у них есть протокол на такой случай. Пациент хотел навредить себе, с тебя теперь глаз не сведут.       — Я психопатка?       — Ты просила не называть тебя так.       — Почему?       — Ну, ты можешь на это обидеться.       — Я хотела видеть свою кровь, Ева. А ещё сильнее, чужую. Я думала о том, как скальпель рассечёт горло этой толстухи.       — Замолчи, — потребовала я, накрыв её рот рукой, — Не смей думать о таком! Ты другая, ты не должна хотеть вредить кому-то. Подавляй в себе желание, бери под контроль эти импульсы. Если ты хочешь остаться со мной, то держи своего монстра при себе!        Убрав руку, я сама не поверила в то, что смогла сказать это ей.       — Раньше я слушалась тебя?       — Да, — конечно, нет, но для неё пусть звучит, — Да, я держала тебя под контролем. Я знаю, что тебе нужно, и я дам это тебе, если ты потерпишь нахождение здесь.       — Это пытка, — тихо, сказала она, пытаясь поменять положение тела, но руки не позволили, и она заныла, сдвинув брови к переносице.        Я дотрагиваюсь до её лица, всё ещё не верю, что могу так просто делать это. Могу пройтись пальцами по её напряжённой шее, и чуть тронуть верхушку груди, провести пальцами по кромке майки, у неё приподнимается грудь. Что если, я накину на неё одеяло, и отвлеку? Нависнув над ней, я пробую поцеловать её в губы, и она не против, даже отвечает и тянется за моими губами, когда я прерываюсь.       — Я хочу тебя, Ева.       — Знаю, но почему я должна дать это тебе, если ты так плохо поступаешь?       — Я не контролировала себя в тот момент. Это была словно не я.        Конечно, это была Вилланель. Оксана ещё не знает, кем является. Первое знакомство прошло ужасно.       — Могу сделать тебе приятно, если кровь носом не пойдёт.       — Я обещаю, не пойдёт.       — Это не шутка.       — Мне сменили препараты. Пожалуйста, Ева, сделай что-нибудь со мной.       — Давай посмотрим, как плотно на тебя сидят штаны? Спрячем тебя под одеяло. Да тут всё на шнуровке.       — Развяжи!        Я бы этого не сделала, не будь моё желание прикоснуться к ней таким назойливым. Что-то во мне буквально вынуждает играть в эту игру. Это зудит под кожей, это зреет в голове, это стучит в сердце, в висках, между ног.       — Фак, ты чертовски горячая, — комментирую я.       — Я возбудилась, как только ты вошла в палату.       — Да, ты устроила беспорядок, — заметила я, надавливая на ткань, пропитывая её.        Жёсткое трение изводит её, я не думала, что она кончит так быстро, но это случилось.       — Развяжи меня.       — Нет, я уже говорила.       — Мне больно лежать на спине, ты знаешь об этом.       — И как я это им объясню?       — Развяжи и привяжи по-другому.        Они так туго затянули, что я злюсь на них, освободив её руки, я жестом призываю её повернуться, но она, хватает меня.       — Ложись, Ева.       — Мы не так договаривались.       — Полежи со мной.        Откуда в ней столько силы? Она причиняет мне боль, сжимая руку, принуждая лечь рядом.       — Мне больно, пусти.       — Отпущу, когда ляжешь.        Я забираюсь под одеяло, она двигается, и я ложусь к ней спиной, не хочу обострять ситуацию, подчиняюсь. Но, страх уходит, когда она просто прижимается ко мне, целует в шею и поглаживает место на руке, где сжимала.       — Не дам связать себя вновь.       — Могла бы сказать. Я понимаю.       — Ты им не помешала.       — Я не осуждаю их действия, ты нас всех напугала.       — Останься со мной этой ночью. Нам будет хорошо вместе, только сон. Я хочу спать спокойно, хочу ощущать тепло твоего тела, хочу чувствовать твоё дыхание.       — Хорошо, останусь.       — Правда?       — Если нам не помешают. Думаешь, я не хочу всего того, чего хочешь ты? Свободы, нормальной еды, и быть с тобой каждую минуту?       — Ты любишь меня?       — Я боюсь этого вопроса.       — Я уже спрашивала?       — Ты признавалась.       — А что ты?       — Не поверила. Это было что угодно, но не любовь.       — А в тот день, о котором ты говоришь, мы любили?       — Ты совершенствуешь навык допроса?       — Из тебя не так легко что-то вынуть.       — Да, в тот день мы обе любили, забыв обо всём.       — Что же мы с тобой натворили, Ева, — обречённо, выдохнула она в мой затылок.        Я промолчала. Медсестра зашла чуть позже и отругала меня в первую очередь, за то, что я отвязала, но я взяла всю ответственность на себя, и мы обе настояли, что проведём ночь вместе. Она была явно уставшей от долгой смены и махнула на нас рукой, выключив свет в палате.       — Маленькая победа, — пискнула Вилланель от радости, — Ты моя на всю ночь!       — Ночь сна. Мне даже интересно, возле тебя, кошмары осмелятся лезть в мою голову?       — Я их спугну.        После этих слов, я стала такой маленькой в её руках. Я почувствовала силу Вилланель, ей было всё по плечу, любая угроза. Кроме… Каролин, надеюсь, она упивается сейчас своим триумфом, убрать членов двенадцать, их лучшего киллера, и ту, что вечно мешалась под ногами… Нет, я не должна даже мысль допускать об этом, их игра, в ней невозможно оставаться победителем долго. Кто-то сейчас уже замышляет что-то против неё. Но не я, нет, я буду держаться за Вилланель, она за меня, и мы не допустим новой схватки.       — Как же ты тяжело думаешь, я чувствую всё эти процессы в тебе.       — Я закончила.