Боевое крещение Нанао Исе

      Стояла глубокая ночь, когда раздалась тревога. В это время на улицах Сейрейтея из всех синигами были лишь патрульные команды. Даже самые разгульные личности сократили свою ежевечернюю деятельность в последние недели.       Шунсуй получил не только служебную записку с рекомендациями «сосредоточить деятельность отряда на тренировках и подготовке к предстоящей войне, а также сократить ночные развлечения, способствующие снижению боевой готовности», но и персональное напоминание от старика Ямы, что они могут отправиться в битву со дня на день и что Шунсую лучше бы не валяться в отключке в одном из руконгайских баров, когда выйдет приказ о мобилизации.       Поэтому вместо этого он пил дома.       Нанао наверняка рассердится на него, если узнает.       Но ведь она уже была рассержена на него… Возможно, не совсем рассержена. Расстроена? Разочарована? Она избегала его после того памятного утреннего разговора. И Шунсуй позволял ей это делать. Поэтому он покидал кабинет и уходил в Тринадцатый отряд в гости к Укитаке. Исходя из прошлого опыта общения с ней, он знал, что лучшим выходом было оставить ее разбираться со своими эмоциями самостоятельно. Затем она вернет их былые отношения, как обычно возвращаясь к деловому тону и отдаляясь от него в личном плане.       Очень редко Нанао позволяла чему-либо меняться в их отношениях. Шунсуй хватался за любую возможность, которая позволяла ему быть ближе к ней, при этом не заставляя ее паниковать. Это было изящным танцем, но он справлялся с ним хорошо. Как правило. Сегодня он надавил на нее слишком сильно, поведав, насколько она для него важна.       Даже если Шунсуй немного переборщил, сказав ей это, он ведь отправится на войну через несколько дней, а она выглядела такой уязвимой и нуждалась в его поддержке. Он невесело улыбнулся и поднял пиалу с саке, салютуя одинокой луне. Поддержал. Теперь она не будет с ним говорить целую неделю, а то и дольше.       Адская бабочка мелькнула на фоне луны, затем описала круг у его пиалы в поисках пальца, чтобы приземлиться. Он знал, о чем сообщение, прежде чем услышал его:       «Капитанам, лейтенантам и назначенным офицерам приготовиться к отправке в фальшивую Каракуру».       Шунсуй допил оставшееся в пиале саке и заткнул бутыль себе за пояс. Окинув взглядом луну напоследок, он позволил себе минуту сожалений о том, что не увидит Нанао до того, как все закончится. И ушел в сюнпо. Лишь трава всколыхнулась там, где он только что стоял.       Нанао безучастно смотрела в потолок. Она устала, но сон не шел. Она слышала голос капитана Кёраку в своей голове, снова и снова… «Ты мне очень дорога, Нанао».       Он был серьезен, Нанао в этом не сомневалась. Всякий раз, когда она прокручивала его слова у себя в голове, то слышала в них неподдельную искренность. Мужчина был открыт и нежен, его рука была теплой и крепко сжимала ее ладонь.       «Ты мне очень дорога, Нанао». Это было правдой, и только потому что он имел в виду то, что сказал, она испугалась и убежала. Нанао вздрогнула при воспоминании о том, что обронила про него и других женщин, и о том, каким огорченным он выглядел после этого. Было неправильным с ее стороны говорить подобное, когда он был таким искренним.       «Ты мне очень дорога, Нанао». Дорога, но в каком смысле? Незадолго до этих слов капитан Кёраку хвалил ее как лейтенанта. Он имел в виду, что она важна ему в отношении работы? Нанао знала, что это правда, но не очень-то верила, что он думал о ней в профессиональном смысле в тот момент.       «Ты мне очень дорога, Нанао». Но если он говорил о ее личности, то в каком плане она была ему дорога? Думал ли он о ней как о милой малышке Нанао, о чем она время от времени беспокоилась? Она была намного младше своего капитана, а он был чересчур заботливым и постоянно защищал ее от чего только можно. Возможно, все именно так.       Если капитан Кёраку рассматривал себя в качестве ее отца, то он крайне паршиво справлялся со своей задачей. Даже после исчезновения Лизы Ядомару, когда Нанао действительно была ребенком, он никогда не вел себя с ней как отец. Конечно, он был чутким и внимательным, осторожно сообщая ей о том, что лейтенант Ядомару больше не вернется. Он позволил ей оставаться рядом в течение нескольких часов и перелистывать книгу, которую она читала вместе со своей исчезнувшей наставницей, пока сам медленно опустошал бутылку саке.       После того как Нанао наконец смирилась с известиями, ее глаза наполнились слезами. Она поблагодарила его официальным тоном за правду. Капитан Кёраку при этом выглядел обеспокоенным и двинулся, чтобы обнять ее, но она отступила, снова поблагодарила его и убежала к себе домой.       Даже тогда Нанао было сложно выражать эмоции. Она почувствовала несказанное облегчение, когда капитан Кёраку не стал спихивать ее на какую-либо женщину в отряде, чтобы та нянчилась с ней. Казалось даже, что он обращал на нее особое внимание, только если она показывала непревзойденные результаты в кидо или боевых искусствах. Его нелепая цветистая похвала только раздражала и смущала ее, но таков капитан Кёраку, и с этим ничего не поделать.       Когда она стала старше и уже проработала какое-то время офицером, то поняла, что он, должно быть, что-то подтасовывал в расписании дежурств, и в результате ей всегда доставалось патрулирование спокойных районов и всегда с опытными офицерами в группе. Это ее беспокоило, но не особо, так как он точно так же обращался со всеми остальными женщинами в своем отряде после исчезновения Лизы Ядомару. Он перегибал палку, но для него это было нормально.       Если он рассматривал себя в качестве ее отца, то он немного промазал с этим, эдак на пару-тройку километров.       Это вовсе не значит, что он был бы плохим отцом для своих детей. Скорее всего, из него получится любящий, заботливый и внимательный родитель. После стольких прожитых лет любое новшество в его жизни приковывало его интерес крепко и надолго. Особенно, если он сам приложил к этому руку… Он так гордился своими потугами в поэзии и написанием целой серии романов, даже если никто этого не читал.       И конечно же, своим детям он будет разрешать абсолютно все, так что призвать их к дисциплине и порядку будет непосильной задачей. Нужно будет разработать четкий график, чтобы…       — Стоп. Я не думала об этом. Это результат размышлений на тему отцовства и моей естественной тяги к порядку. Не более.       Нанао начала думать об океанских глубинах, о зимней вьюге, о ледоколе на горных реках — обо всем, что заставило бы умерить этот пугающий жар, разлившийся у нее на щеках и в сердце. Никто не знал, о чем она подумала. Ее мысли были тайными и находились в укромном месте. Она глубоко вдохнула и выдохнула.       «Ты мне очень дорога, Нанао». Тогда как женщина. Но ведь было так много женщин до нее. Чем она была лучше кого-либо из легионов ее предшественниц? И даже если бы их не было в таком количестве, что она будет делать, когда случится неизбежное и он потеряет к ней интерес? Наблюдать, как женщины вновь ходят к нему табунами, будет выше ее сил.       Время от времени Нанао позволяла себе поверить в искренность его таких частых признаний в любви. Но даже если он любит ее сейчас, это вовсе не значит, что он будет любить ее впредь. Нанао не могла пойти на риск и претворить свою хрупкую сокровенную мечту в жизнь, только чтобы впоследствии та оказалась растоптанной его равнодушием.       — Все это бессмысленно, — прошептала она. Нанао откинула одеяло и прошла на цыпочках к двери, которая вела в сад, находящийся между апартаментами лейтенанта и капитана. Но сейчас капитана Кёраку не было тут. Он лишь изредка здесь ночевал: у него был собственный дом в Сейрейтее.       Она взглянула на небо: луна была полной и яркой. Нанао была уверена, что капитан Кёраку сейчас сидел при лунном свете на своей веранде, с сакадзуки в одной руке и листом с недописанной поэмой в другой. Ей остро захотелось пойти сейчас к нему и разобраться в их отношениях, но он, скорее всего, в романтичном расположении духа под действием луны и саке, а у нее в данный момент не было никакого желания терпеть его подтрунивания. Но что еще хуже, мужчина мог по-прежнему пребывать в серьезном настроении. Когда он смотрел на нее в такие моменты, то слишком многое замечал, и Нанао чувствовала себя некомфортно, понимая это.       Нет, завтра она расставит все на свои места, и их отношения снова будут легкими и непринужденными. Завтра она…       Адская бабочка пересекла лунный силуэт и спустилась к ней. Нанао выслушала сообщение, а затем бросилась в свои апартаменты в поисках формы синигами. Не будет никакого завтра.       Когда Шунсуй прибыл к Сенкаймону, Укитаке уже стоял там. Несколько лейтенантов сгрудились в стороне, Сой Фон одиноко стояла, скрестив руки и поджав губы, явно готовая укусить любого осмелившегося к ней приблизиться.       Шунсуй неспешно подошел к своему старому другу. Укитаке вопросительно выгнул бровь при виде емкости, заткнутой за его пояс.       — Не думал, что это случится сегодня. — Шунсуй похлопал по бутыли. — Но взять саке с собой показалось мне отличной идеей. Думается мне, нам оно понадобится до того, как все закончится.       — Возможно, ты прав.       Они вместе наблюдали за вновь прибывающими капитанами и лейтенантами, у всех было подавленное настроение. Даже ребята из Одиннадцатого вели себя тише обычного.       — Ты поговорил с Исе-сан?       — Нет, — вздохнул он. — Я дал ей время подумать.       Укитаке сочувственно на него взглянул.       — По крайней мере, она не пойдет вместе с нами сражаться.       — И то правда.       Толпа расступилась, давая дорогу Яма-джи и лейтенанту Сасакибе: первый что-то говорил, а второй делал пометки у себя в маленьком блокноте.       — Совсем скоро… — Шунсуй почувствовал смирение с судьбой, которое всегда его посещало перед серьезной битвой: если нужно победить врага, он обязательно это сделает. Неважно, чего это будет ему стоить, он защитит Общество Душ, его отряд, его друзей и его…       Внезапно она оказалась тут, запыхавшаяся и слегка растрепанная.       — Нанао-тян?       — Капитан, я хотела поговорить с вами до того, как вы уйдете, — сказала она, разглаживая на себе форму.       — Прошу меня извинить. Я отойду переговорить с капитаном Сой Фон ненадолго.       Укитаке кивнул Нанао и ретировался в направлении Сой Фон, которая выглядела такой же неприступной, как и пару минут назад. Чуть позже Шунсуй обязательно поблагодарит друга за его тактичность и самопожертвование. Но сейчас он был наедине с его Нанао, а она, кажется, нервничала и имела виноватый вид.       — Милая Нанао-тян, ты пришла признаться мне в любви до того, как я уйду? — Он наклонился к ней ближе, строя идиотскую мину для поцелуя.       — Конечно же нет, — ответила она, нахмурившись. Однако его лицо отвернула нежно, легким касанием руки. Нанао бросила взгляд в сторону членов Отряда демонического искусства, открывающих Врата Миров.       Он легонько поцеловал ее ладонь и приложил к своей щеке. Она отдернула руку и оглянулась на собирающихся офицеров.       — Я скоро вернусь, Нанао-тян.       Ее брови были нахмурены, но в глазах отражалось беспокойство.       — Хорошо бы. Я приберегу для вас стопку документов.       — Как подло, Нанао-тян. Я ведь никогда не смогу покинуть мою прелестную Нанао-тян надолго, — протянул он нараспев. Шунсуй нежно провел рукой по ее плечу, удивленный тем, что она не остановила его веером еще до того, как он прикоснулся к ней. Должно быть, она действительно сильно за него беспокоится. — Все будет хорошо, сердце мое, — произнес он тихим серьезным тоном так, чтобы никто, кроме нее, не услышал.       И все же ему досталось веером по руке.       — Не называйте меня так, — сказала Нанао, но укор получился каким-то безликим. Она потеребила края своего оби, а затем вытащила что-то маленькое из рукава, быстро прикрыв таинственный предмет ладошкой до того, как Шунсуй смог его разглядеть. — Вот, это для вас. — Она протянула руки, отвернув лицо в сторону.       Он раскрыл ее ладони — на свет явилась маленькая шкатулка, отделанная шелком с орнаментом из вышитых лепестков сакуры.       — Нанао-тян? Ты сделала это специально для меня?       Она кивнула, все еще не отрывая взгляда от Врат.       — Для ваших любимых заколок или для других небольших вещиц.       — Твой подарок чудесен. Спасибо, Нанао-тян.       Ему было известно, что Нанао увлекается традиционной вышивкой, но она не любила показывать кому-либо результаты своих трудов, и раньше ему никогда не удавалось рассмотреть что-либо из ее творений так близко. Никогда она еще не делала ему столь личных подарков.       — Если вы на нее что-нибудь прольете, она испортится, — произнесла Нанао, кинув взгляд на бутыль у него под боком.       — Я буду беречь ее как зеницу ока, милая.       Он повертел шкатулочку у себя в руках, восторженно отмечая про себя, с каким тщанием она изобразила лепестки. Шунсуй захотел взглянуть на подарок при свете дня, чтобы лучше рассмотреть цветовые переливы.       Она вновь кивнула и, наконец, взглянула ему в глаза.       — Капитан, я…       Старик Яма прервал ее глухим стуком трости о землю и встал рядом с Шунсуем.       — Мы выдвигаемся сейчас. Оставляю Готей 13 в ваших руках, лейтенант Исе. Следуйте приказам.       Нанао тяжело сглотнула.       — Да, командующий, — кивнула она.       Сасакибе уже вел других офицеров сквозь Разделитель Миров. Яма-джи двинулся к Вратам.       — Идем, Шунсуй.       — Поговорим, когда я вернусь, Нанао-тян.       Он долго смотрел ей в глаза, пытаясь без слов сказать то, чего она не желала слышать.       — Будьте осторожны, — все, что она ему ответила, но ее глаза сказали намного больше.       Шунсуй отвернулся и прошел через Сенкаймон, оставляя Нанао одну в лунном свете беспокойной ночи.