Боевое крещение Нанао Исе

      Шунсуй пил саке. Он не был пьян — не настолько, насколько хотел быть после выворачивающего душу признания Нанао. Он не станет напиваться, пока Нанао гостит у него: вдруг она захочет вернуться и продолжить разговор, или ей что-нибудь понадобится, или она вспомнит посреди ночи, что забыла пролечить его с помощью кидо и решит тут же исправить этот досадный промах. Последнее было вполне вероятно: никто не относился к долгу и обязанностям ответственнее, чем Нанао.       И не было в ней ни капли злости во время их разговора. Шунсую было бы легче переубедить ее, если бы Нанао хоть чуточку злилась. Но вместо этого она полоснула его сердце глубокой печалью, и сожалением, и этим ее холодно-отстраненным поведением, к которому, как он знал, Нанао обычно прибегала, когда действительно была близка к тому, чтобы переступить границы, которые не хотела пересекать.       Он вспомнил первый раз, когда увидел подобное ее поведение, и как это заинтриговало его в то время.       Спустя два месяца после того, как Нанао стала лейтенантом…       Шунсуй поерзал в рабочем кресле, пытаясь устроиться поудобнее, чтобы немного вздремнуть. Он хотел быть рядом со своим новым лейтенантом, если вдруг понадобится ей, хоть понемногу, но каждый день. Поэтому свой дневной «тихий час» он перенес в их кабинет. Но на полу было не особенно удобно спать, а его кресло вообще не способствовало здоровому сну. Возможно, Шунсуй сможет убедить своего нового очаровательного лейтенанта заказать немного новой мебели в офис. Малышка Нанао-тян очень хорошо ладила с цифрами: она сможет найти лазейку, чтобы впихнуть расходы на кушетку в их квартальный бюджетный план.       Она сидела за своим столом, но Шунсуй кожей чувствовал на себе ее пронзительный взгляд. Он мог с легкостью представить ее сейчас: недобрый прищур иссиня-фиолетовых глаз, едва заметная хмурая складка, залегшая между бровей, плотно сжатые челюсти, плотно сжатые губки. Ему было любопытно, решится ли она сегодня приблизиться к нему с вопросом, который ее, по-видимому, серьезно волновал, или снова промолчит и попробует разобраться со всем сама.       Нанао с самого детства была замкнутой и сдержанной, и эта ее черта только усилилась, когда она повзрослела. Он назначил ее своим лейтенантом почти сразу же, как она была готова пройти соответствующий экзамен. После Лизы лейтенанты в Восьмом отряде задерживались на своей должности чуть дольше, чем кувшины с ликером во время внутриотрядной вечеринки: они так же быстро «кончались», и в конце с ними «плохо» обходились. Последнего он выгнал взашей, когда обнаружил, что тот скидывает свою работу на Нанао, а потом готовенькое приписывает к собственным заслугам.       После этого Шунсуй не видел ни одной причины, почему бы ему просто не отдать эту должность Нанао, тем более она уже замечательно справлялась с необходимой работой и, вероятно, выполняла ее уже не только при последнем лейтенанте.       Поначалу Нанао отказалась от продвижения: она ведь была всего лишь девятым офицером и еще недостаточно взрослой, выглядела как подросток, несмотря на очки и строгую прическу, придававшие ей больше серьезности.       Но со временем Шунсуй убедил ее и был бесконечно этим доволен. Тренировки проходили по расписаниям, меню в столовой стало лучше и разнообразнее, в казармах стало чище, крыши наконец лишились своих ставших родными дыр и, ко всему прочему, старик Яма перестал жаловаться на плохое качество и скудное количество присылаемых ему отчетов по работе Восьмого. Нанао в качестве лейтенанта стала благодатью для его отряда.       И все же в подобные моменты, когда он чувствовал ее взгляд, прожигающий в нем дыры, Шунсуй задавался вопросом, была ли она счастлива на этой должности так же, как он был счастлив иметь ее своим лейтенантом. Он приоткрыл один глаз, заслышав скрип отодвигаемого стула и ее быстрые шаги, пересекающие комнату.       В самом деле, в офисе было предостаточно места для того, чтобы его немного облагородить новой мебелью: будет удобно и гостей принять, и ему поспать. Звук приземлившейся на его стол увесистой папки с документами резко выдернул Шунсуя из кушеточных размышлений. Нанао стояла перед ним по другую сторону стола: руки спрятаны за спиной, холодный взгляд из-под очков.       — Капитан, если позволите прервать ваш отдых работой, я бы оценила капельку вашего внимания. — Слова, соскальзывающие с ее губ, отдавали морозным холодом.       — Конечно, Нанао-тян. — Он снял ноги со стола, усаживаясь чуть ровнее в кресле. — Чем сегодня я могу быть полезен моему лейтенанту?       — Пожалуйста, взгляните на эти документы. Знаете, что они значат?       Он кинул взгляд на положенные перед ним бумаги.       — Запрос на перевод в другой отряд от одного из наших четырнадцатых офицеров. Какая жалость, она очень милая девушка.       — Вы знаете, почему она хочет перевестись? — Руки Нанао двинулись вперед и скрестились под грудью.       Он пролистал несколько страниц, пытаясь понять, к чему она клонит.       — Здесь не указано конкретной причины. Быть может, у нее просто друзья в Шестом?       — Вы в курсе, что это уже пятый запрос на перевод, который попал ко мне в руки за те два месяца, которые я пробыла лейтенантом? И что все эти запросы от женщин-синигами и ни в одном из них «не указана конкретная причина» перевода?       Шунсуй немного помялся в кресле.       — Хм, нет, об этом я тоже не знал.       — Это аномальное количество прошений о смене отряда за такой короткий промежуток времени, и, как следствие, я решила выяснить, в чем причина этого феномена. Капитан, есть ли у вас хоть какие-нибудь предположения, кто виноват во всех этих переводах?       Он слега склонил голову.       — Ни малейшего понятия, Нанао-тян.       — Встретившись с некоторыми из этих женщин, я узнала, что причина их переводов — вы, капитан. — Она выгнула бровь. — Вам есть, что сказать по этому поводу?       — Я определенно никогда не подбивал подчиненных переводиться из нашего отряда.       Он точно был в этом уверен.       Бровь Нанао опустилась, послышался тяжелый вздох.       — Капитан, все эти женщины были объектами вашего внимания и значатся в списке ваших романтических завоеваний. Впоследствии они приходили к выводу, что работа в Восьмом для них стала проблематичной.       В своей жизни Шунсуй не единожды ощущал гораздо больший дискомфорт: в те же времена сражений, когда он получал ранения… Но обсуждать свою сексуальную жизнь со своим еще совсем молоденьким лейтенантом было самым неловким ощущением из всего, что ему могло сейчас вспомниться.       — Нанао-тян, все эти женщины уже достаточно взрослые, и они понимали, на что шли. Мы с ними неплохо повеселились. Но я никогда не хотел, чтобы они начали ощущать необходимость покинуть отряд после того, как наши с ними отношения подошли к концу.       Нанао отвернулась, ничего не сказав на это. Ее холодное выражение лица не выдавало ничего, кроме раздражения.       — Капитан, пожалуйста, подпишите заявление.       — Нанао-тян, если ты хочешь, чтобы я поговорил с ними, попытался убедить их остаться в отряде, то я могу…       — Даже не думайте этого делать, — отрезала она, и он удивленно откинулся назад в кресле. — Вы уже достаточно злоупотребили своим положением в отношении этих женщин. Если вы поговорите с ними и заставите их остаться, если вдруг Первый решит выяснить причины такого количества запросов на перевод, от этого станет только хуже всему нашему отряду.       — Если ты не желаешь, чтобы я вмешивался, тогда что ты хочешь, чтобы я сделал в этой ситуации? — Он смотрел на нее с любопытством. С каждым словом ее лицо и тело, казалось, становились еще более напряженно-неподвижными.       — Вы что, издеваетесь надо мной? — возмутилась она при виде его озадаченного выражения лица. Вся ее ледяная аура разлетелась вдребезги, когда она хлопнула ладонями по его столу и наклонилась вперед. — Разве не очевидно, чего я хочу в этой ситуации? Я хочу, чтобы вы перестали спать с женщинами из нашего отряда! Уверена, за воротами Восьмого предостаточно тех, с кем вы можете заняться сексом вместо того, чтобы волочиться за своими подчиненными! — Она не кричала, но ее голос был колючим, и жарким, и невероятно страстным. То, как ее глаза сменили цвет на темно-фиолетовый, отражая свет клокочущей реяцу, заворожило его. Она носила очки, чтобы сдерживать силу? Чтобы не позволить своей реяцу хлынуть через край и причинить какой-либо вред, если она придет в ярость?       — Нанао-тян, у меня никогда не было в намерениях… — начал он осторожно, но безуспешно, так как она тут же его прервала.       — Не имеет значения, какими были ваши намерения. Важно то, что вы уже сделали. А то, что вы сделали, привнесло беспорядки в наш отряд и увеличило объем моей работы. Кто, по-вашему, будет теперь выполнять всю бумажную работу четырнадцатого офицера до того, как ей найдут замену? Другие четырнадцатые уже и так нагружены сверх меры, выполняя работу за бывшего тринадцатого, которая покинула отряд двумя неделями ранее по тем же причинам. Я не хочу выслушивать, какие у вас были намерения, или романтические чувства, или еще что-то в этом роде. И я определенно не хотела выслушивать, что вы вытворяли с рядовой рыжеволосой синигами в кладовке первого этажа, но так уж случилось, что пришлось. Все, что я хочу услышать от вас, — это обещание, что вы больше никогда не станете спать с кем-либо из нашего отряда.       Она была великолепна, со сверкающими фиолетовыми глазами и сердитым румянцем на щеках. Шунсуй всмотрелся в ее капризно сжатые розовые губки и в округлости ее стройной фигурки, сокрытой под слоями формы синигами. В какой-то момент, когда он смотрел куда-то в другую сторону, Нанао выросла в привлекательную молоденькую женщину.       Это открытие застало его немного врасплох. Шунсуй всегда питал некую слабость и обожание к Нанао, пока она была самым маленьким членом его отряда. Но то, что он чувствовал сейчас, было далеко от душевного тепла и доброты, испытываемых к ребенку.       Та Нанао, которая стала его лейтенантом, была женщиной — еще слишком молодой, и ей, конечно, предстояло еще немного повзрослеть, чтобы отполировать и отточить ту себя, какой она, определенно, станет в будущем. Она обладала врожденным изяществом, которое со временем станет еще притягательнее. Она стала женщиной в его глазах и теперь останется таковой навсегда. После того дня, после той вспышки гнева в их кабинете он никогда больше не мог думать о ней иначе.       Он пообещал ей больше не спать с женщинами из их отряда и держал слово на протяжении всех последующих лет. Но поначалу, когда какая-нибудь женщина из Восьмого привлекала его внимание, не обещание его останавливало, а образ Нанао, нависающей над его столом, с яростным, горячим взором, обращенным на него.       Спустя годы после того незабываемого дня Шунсуй был вынужден признаться самому себе, что на самом деле он желал коснуться той огненной сути, которую Нанао скрывала за своим холодно-отстраненным поведением. Он превратил в игру все свои с ней заигрывания, потому что не хотел напугать мощью желания обладать ей, ну и потому что это позволяло видеть ее пылающий взгляд гораздо чаще. В большинстве случаев она вырывалась из холодно-бесстрастного образа, только чтобы показать, насколько она раздражена его поведением, но для него любое проявление эмоций от Нанао было бесценным сокровищем.       В последние десять лет Шунсуй практически прекратил волочиться за женщинами. Как-то раз он, возвращаясь из трактира, пришел домой с одной под боком и неплохо повеселился спьяна. Но после этого он почувствовал себя настолько опустошенным, каким не ощущал себя уже долгое время. Он чувствовал горечь и вину, хотя и не нарушил никаких обещаний, не разбил ни одного сердца. Его собственное же начало тянуться к Нанао так сильно, что он больше не получал должного удовольствия от пустых отношений. После этого Шунсуй попытался еще пару раз, больше по старой привычке, но мимолетное удовольствие не стоило того уныния, которое нисходило на него позже.       После того памятного вечера с Нанао четыре года назад он вообще больше не был ни с одной женщиной. Он думал, она это поймет. Но сделает ли ее счастливой это знание? Шунсуй не был в этом уверен.       Уменьшит ли это хотя бы ее грусть из-за его многочисленных беспорядочных связей, если он скажет, что у него уже давно никого не было? Он плеснул себе еще немного уже не такого холодного саке. Но сейчас вкус вообще не имел значения. Сейчас все казалось горьким.       Он проживал жизнь так, как ему хотелось, никогда особо не следуя правилам и условностям, и теперь это его жизненное кредо мешало ему заполучить единственную женщину, с которой он видел свое будущее. Шунсуй не винил ее за то, что она думала обо всем этом. И пусть он никогда особо над этим не размышлял, но сейчас осознал, что совсем не внушал доверия в плане серьезных и долгосрочных отношений. Почему же Нанао должна верить ему, если не было ни одного подтверждения того, что он способен на то, чего она желала?       Она верила фактам.       Шунсуй мог бы надавить на нее, попробовать убедить продолжить их отношения, которые Нанао сама же инициировала, но это не даст ему того, что он от нее хотел. Даже если она последует условию, которое сама же и выдвинула. То, что она дает с неохотой, не идет ни в какое сравнение с тем, что она могла бы дать добровольно. Он хотел Нанао себе, но без ограничений и без сомнений.       Возможно, их время еще не пришло. Он ждал очень долго, чтобы они наконец ступили на одну и ту же территорию чувств, стали стремиться к одному и тому же. Они были близки друг к другу уже много раз — и с каждым разом становились все ближе — но, вероятно, нынешние события для Нанао приняли слишком стремительный оборот. Она была умницей, но скорость, с которой она осознавала собственные чувства и принимала чужие, была крайне медленной.       Если Нанао запаниковала при мысли о том, что потеряет его во время битвы в Каракуре, то, должно быть, она захотела стать к нему ближе, не обдумав с должной тщательностью свой порыв. Для нее это было в порядке вещей: делать от него шаг назад, когда она начинала ощущать дискомфорт в их отношениях. Ему это не нравилось, но попытки удержать ее на месте, когда ей хотелось отступить, могли сделать все только хуже.       Иногда Шунсуй представлял ее сердце бабочкой, такой прекрасной, но хрупкой, которая сядет к нему на ладонь, только если он будет нежным и открытым. Однако, если он попытается поймать ее, заточить в плену пальцев, бабочка, скорее всего, поранится или даже умрет. Нечто такое деликатное и милое, как сердечко Нанао, может стать его, только если она поверит в то, что он осторожен, если поверит, что он не причинит ей боль.       Но на самом деле время пришло. Возможно, ему придется гораздо дольше стараться, чем он надеялся, чтобы заслужить ее веру, но это не было из разряда невозможного. То, что они уже оказались в этой ситуации, было свидетельством ее желания чего-то большего с ним, чего-то большего от него. Шунсуй бессознательно потер грудь. Боль от нанесенной его сердцу раны стихла, но не исчезла. И он не думал, что она исчезнет, пока Нанао собственноручно ее не излечит.       «Сердце — странная штука», — подумал он, улыбнувшись.       — Яре-яре… — выдохнул он, салютуя луне плоской пиалой с саке.       Утро еще только начинало зарождаться на небе, когда сёдзи, ведущие из спальни Нанао на крыльцо, распахнулись и показалась ее хрупкая фигурка, одетая в тонкое ночное юката и дрожащая от пронизывающего, морозного воздуха.       Шунсуй тут же поднялся на ноги и приблизился к Нанао. Она выглядела так же, как и предыдущей ночью, когда пришла к нему в спальню: лицо бледное, щеки влажные, руки дрожат.       — Нанао-тян? Снова приснился кошмар?       Она дернулась в легком испуге. Еще не до конца проснулась? Нанао смотрела на него, не шевелясь, пока он мучился в сомнениях, стоит ли подойти к ней ближе или нет. Он не хотел ее напугать, если она пришла сюда бессознательно. Беззвучно всхлипнув, она шаткой походкой направилась к нему и прижалась к его груди, будто пытаясь спрятаться от чего-то.       Его руки крепко обняли ее, сердце Шунсуя сжалось при виде того, как она вся дрожала.       — Снова из-за войны? — спросил он, потеревшись щекой о ее макушку.       Должно быть, она кивнула, судя по слабому движению ее головы, но Шунсуй не был уверен. Сейчас было не время для расспросов, не тогда, когда ей было плохо и она хотела, чтобы он ее утешил.       Он подхватил Нанао на руки и отнес к себе в спальню. Она слабо запротестовала, когда он уложил ее в постель и двинулся к сёдзи, чтобы их закрыть.       — Я сейчас вернусь, сердце мое.       В темном углу комнаты, рядом со шкафом, Шунсуй быстро переоделся в ночное юката. Ему не нравилось лезть в постель, будучи в форме, однако он не стремился познать гнев Нанао, если она обнаружит его голым, когда проснется утром.       Приняв благопристойный вид, он юркнул под одеяло рядом с Нанао. Она тут же на него забралась, улегшись сверху. Он положил одну руку ей на спину, а второй начал поглаживать шелковистые волосы. Ее ручки раздвинули отвороты его юката и пробрались к бокам, пытаясь протиснуться к нему под спину.       А теперь Шунсуй был тем, кого пробрала дрожь. Он попытался унять пульсирующий жар возбуждения. Это совсем не то, что ей было сейчас нужно.       Он позволил себе потешиться мыслью, что — несмотря на то что она ему сказала ранее — все равно, когда ей было плохо после пробуждения от ночного кошмара, она находила спокойствие и комфорт в его присутствии, в его прикосновении.       Он обнимал свою Нанао, и в настоящий момент этого было достаточно.