Не «зачем?», а «почему?»

Белый свет слепящего полярного солнца бил в окна столовой, прокладывая в пространстве еле заметные светлые дорожки. По всей комнате раздавался мерный стук столовых приборов о посуду. Разговоров практически не было — после стольких часов без еды даже обычная гречка с сосисками и разведённое в воде какао казались верхом кулинарного изыска. И гречку, и сосиски ели ложками — ножи и вилки на беломорской университетской базе предусмотрены не были. Вблизи жилые корпуса выглядели немного хуже, чем с континента, а по сравнению с фото на официальном сайте научной беломорской базы — небо и земля. Одна из построек явно уже не использовалась: она стояла, опасно накренившись на один бок, а через образовавшиеся зазоры между досками можно было разглядеть её внутренности. Должно быть, её построили где-то ещё в шестидесятых, а по истечении срока эксплуатации, который, как у всех деревянных домов, был не велик, сносить не стали — слишком затратно. Теперь от избы постепенно отламывали доски и пускали на костры. Новые же корпуса, судя по всему, были построены на стыке восьмидесятых-девяностых, всё так же из дерева. Внутри стены были обиты привычной для всех вагонкой, на полу лежал вздувшийся линолеум. В небольшой прихожей, прямо перед дверью, наверх уходила деревянная лакированная лестница, налево — упомянутая выше столовая, одновременно игравшая роль общего зала для сборов. Около лестницы Тома приметила еще одну дверь — выход на противоположную сторону двора. Должно быть, там было что-то вроде веранды — Тома отметила про себя это место. Девочки жили на втором этаже по двое и по трое, к великому счастью Томы и Риты с Верой. Весь персонал, преподаватели и мальчики жили на первом. — Здесь, наверное, звёзды будет видно хорошо. Не то что у нас, — Вера прервала молчание, её голос разнесся по столовой звонким эхом. Все неловко подняли головы, кивнули и продолжили есть. — Выходим ночью в пледах и любуемся, — ответила Тома. — Там ещё скоро какой-то звездопад будет. Может, выпрошу себе что-нибудь полезное. — Например? — спросила Вера. — Например, чтобы я проснулась уже с дипломом. И желательно МГИМО. — На улице холодно ночью будет, — подала голос Рита, сидевшая рядом. Она шутливо кивнула в сторону старого термометра, висевшего на окне. Он уже был лет десять как разбит, а если бы и был исправен, то из-за слоя пыли цифр было практически не разглядеть. Снизу еле просвечивала эмблема олимпийского медвежонка прямиком из тысяча девятьсот восьмидесятого года. С тех пор на безымянном острове на границе с Мурманской областью пожизненно плюс девять градусов по Цельсию. — Возьмём с собой горячий чай, — пожала плечами Тома. Во всём мире настоящая слабость у Томы была только к сигаретам и к чаю. — Чай, пледы и звёзды. Романтика, — мечтательно протянула Вера. — Холод, холод и холод, — отрезала Рита. — Я посмотрю, как вы после сегодняшнего забега по лесу пойдёте на звёзды смотреть. И вы забыли ещё про кое-что. — Ну и про что же? — спросила Вера. — Про полярный день, — Рита победоносно вздёрнула брови, откусила сосиску и продолжила, едва прожевав. — Никаких ваших звёзд ни черта видно не будет. — Технически это не совсем так, — все перевели взгляд на заговорившего — Серёжу Медвецкого, стоявшего в очереди на десерт как раз у их стола, — мы же не за полярным кругом, так что солнце садиться будет, да и летнее солнцестояние уже прошло. Так что это так, белые ночи, почти как у нас, но длиннее. — О, ну с таким-то светилой, — Рита хмыкнула, — ночью светло как днём будет, никакого солнца не понадобится. Вера пихнула её ногой под столом, и та в ответ тихонько ойкнула. — Вообще он прав, — сказал Юра Горюшкин, стоявший через человека от Медвецкого. — Звёзды правда очень хорошо видно. А темно будет где-то примерно, ну в районе… — он запрокинул голову и прищурил глаза, вспоминая, — может быть, ну часа два или три. Где-то так. — С чего это? — не унималась Рита. — Я из Лоух, мне ли не знать, — Юра опустил голову обратно. — Излоух? — переспросила Рита. — Чё за излоух? — Лоухи, я из Лоух. Посёлок такой, тут недалеко, — он быстро заморгал. — Городского типа. — Молодые люди, ну очередь не задерживайте! Пожалуйста, — воскликнула повариха Валентина Петровна, и вся колонна резко спохватилась и сделала несколько шагов вперёд. Доев свой завтрак, Тома поднялась с лавочки и, неловко пробираясь через очередь, отошла к раковинам, где резиденты базы самостоятельно мыли за собой всю посуду. В первый же день новая столовская губка из ярко-жёлтого окрасилась в цвет того, о чём в столовой не говорят, и Тома искренне понадеялась, что губки здесь меняются хотя бы через день. Знала бы — взяла бы с собой запас. Хотя смысла в этом было немного, в конце концов, всё зависело от того, насколько тщательно помыл за собой посуду человек, евший из твоей тарелки до тебя. Тогда можно было бы взять с собой свою посуду… Ладно, это уже, наверное, совсем перебор. К тому же Тома так-то не брезгливая, как может показаться, совсем нет. Может, есть хлеб с вином из одной ложки с ещё десятком людей она бы и не стала (привет тётушкам и бабушкам, пытавшимся привить ей какие-никакие духовные скрепы; наивные, вместе с верой в деда Мороза в шесть лет закончилась и вера во все смежные фэнтези-вселенные, включая домовых, леших, чертей и бога), но поесть с кем-то из одной тарелки, попить из одной бутылки или выкурить напополам одну сигарету не доставляло никакого дискомфорта. Тяжела и неказиста жизнь простого, как там было? Студента-биолога, живущего в общаге с такими же студентами-биологами. Разве что змеи по коридорам не ползали. Хотя кто-то на кухне однажды геккона забыл. Всякое бывало. И ложку в унитаз засунул — ручка до сих пор торчит, почему-то её так и не убрали. Контакт с чужой посудой сам по себе Тому не смущал. Когда живёшь в общаге, брезгливость постепенно сходит на нет. И вот уже сам не замечаешь, как общая кружка неизвестного происхождения на кухне перестаёт пахнуть одновременно ред буллом, кофе и водкой, а традиция попить из неё перед зачётом уже не кажется глупым суеверием, выдуманным общажными дедами, чтобы поржать с перваков. А вот потенциальная возможность слечь всей группой с ротавирусом или просто отравиться из-за несоблюдения банальных правил гигиены вызывает определённое напряжение. Помимо того, что о самой практике придётся на время забыть, так это ещё вообще-то очень неприятно. Тома знает по себе — именно поэтому в общежитии на общей кухне она появляется разве что в поиске той самой кружки перед зачётом. Всё-таки купить мультиварку в комнату она ставит на первое место в списке своих лучших решений вместе с переездом из Москвы. А вот смотреть на то, как полгруппы мучается с болями в животе и не может встать, когда это можно было легко предотвратить, как минимум, неприятно. А запасов энтеросгеля ей на всех не хватит. Способности походного рюкзака ограничены. Комнаты, в которые их заселили, не представляли из себя ничего особенного. По размеру немного меньше общажных, так что три кровати стоят практически вплотную друг к другу. В углу, у окна — маленький столик с тумбочкой. Больше ничего из мебели не влезло, так что вышеупомянутые предметы в первые минут пятнадцать превратились в шкаф — за свалкой вещей не видно даже дерева, из которого они сделаны. На окне висят плотные, почти чёрные шторы — специально для июньской группы, которая уехала буквально пару дней назад и которая попала как раз на полярный день, так что эти шторы, наверное были единственным спасением от практически не садящегося солнца. Тома выбила для себя место у окна. Ну как выбила — кроме неё желающих и не было. При осмотре комнаты они обнаружили неплохой такой зазор между рамой и стеной, так что сквозить через окно должно знатно, и Томе, человеку-печке, это отлично подходит. Ходить поздней осенью в кожанке, зимой — в осеннем пальто, ранней весной — в кедах прямо по слякоти, а летом просто лежать пластом и хотеть умереть — это всё про неё. На Новый год отец плюсом к основному подарку в шутку прислал ей вязаную шерстяную шапку. «Самая уродская, какую только смог найти. Хотя Тёме понравилась, не хотел отдавать, но тебе явно нужнее», — написал он в приложенной открытке. Самое забавное, что, когда она вернулась на каникулы домой после сессии, Артём как раз в такой же шапке щеголял, разве что по дому в ней не ходил. Тома тогда всё думала, какими окольными путями он её нарыл, — оказалось, отец заранее купил две. Знал, что сын будет в восторге. Тома глянула на заваленный вещами стол и подцепила пачку сигарет из-под определителя водорослей, грибов и лишайников. По нему студенты, собственно, и будут вышеупомянутые организмы определять; учитывая, что раздел про водоросли писал человек, не бывавший ни разу на Белом море, грибы по определителю вообще нормально не определить (обычные, заметные шляпочные грибы — это вообще малюсенькая часть того, что они изучают; большая часть грибов выглядит как какая-то слизь, шматок чего-то белёсого или просто какая-то невнятная мазня), а часть с лишайниками — вообще ад для человека с нормальным цветовосприятием. Ну не может «ярко-жёлтый» выглядеть как «дай бог салатовый». А для кого-то видимо выглядит. Конкретно — для автора лихенологического раздела. Первые пять дней практики были посвящены альгологии, микологии и лихенологии. Курировала их Мирушина Ольга Сергеевна — бойкая женщина лет тридцати пяти с крючковатым носом, носившая исключительно свитера с горлом даже в жару и имевшая привычку во время разговора смотреть глаза в глаза и практически не моргать, что часто если не пугало, то вводило студентов в ступор. А ещё придавало ей вид чего-то неживого, эффект зловещей долины во всей красе. В одном поспорить с Ритой было трудно. После предполагаемой практики в лесу, которая подразумевала сбор образцов северных грибов в течение нескольких часов кряду, вытащить из постели к звёздному небу человека могла лишь абсолютно запредельная тяга к прекрасному. Прагматизм и цинизм биологов этот вариант развития событий полностью отсекал. Водить их по лесу за руку никто не собирался. Тома снова вспомнила о задранных накануне где-то на острове людях. Страха не было никакого, только интерес: на что только не пойдут люди, лишь бы держать лицо и внушать окружающим, что всё под контролем. Ощущение от знания чужой грязной тайны, к её стыду, приятно грело душу. Студентов провели через КПП: территория базы была окружена забором, на въезде стояла небольшая постройка, в которой жил и работал местный сторож Геннадий Ефремович. По идее, он должен был не только проверять пропуска на входе, но и в целом следить за порядком, в том числе разгонять местных курильщиков — жилые корпуса-то деревянные. На это замечание Енисейский только отмахнулся и заржал: «Этот пьяница сам в своей будке дымит как паровоз. Он тетрадный лист от вашего пропуска не отличит, ты о чем», — и как бы в доказательство закурил прямо у входа в КПП. Несмотря на такой пренебрежительный тон, было очевидно — Геннадия Ефремовича здесь любили и по-своему уважали, а держали его не как сторожа, а скорее как талисман футбольной команды. Да и следить за этими пропусками смысла было мало. Кто на базу-то может кроме биологов проникнуть? Разве что местные рыбаки, которые по внешнему виду явно на питерских студентов не похожи, да и, по рассказам Маши, местные научную базу старались обходить стороной. — …Вам даны десять образцов гербария. Собственно, руководствуясь этими образцами и определителем, вы должны будете собрать свои образцы. И, пожалуйста, будьте аккуратны с университетскими образцами… — вещала Ольга Сергеевна. — Шестнадцать, семнадцать… — Ян шёпотом считал каждое упоминание слова «образец» под сдавленный смех раскрасневшегося от натуги Николаши. Тот всё крутил в пальцах прядь кудрявых русых волос, чтобы хоть как-то отвлечься. — …С тропинок не сходить! Я вас умоляю, искать вас я не буду, если вы потеряетесь. За границу участка не заходить: если уткнулись в перпендикулярную тропинку, это значит, вы дошли до кольцевой тропы — разворачиваемся и идём обратно. За границами участка ходят кабаны, — она приостановилась и шлёпнула свернутым определителем неунимавшегося Николашу по голове. — Отказ от претензий в случае травм или смерти вы все подписали, так что сами будете виноваты. — Я практически уверена, что я такого не подписывала, — шепнула Рита. — Я практически уверена, что ты даже не читала, что подписывала, — не поворачивая головы, ответила Вера, на что Рита лишь пожала плечами. Тома, разумеется, прочитала две странички мелкого шрифта, от души посмеялась над условиями и с лёгким сердцем подписала. — …Потом составляете свое гербарное портфолио и сдаёте мне в первых числах сентября, когда все просохнет. — То есть можно было насобирать эту херь тридцать первого августа, поколдовать утюгом и на рассвете спокойно отнести Мируше? — всё так же вполголоса хохотнула Тома. — Твою мать… Надеюсь, грибы хотя бы убойные будут, — Рита почесала затылок. — Я-то думала, кто же первым так пошутит, — сказала Вера, но по ней было видно, что она сама еле удерживается от смешков. — Чего вы все хихикаете, я не могу понять, — обратилась Мирушина ко всем и одновременно ни к кому. — Девчата что-то хохочут, Коля чуть ли не на Яне лежит. Уже нашли какие-то образцы, что ли? — Двадцать четыре, — Ян уже перестал скрываться за шёпотом. — Получается, там есть образцы с такими эффектами? — крикнул кто-то из толпы. — Получается, есть, — преподавательница кивнула с каким-то странным энтузиазмом. — Я просто не буду говорить, какие именно. Не будете же вы всё подряд пробовать. — Ну не скажите, — протянул Николаша вполголоса. Видимо памятуя одну из Машиных охуительных историй про то, как кто-то из её группы сожрал миксомицета. Исключительно из научного интереса, разумеется. То, что он выглядел как подгнивший яичный белок, гурмана не смутило. Маршрут начинался от самого КПП. Вглубь леса тропинка уходила настолько далеко, насколько хватало видимости. От влажности морского воздуха у подножия чащи клубилась синеватая дымка тумана, придавая этому месту поистине жутковатый, но по-своему сказочный и притягательный вид. Все разбрелись по дорожкам. Ходить по несколько человек в одном месте было особо не выгодно — образцов в одном месте на всех может не хватить, так что все приготовились к одинокому брождению в течение пары часов. Такие места почему-то всегда нагоняют какую-то почти забытую в городе, такую непонятную, но родную тоску. Тоску по чему-то давно ушедшему или по тому, чего никогда не произойдёт. Под ногами хрустят сухие иголки вперемешку с когда-то давно насыпанной галькой, большая часть которой уже была разнесена по всему лесу ещё в восьмидесятые, и яркая зелёная водяника, из-за которой весь полог леса выглядел единым мягким ковром. В нос бьет запах хвои и земли. Солнца почти не видно. Томе подумалось, что надо было скачать с собой «Калевалу», чисто для настроения. Лес теперь отнюдь не выглядел жутковатым. Тем более при условии, что Тома в принципе к лесу привыкла — поездила в своё время с отцом на охоту, на стрельбище, которое так же было рядом с лесом, и просто погулять в Лосиноостровский парк, у которого от парка одно название. Пугающим он не был, чарующим, сказочным, притягивающим — да. Немного в стороне от тропинки лежит полураздолбанный УАЗ с выбитыми стёклами. Вся проржавевшая дверца покрыта царапинами — издалека видно, что это точно какие-то надписи, наверняка студенты часто оставляют на ней метки на память, парочку таких она уже встретила на оголённых частях деревьев. Но ближе, чтобы рассмотреть, Тома не подходит — в таких машинах часто полно змей, залезают на нагревшийся металл и, собственно, греются. Тома уже давно бродила без цели. Практически все нужные образцы ей попались ещё у подножья леса, что было ужасно досадно, потому что возвращаться назад в пустой корпус не хотелось. Хотелось побыть здесь ещё хоть немного. Она просто дойдёт до кольцевой тропы и повернёт обратно. Тем более, как можно развернуться и уйти сейчас, когда здесь всё такое зовущее, настоящее. И когда этот воздух так будоражаще покалывает холодом и хвоей ноздри. К самой природе Тома всегда была вполне равнодушна. Странно для биолога, да? Её больше интересовало не само «живое», а механизмы, которые заставляют это самое «живое» быть живым. Но сейчас, в этом чёртовом лесу невыносимо хочется остаться навсегда. Даже несмотря на то, что в глубине он совсем не похож на себя же у подножья. Чем дальше в лес, тем меньше света доходит до полога сквозь сросшиеся кроны, тем сильнее закручиваются стволы, в глубине они выгибаются так, будто замерли в каком-то лихорадочном танце. И что самое необычное — вокруг ни звука. Вечером Вера наверняка подловит Тому где-нибудь и спросит, что на неё нашло сегодня в поезде. Ей каким-то чудом удавалось время от времени видеть её насквозь — или она это делала всегда, просто хватало такта не показывать этого? Это чувство поразительно оседало в голове, саднило и горело. Обычно человек мечтает о том, чтобы встретить в мире хоть кого-нибудь, кто мог бы понять его в полной мере. Тома бежала от таких со всех ног — никто не должен увидеть, что творится в её голове. От собственных мыслей иногда самой становилось тошно, и единственное, что она могла сделать, это не озвучивать их вслух. В конце концов, Тома прекрасно понимала, что она не очень-то и хороший человек. В школе у Томы была знакомая — Агата, — имевшая отвратительную привычку переводить любой разговор в вытряхивание наружу своей души и попытку влезть под кожу собеседнику со своими излишне личными вопросами. Вопросами не в духе «Сколько парней у тебя было?» и «Какие у тебя фетиши?». Нет, до грязи она никогда не опускалось, но её всегда интересовало, какие слова могут тебя ранить, когда ты почувствовал абсолютное счастье, любишь ты, когда тебя гладят по голове или по спине. «Бывало такое, что человек только коснулся твоей руки, а ты уже и умереть готова?», «Что самое жестокое тебе говорили в детстве?», «Тебе когда-нибудь утыкались носом в шею?». Тома ничего о себе не выдавала и носила этот обет молчания как броню. Чем меньше расскажешь о себе, тем меньше ключей выбросишь наружу — мало ли кто их подберёт и вздумает влезть к тебе в голову. Агата же без малейшей заминки или сомнения отвечала на свои же вопросы, раздевая свою душу догола. Разбрасываясь своей болью, памятью, любовью, она носила броню совершенно иного рода: когда делаешь что-то настолько легко, никто и не догадается, как много оно для тебя значит и какой ценой тебе досталось. Никому и в голову не приходило, что этой информацией можно воспользоваться, а эти чувства — втоптать в грязь, ведь сама их неприкрытость кричала — грош им цена. Вдруг вдали мелькнуло что-то красное. Томе сначала показалось, что это кто-то в красной куртке лежит прямо на земле в глубине чащи, но в тот же момент стало ясно — оно слишком большое. Страха не было. Как обычно. Никакой паники, ужаса, на этот раз не было даже испуга. Одно только немного непривычное, давно забытое волнение подкатывало к горлу. Оно то шептало, то кричало прямо в уши, вбивало голос, минуя барабанные перепонки, в самое сердце: Иди. Тома начала осторожными шагами пробираться сквозь чащу вперёд, всё глубже в лес. Стало как-то совершенно невыносимо тихо: ни птиц, ни ветра, ни переговаривающихся голосов одногруппников, лишь треск веток под ногами, который в такой тишине казался громче гула турбин самолета. Иди. Тома споткнулась о насыпь гальки — кольцевая тропа. Иди. Перешагнув тропу, Тома теперь раздвигала ветки руками и спотыкалась всё чаще — проложенной, обхоженной в течение многих лет тропинки уже не было, теперь все надо делать самому. Красное пятно приближалось и с каждым шагом становилось всё больше и больше. Иди. Наконец, Тома раздвинула последние ветви, и от увиденного её чуть не вывернуло. Откуда здесь могло взяться столько? Невыносимо захотелось курить. А ещё развернуться и бежать прочь отсюда как можно скорее. Изображение в глазах пульсировало, сердце билось будто где-то под гортанью. «Сколько же человек здесь задрали?» — Тома всё ещё стояла абсолютно неподвижно и таращилась на залитый кровью сосновый опад. Весь пустырь был в крови, она была размазана по прилежащим деревьям, затекла в оставленные зверем следы и рытвины. Где-то она немного впиталась в грунт, окрашивая его в тошнотворный красно-бурый цвет. Короткая вспышка лёгкого дежавю скользнула в мыслях и сразу исчезла. Пот заливал глаза. Что-то блеснуло у неё практически под ногами, и она машинально посмотрела вниз. Лужица. Лужица крови, в которую она едва не залезла ботинком. Её вывернуло. В КПП она ввалилась блеклым привидением и сразу направилась в сторону входа на территорию базы, когда Геннадий Ефремович своим мягким, но с хрипотцой голосом окликнул ее: — Девочка, будьте добры пропуск показать, — иронизируя над её растерянностью, проговорил он, но, заметив её невидящий взгляд, резко переменился. Это был небольшой сухонький человечек, выглядевший много старше своих лет, хотя ему, со слов Енисейского, едва ли перевалило за пятый десяток. Его румяное лицо, вечно расплывшийся в ненавязчивой улыбке рот и звучный, но мягкий голос выдавали в нём человека в целом добродушного и сострадательного, однако в его таких же добродушных щурящихся глазах в глубине поблёскивала сталь. Он кряхтя поднялся со стула, прошёл к двери в какую-то комнату, которую Тома сначала даже не заметила, и приглашающе открыл её. Это была совсем крохотная комнатка с широкими окнами на смежных стенах, которые теперь прикрывали жалюзи. В центре стоял круглый лакированный столик в окружении трех слишком низких для него табуретов, в углу стояла небольшая походная плитка, на ней — чайник и кастрюлька. На поддоне, лежавшем так же прямо на плите, было видно один набор столовых приборов, один стакан и одну чашку. В углу висели три иконы, на которые сторож при входе даже не взглянул. Ефремович молча поставил чайник, и ещё около пяти минут они сидели в полной тишине, пока с плиты не раздался характерный свист. Сторож разлил кипяток, положил на стол чайные пакетики с чёрным и зелёным чаями на выбор, капнул Томе в кружку немного валерьянки и даже протянул ей «Беломорканал» — «Их что, еще выпускают?». На что Тома мотнула головой, достав свои, и они закурили. — Расскажешь, что видела? — без малейшего нажима спросил Геннадий Ефремович. — Нет, — ответила Тома, отворачиваясь к окну. — Ну как знаешь, — усмехнулся сторож, от этой ухмылки морщинки побежали от глаз ещё сильнее. — Это я не к тому, чтобы протоколы для начальства составить-с. Тебе же самой легче станет. Перед глазами снова возник залитый кровью пустырь. Тому передернуло. Это красное озеро пробудило в памяти что-то, практически уже вытесненное сознанием. Что-то, о чём нельзя было вспоминать, и Тома быстро придавила эту вспышку в зачатке. Рука дрогнула, и по ней полился кипяток — на это она практически никак не отреагировала. — Ой нехорошо это, — Ефремович покачал головой. — Ой как не хорошо. Из носика чайника валил пар, плита всё ещё немного потрескивала. Кто-то зашел на КПП и, даже не вспомнив о пропуске и не помедлив, зашел на территорию базы. — Ты, должно быть, Хийси увидала. — Кого? — Хранитель леса. Эх, ленинградцы… — вздохнул сторож. Поправлять сторожа, что она не ленинградка, Тома не стала. — Я никого не видела, — она пожала плечами. Шок постепенно сходил на нет, но привычное спокойствие не спешило возвращаться, мешая облечь своё отношение к произошедшему в более-менее конкретную форму. — А он и не кто, — на его лице вновь промелькнула усмешка. — Он и гора, и река, и зверь, и сам лес. Очень ты ему не понравилась, раз он тебя отпустил. Он всех к рукам прибирает. — Ну отпустил, и слава богу, — Тома опять не стала спорить, теряет хватку. Она уставилась в дымящуюся кружку. — У тебя глаза стеклянные. — М? — она резко подняла голову, сначала даже не поняв, что фраза адресована ей. — Глаза у тебя после леса стеклянные, — повторил Геннадий Ефремович, но, поймав её взгляд, сразу поправился: — Или не после леса. Нехорошо. В КПП зашла новая порция студентов. Сразу к выходу они идти не стали — стояли и гомонили прямо под дверью. В комнату постучали, а затем в проёме показалась темноволосая макушка. — Геннадий Ефремович, — по голосу Тома сразу узнала Дробышевского и бросила сигарету в пепельницу. Потом спохватилась, что так-то она при нём уже курила — с ним курила. Потом вспомнила, что преподавателям в общем-то на курение студентов было всё равно. Видимо, словила отходняк от стресса, и старые подростковые рефлексы вылезли наружу. — Тут студенты жаждут показать вам свои пропуски, — немного насмешливым тоном проговорил он и, кажется, только потом заметил в комнате ещё одну фигуру. — Что-то случилось? Тома бросила взгляд в окно, в котором теперь из-за надвигающихся сумерек и света настольной лампы можно было увидеть своё блеклое отражение — абсолютно белое лицо, вся одежда в сухих иголках, волосы дыбом и совершенно обезумевший взгляд застывших воспаленных глаз. «На его месте я бы подумала, что мы тут косячки раскуриваем», — Тома неожиданно для себя хихикнула, свалив это на тот же отходняк, но преподаватель видимо принял смешок за тихий всхлип и совсем растерялся. — Иди, Шур, — Геннадий Ефремович поспешил на помощь. — Мы сейчас чай допьем, и… — он запнулся. — Тома, — подсказала она. — И Тома пойдет на ужин, — договорил сторож, а потом зачем-то добавил: — Всё в порядке. — Или спать, — Тома вдруг ощутила навалившуюся усталость. — Или спать, — согласился он. Преподаватель пару секунд неловко потоптался в проёме, бегая глазами по комнате, опять безостановочно дёргая свои рукава и, кажется, силясь что-нибудь сказать. Но уже через мгновение дверь тихонько закрылась, даже не скрипнув, и каштановая макушка скрылась за ней. Тома поднялась к себе и рухнула на кровать. Было всего-навсего около семи вечера, но, как только она закрыла глаза, она провалилась в беспокойный сон.