<start! ВЫБОР>

сливы весенний цвет дарит свой аромат человеку… тому, кто ветку сломал ~фукуда тиё~

      Намджун хрипло стонет, прикрыв глаза, но быстро глушит в себе этот звук. Нужно быть тише. Всё-таки дети дома.       Из-под полуприкрытых век он опускает взгляд на стоящую перед ним на коленях Джинсоль. Петелька её красной шёлковой ночнушки так маняще спадает с левого плеча, обнажая ключицу, что то проступает под гладкой кожей, то вновь прячется при каждом движении шеи. Намджун опирается рукой на кровать и откидывает корпус немного назад, и невидящим взглядом смотрит в белоснежный натяжной потолок, видя в его глянце смутные очертания двух силуэтов, старается быть тише, но постанывает, как сквозь сон.       Есть что-то в одном том факте, что тебе делает минет Ким Джинсоль. Намджун бы не мог представить, как его жена делает это с кем-то другим; как она опускается на колени перед кем-то другим. И уже только это может заставить его кончить.       Намджун опасался измен раньше. Просто потому, что Джинсоль неизменно привлекала всех мужчин вокруг себя, притягивала их, как будто она — есть гравитация. Только спустя годы он узнал, что сердце, которое поддерживает жизнь этой красоты, — ледяное. И оттаять оно способно лишь для некоторых. Остальные просто замёрзнут в этой ледяной пустыне, медленно умирая под безразличным взглядом и якобы приветливой улыбкой, ни на шаг не приблизившись к тому, чего имели смелость пожелать.       И это, блять, возбуждает сильнее чего угодно.       Эта мысль бьёт по телу подобно молнии. Глаза Кима мгновенно распахиваются, и он спешно убирает удерживающую Джинни ладонь, понимая, что сейчас кончит.       — Я же говорила, что можешь и в рот, — с ухмылкой на слегка разрумяненном лице она склоняет голову набок и укладывается виском на бедро мужа. — Мне нравится твой вкус.       — Мне всё ещё кажется, что это должно быть не слишком… вкусно, — едва собирая слова в предложения, отвечает Намджун.       — Глупости! — восклицает она, одним рывком перемещаясь на кровать.       Под её напором Намджун без сил падает на подушки, всё ещё видя перед глазами звёздочки и слушая белый шум в голове, пока Джинни склоняется над ним, всё с той же жадностью и будто совсем не устав, расцеловывает его взмокшую шею. Она усаживается поверх бёдер Намджуна, слегка ёрзая, и на самое ухо произносит:       — Хочу ещё.       Ким приоткрывает слипающиеся глаза, упираясь в него сбитым с толку и уже виноватым взглядом. Четвёртый раз подряд?..       — Может, через часик?.. — уточняет он, мягко оглаживая предплечья мужчины.       — Если бы меня заранее предупредили, что скоро наша разница в возрасте станет такой заметной!.. — шутливо возмущается Джинсоль, но покорно падает на бок рядом с мужем.       И эта покорность даже удивляет.       Некоторое время проходит в тишине, нарушаемой лишь сбившимся и свистящим дыханием Намджуна, и женщина в задумчивости проводит пальцами по его тяжело вздымающейся и опадающей груди.       — А лет так десять назад это ты мне и минуты на передышку не давал, — неожиданно вспоминает она, посмеиваясь.       — В этом году мне будет уже сорок два, — усмехается Ким, — что уж тут поделать…       — Нет, ты совсем не постарел, — вдруг отвечает та серьёзно. — Ну, не считая этого и твоего дурацкого кашля… Кстати, может, сходишь к врачу ещё раз? Что-то оно слишком долго не проходит…       — Схожу, если время будет, — спешит согласиться Намджун, но Джинсоль уже переводит тему:       — Нет, правда! Ты совсем не изменился с момента нашего знакомства. Разве что, стал ещё серьёзнее.       — Ты так думаешь? — удивляется он. — Я считал, наоборот.       — А может, и наоборот… — задумывается Джинни, по мере воспоминаний всё больше расплываясь в улыбке. — Тогда ты чуть не угробил меня! Уткнулся в свой ежедневник так, что ничего вокруг не видел — всё на ходу что-то строчил, как печатная машинка! Ещё и Ёнджуна за руку умудрялся тащить и не потерять при этом! Сколько ему тогда было? Лет десять? Я помню только, что он был замотан в десять курток и выглядел как шар, а твоя огромная шапка ему чуть не до подбородка сползала!       — А что такого? Зима в тот год была холодная! — смеётся Намджун.       — Ага, заботливый папаша!.. И такой деловой, что хоть стой, хоть падай! Выбрала я, как ты помнишь, второе!       — Прости ещё раз, что я тогда на тебя налетел! — подхватывает шутливый спор мужчина.       Джинсоль приподнимается на локте, подперев голову рукой, и угрожающе размахивает пальцем:       — Между прочим, из-за тебя я облилась своим кофе!       — А ты с меня потребовала мои последние деньги на химчистку, — припоминает мужчина.       — И правильно сделала! Нельзя вот так сбивать людей посреди бела дня!       Тогда у Намджуна и правда не было ни воны за душой. Он защищал людей и идеально справлялся со своей адвокатской ролью почти за бесплатно, а ещё попутно тащил на себе сразу двух детей — Ёнджуна и Сумин — почти в одиночку (не считая помощи родителей, которой он старался не злоупотреблять).       Хоть свою собственную юридическую фирму он открыл задолго до того, как встретил Джинни, особых денег бизнес не приносил. Наладилось всё только, когда они с ней наконец обустроили совместное гнёздышко. В то время жизнь вообще как будто бы началась заново — с чистого листа и белой полосы. Тогда же появился и запрос от семьи господ Хан, который перевернул всё окончательно.       — И всё же я не понимаю, — вдруг вновь заговаривает Джинсоль, и её голос звучит всё так же легко, но теперь — словно бы сковано, — как такой серьёзный, правильный мальчик мог сдружиться с таким, как Хосок.       Пелена тёплых воспоминаний спадает с глаз, уступая место холодному глянцевому потолку, который теперь зыбко отражает лишь будто бы пустую кровать и комнату.       — Ты же знаешь, — терпеливо отвечает он, — что подружился с ним Тэхён, а у меня… не было выбора.       — Но как ты мог общаться с ним? — продолжает она, заводясь. — Как с ним вообще можно иметь хоть какие-то отношения?! Взять хотя бы телохранителя этого твоего господина Хана!..       — Я не знаю, — терпеливо перебивает её Намджун, плохо скрывая неприязнь, и говорит расстроено: — Просто некоторые люди к нему тянутся, вот и всё.       — И откуда у него мог взяться ещё и ребёнок?! Разве женщина в здравом уме может пойти на такое?! — возмущается Джинсоль, активно жестикулируя. — Наверняка догнивает сейчас в какой-нибудь канаве… или того хуже — в таком же состоянии, как твой Тэхён!..       Намджун протяжно вздыхает, приподнимаясь на подушках, и заглядывает в лицо мужа:       — Ты уверена, что это лучшее, о чём можно поговорить после секса?       Голос звучит устало, но под этой усталостью скрыта та злость, та обида и та вечно болящая рана, которые непременно вызывают любые воспоминания о тех временах.       О Хосоке.       — Да! — уверенно отвечает Джинсоль. — А почему нет? Мне же интересно.       — С каких вообще пор он тебя так интересует?       — С прошлых выходных, — вздёргивает брови она. — Я так и не поняла, что произошло в ту ночь у подъезда. Ты же ничего и никогда мне про это не рассказывал…       — Потому что это только между мной, ним и Тэхёном, — стальным тоном отзывается Намджун и встаёт с кровати, показывая, что на это и стоило бы закончить разговор.       Джинсоль резко садится в кровати, не сводя с мужчины своего горящего, пытливого и пытающего взгляда.       — Но ты же видишь, что всё твоё тёмное прошлое сейчас рвётся наружу.       Намджун поворачивается к ней спиной и накидывает на себя халат.       — Извини, Джинни. Я не хочу сейчас об этом говорить. Я хочу сходить в душ и лечь спать, хорошо?       На лице женщины не мелькает ни единой эмоции, хотя раздражение внутри вспыхивает быстрее спички. Она лишь провожает взглядом каждое отрывистое движение Кима, который в спешке собирает по комнате полотенца и свежее белье, а тишина между ними двумя становится такой громкой, что слышно мысли каждого.       Намджун выходит из комнаты даже как-то торопливо, и дверь за ним закрывается громче, чем следовало бы.       Так и не убрав с лица безжизненную маску, Джинсоль подходит к туалетному столику и садится перед зеркалом, взяв мицеллярную воду. Грубыми движениями она снимает тонкий слой пудры и тональника, смывает лёгкий макияж с глаз, неотрывно глядя на своё отражение в зеркале. Даже всего этого не хватило, чтобы Намджун растаял, потерял бдительность; чтобы наконец рассказал всё, что ей так нужно узнать.       Его никогда не удаётся застать врасплох.       Возможно, Ким немного переборщила. Тогда, в разговоре с кандидатом Ли. Она потребовала всего и сразу. Но Джинсоль же должна получать какую-то выгоду за всё, что она делает для него. Верно?       Взгляд падает на лежащий на столике IPhone. Компромат на нём может пресечь всю карьеру кандидата Ли на корню. И лучше бы кандидату Ли об этом знать и помнить.       Однако требовать сгоряча всё равно не стоило. Да, Джинсоль хочет всего и сразу. Но что она может с собой поделать? Экономить можно на чём угодно, но не на себе.       Остаётся только загладить это недоразумение.       Информация, которую добыл хакер, явно не избыточная. Там вообще почти ничего нет, а выяснить про него можно немало. И сделать это нужно.       Человек, отказавшийся от сотрудничества и открыто вставший против нового режима, представляет опасность. У Хосока слишком много денег и слишком много власти, и всё это не исчезнет с падением президента Пака. Хосок ещё может доставить им проблем, и, судя по его поведению, он не против этим заняться.       «Это только между мной, ним и Тэхёном».       Значит, из всех опций остаётся только Тэхён. Выведать из него информацию не составит труда. Он слишком слаб по своей природе, а Джинсоль уже знает, куда надо надавить.       И наведаться к нему стоит как можно скорее.       Ёнджун боязливо снимает дорогие наушники и прислушивается к окружающим звукам. В соседней спальне наконец-то стало тихо, а где-то дальше по квартире слышится звук воды, льющейся в душе. Парень откладывает наушники и с усталым вздохом оглядывает кипу бумаг, что лежит перед ним на столе. Всё это — документы по делу Хана. Работы оказалось так много, что отец попросил разделить её с ним. В другое время Ёнджун, наверное, отказался бы, но именно сейчас это стало одним из немногих способов отвлечься.       Субин.       Ёнджун думал, что они с Субином — лучшие друзья и останутся такими если не навсегда, то на долгие, долгие годы. Но то, что произошло в кладовке, не укладывалось ни в ценности, ни в планы Кима. Как и в понятие дружбы.       При мыслях об этом уже привычно берёт злость, и студент молниеносно выключает компьютер, сгребая все бумаги в одну неаккуратную кучу.       Субин испортил всё. Теперь Ёнджун даже не знает, как продолжить общение.       Эта неделя в универе стала полным кошмаром. Субин усиленно старался не попадаться ему на глаза; то же самое делал и Ёнджун. Но не пересекаться слишком трудно, когда учитесь в одном корпусе, ходите на общие пары и состоите в одной компании. Да и все остальные, видимо, молчаливо встали на сторону Чхве. В особенности — Рюджин. Наверняка она что-то видела или слышала, потому что, кажется, теперь стала ненавидеть Ёнджуна ещё больше, чем раньше.       Но за что тут ненавидеть Ёнджуна? За его ориентацию? Субин испортил всё сам. Теперь не может быть никакой дружбы. Теперь Ёнджун ждёт, когда закончится этот год, чтобы выпуститься и больше никогда не пересекаться ни с Субином, ни со всеми, кто стал невольными свидетелями всего, что между ними случилось.       Телефон издаёт приветливый звук. Новое сообщение. С неясным волнением парень берёт мобильник в руки, даже сам не вполне понимая, чего ожидает или боится там увидеть. Но встречает его только сообщение от Ёсана, который, к слову, слишком активизировался в эту последнюю неделю даже по меркам его приставучести. Кан Ёсан Универ: Привет ЁНджун~иии!!!! нехочеш прогуляца??)))

///

      — «На сербский театр пятнадцатого века оказывалось огромное влияние со всей Европы», — бормочет себе под нос Тэхён.       Он внимательно смотрит в экран ноутбука, поправляя очки, и делает очередной глоток красного вина. В маленькой свёрнутой иконке Skype видно, как лицо Бомгю подсвечивается мобильником. Студент ведёт себя так же сосредоточенно, как и профессор, но увлекает его другое — судя по всему, какая-то крутая игра.       — «…например, народное творчество Китая», — тут Ким останавливается и чешет в затылке, обращаясь к Чхве. — Но ведь Китай — это Азия, а не Европа. Тебя ничего в этом предложении не смущает?       — Та как-то нет, — будто даже и не слушая преподавателя, выпаливает Бомгю.       — Ну, Бомгю… я же тебе весьма конкретно сказал, что именно должно смутить. Откуда взялся Китай?..       — Бл… блин, а я-то почём знаю, а? — наконец отвлекается парень и упирается взглядом прямо в камеру ноутбука. — Взялся и взялся, Бог создал…       — Бомгю, такую работу комиссия не примет, — удивительно для такой ситуации, но вполне привычно для этих двоих, спокойно произносит Тэхён.       — Та ну и хер с ними, а! Главное же, чтоб нам нравилось!       Профессор машет головой и пропускает лёгкий смешок, не в силах держать никакой злости на любимого студента. Всё равно переписывать придётся ему, а с ответами комиссии… Ким надеется, что хоть от малейшей доли стресса (на что надеяться — тоже идея не очень) Чхве не будет вести себя так по-детски и защитит этот проклятый диплом про сербский театр пятнадцатого века.       — Ладно, на сегодня в принципе достаточно, — мужчина сохраняет документ со своими правками, но в глаза бросается кое-что ещё.       Последнее предложение в черновике звучит так: «СУКА КАК ЖЕ Я НЕ ХОЧУ ЭТО ПИСАТЬ!!!!!!» Ким вскидывает брови, но ничего не говорит. На сегодня правда достаточно…       — Сонбэним, слушай… — вдруг серьёзно заговаривает Бомгю, отложив телефон и скрестив руки на груди, — а у тебя бывало такое, что будто кто-то поссорился, но вот хер пойми с чего?       — Не знаю, — задумывается Ким, нахмурившись. — Почему ты это спрашиваешь?       С заметным трудом Чхве проглатывает возникший в горле ком и громко вздыхает. Та хуй знает, как это даже объяснить! Потому что не произошло ровным счётом нихуя, насколько известно самому Бомгю.       — Ну, как тебе сказать… чё-то все вдруг призаткнулись как-то, — со слышимой грустью в голосе отвечает он. — После пар хер пересекаемся, никуда не ходим… Мы с Тэ нихуя не понимаем, что к чему!       — Совсем никаких мыслей не приходит, почему такое случиться могло? — уточняет преподаватель, отпивая ещё немного вина и вытирая рукавом растянутой кофты уголки губ.       — Ни-ху-я! — уже нервно выпаливает Бомгю.       — Не переживай, — пытается успокоить его мужчина. — Кризисы бывают в любых отношениях, и дружеские — не исключение. Вам нужно выбрать подходящий момент и всем вместе поговорить, чтобы разобраться. Недопонимание ни к чему хорошему не ведёт, сам знаешь…       — Ага, сонбэним, ну ты выдал, — соглашается студент и переводит взгляд обратно в экран телефона. — Всё, давай, мне на исправительные пора, а то опоздаю и ещё срока намотают.       — Ты опять что-то натворил?! — давится своим напитком профессор.       — Та… ничё серьёзного! — отмахивается Бомгю, параллельно закидывая в рюкзак какие-то вещи. — Стенку администрации прост разрисовал. Поймали, суки, хоть я и в маске был!       — Ты настолько глупо и просто себя не подставляй, нам ещё революцию делать, — даёт наставление Тэхён и качает головой.       — А когда в следующий раз её обсудим-то?       — Можно в субботу, наверное.       — Ну всё, полетел. На связи!       — На связи, на связи… — молвит мужчина уже в пустой экран ноутбука, по ту сторону которого теперь никого нет.       Он потягивается на месте и захлопывает крышку компьютера, хватая бокал и приподнимаясь. Без присутствия Бомгю, пусть даже виртуального, здесь сразу становится как-то пустовато. Свет в небольшой комнатке разливается лишь от горящей настольной лампы. Из приоткрытого окна доносится лёгкая прохлада осеннего вечера. Даже тут пахнет дождём.       Со странной улыбкой на лице, вызванной то ли уже ощущаемым опьянением, то ли непривычным спокойствием внутри, Тэхён двигается на кухню. Он склоняется над тумбочкой перед входом, на которой расположен совсем крошечный аквариум.       — Рыбка, ты проголодалась? — шёпотом произносит мужчина, захватывая кончиками пальцев щепотку корма для рыбок и осторожно просыпая её в воду.       Имени для неё он так и не придумал. Скорее, не хотел. Иногда действительно нужно окружать себя чем-то банальным и простым. Пусть этому послужит даже золотая рыбка — звучит нелепо и немного безумно, но разве есть хоть какая-то разница?..       Вокруг тонкой талии мужчина завязывает хозяйский, даже какой-то старческий фартук, и открывает тёплую воду, чтобы помыть скопившуюся за день посуду. Он включил бы свой любимый старый проигрыватель, но с заслушанными до дыр пластинками слишком много ассоциаций, о которых думать сейчас нет никакого желания. Поэтому из динамика телефона играет незамысловатая «Redbone» Чайлдиша Гамбино.       Он практически ни о чём не думает. Кроме того, как хорошо себя чувствует. Так хорошо, будто в упор не видит нависший прямо над шеей меч.       Где-то на фоне проносятся и мысли о будущих парах. По программе они как раз подошли к его любимому постмодерну, о котором, кажется, Ким успел прочитать всю литературу в мире. А ещё совсем скоро надо будет наконец съездить к родителям, и обязательно не забыть подарки. На самом деле, Тэхён сильно соскучился по дому. Непроизвольно Тэхён расплывается в сладком зевке. Но это всё позже. Сегодня нужно лечь пораньше, потому что завтра вставать к первой паре и тащиться в университет чуть ли не через весь город.       Стакан резко выскальзывает из руки, когда по всей квартире разносится противный старый звонок в дверь. На несколько секунд Ким застывает — в такой час он точно никого не ждал. Наверное, снова без спроса и предупреждения пришли Бомгю и Тэхён. Он вытирает руки о фартук и поправляет свалившиеся на лицо тёмные кудри, направляясь ко входу и размышляя об очередной дурацкой истории, которую сейчас ему расскажут студенты.       Даже не заглядывая в глазок, Тэхён широко распахивает дверь и успевает скрестить руки на груди. Только видит он там не мальчишек, а откуда-то взявшуюся Джинсоль. С привычной язвительной улыбкой та быстро шагает вперёд и уже через мгновение вручает хозяину пальто и мокрый зонт.       — Гроза там, конечно! — ворчит она, останавливаясь перед зеркалом и укладывая длинные прямые волосы. — Чай, может, предложишь?       Всё ещё в каком-то оцепенении Тэхён стоит и наблюдает за внезапной гостьей. Какими бы хорошими ни были его отношения с Намджуном, с его женой он пересекается только в присутствии друга. Что же ей здесь нужно? Ещё и в такую погоду? Может, что-то случилось?..       Но как только Ким щёлкает перед его носом пальцами, чтобы напомнить о своём присутствии, профессор сразу возвращается в реальность.       — Да, проходи на кухню, — приглашает он Джинсоль и попутно тянется за полотенцем.       — Спасибо! — Ким принимается вытирать свои волосы. — А у тебя прям так чистенько тут стало, клининг заказывал, что ли?       — Да нет, сам убрался, — каким-то подозрительным и слегка обиженным тоном отвечает Тэхён, ставя чайник на плиту и зажигая газ.       — Ага, оно видно, — Джинсоль проводит пальцами по изгибу вазы с сухими цветами и стряхивает с них пыль. — Ладно, я тут по делу. Поговорить кое о чём нужно…       Тэхён уже было начал и сам произносить вопрос, который его так сильно сейчас интересует, но Джинсоль, как и всегда, всё сказала самой первой. Мужчина достаёт чистые стаканы и закидывает в них пакетики с зелёным чаем, присаживаясь напротив гостьи.       — Ты же так хорошо знаешь Намджуна, уже столько лет… — продолжает Ким, отводя взгляд в сторону и перебирая пальцами сырое полотенце. — Скажи мне, почему он такой молчун?       — В смысле? — преподаватель совсем теряется и подскакивает, будто его укололи иголкой, когда начинает свистеть чайник.       — Ну из него и клещами ничего не вытащишь, если он не хочет говорить, — разводит руками собеседница, возвращая пристальный взгляд обратно на Тэхёна, почти жалостливо вскидывая густые ровные брови.       — У вас что-то случилось?       — Да, случилось, — уверенно кивает она. — Двадцать лет назад случилось.       Рука тут же вздрагивает, и кипяток разливается на стеклянный стол. Совсем неряшливо Ким громко укладывает чайник на плиту, на которую попадает уже большее количество воды, и неаккуратно отрывает пару салфеток. Джинсоль хищно следит за каждым его движением и натягивает на лицо обычную издевательскую улыбку.       — Да ладно, — больше не сдерживая смеха, говорит она. — На прошлых выходных всё произошло, когда он неожиданно одного вашего общего знакомого встретил…       Почти сразу Тэхён понимает, о ком сейчас пойдёт речь. И в горле снова появляется привычная горечь, которой он надеялся больше никогда не почувствовать. Преподаватель берёт в руки кружку и дует на горячий чай, всячески пытаясь отказаться от любых своих мыслей в этот момент. На ощупь он ищет на столе пачку и прикуривает сигарету.       — Хосока, — после непродолжительной паузы уточняет женщина, и в эту же секунду кухня озаряется вспышкой света, за которой следует громкий залп грома.       — Да? Серьёзно? — пытается держать себя в своих дрожащих руках собеседник. — Как это случилось? Что там с ним теперь?       — Нет, — отказывается отвечать на всё это Джинсоль, играясь с пакетиком чая. — Сначала ты расскажешь мне, каким он был, а потом я расскажу тебе, каким он стал.       Тэхён окончательно сбивается с толку. Он вообще не понимает, что происходит. Теперь та лёгкость уходит бесследно. Зачем вообще Джинсоль вдруг понадобилось узнавать что-то о Хосоке? Ведь она наверняка всё и так знает. Слышно, как дождь начинает стучать по окнам с новой силой. Так же громко и тревожно, как сердце профессора.       — Может, в другой раз поговорим? — потирает уставшие глаза он. — Мне ещё по делам надо сегодня успеть, а завтра рано вставать…       Джинсоль молчит и отпивает напиток, ни на мгновение не отрываясь от Кима. Она раздражена, очень сильно. Хочется кричать от упрямства этих ёбаных тупоголовых мужиков. Просто тряпки, чуть что готовые разрыдаться от своей беспомощности и слабости, распустить сопли и слюни, лишь бы избежать таких «неудобных» для них диалогов. Удивительно, как они с Намджуном умудрились так сдружиться, когда оба не могут раскрыть свой грёбаный рот!..       — Нет, — резко отказывается от такого предложения Ким, не переставая улыбаться слишком дружелюбно, от чего кажется это скорее пугающим. — Я думаю, что дела твои могут и подождать, а вот я — точно нет.       Тэхён снова приподнимается из-за стола и подносит кончики пальцев к переносице, легонько её потирая. Он закрывает глаза и чувствует, как пульсируют виски и с какой силой накатывает очередной приступ мигрени. Вряд ли ему удастся отвертеться — если Джинсоль чего-то хочет, она обязательно этого добьётся. Намджун много раз говорил об этом.       — Что ты хочешь узнать? — собеседник поднимает на неё потускневший взгляд.       — Всё, что осталось в твоей памяти, — незамедлительно отвечает Ким и достаёт из кармана телефон. — Расскажи мне, в чём его слабости.       — Зачем тебе это?       — Я скажу, но только после того, как ты соизволишь ответить на мои вопросы, — Джинсоль откидывается на спинку тонкого деревянного стула и обхватывает ладонями горячий стакан, с раздражающим звуком стуча по нему длинными красными ногтями.       — У него никогда не было слабых сторон, — отворачивается от неё Тэхён, закидывая одну ногу на другую и закуривая следующую сигарету.       Длинная кинолента, содержащая в каждом своём кадре что-то динамичное, что-то особенное, что-то важное, загораживает всё остальное пространство: подрагивающие руки, на которые опущен взгляд, и стол с чашками, и Джинсоль, что смотрит не отрываясь. Некоторые детали с этой ленты уже затёрлись, потерялись, а цвета перемешались и порядком выцвели. Но она была яркой.       Господи, она была такой яркой.       Тэхён счастлив.       Тёмная душная комната, в которую каким-то чудом набилась добрая половина потока. Громкая музыка, тела на импровизированном танцполе, улыбки на взмокших лицах, алкоголь, смех, дым от сигарет и самокруток, огни гирлянд, запах духов и пота, блики дискошаров, музыка…       Тэхён поправляет насквозь мокрые красные волосы, с сигаретой в зубах лавируя между танцующими на подходе к окну. Начало осени стояло жаркое, и даже к ночи Сеул ещё не успел остыть. Сухой горячий ветерок обдувает разгорячённое лицо, задувая табачный дым обратно.       — Музыка говно полное, да?       Тэхён видит рядом с собой странно дёрганого паренька, ярко-рыжего, с бегающим взглядом и расширенными глазами.       — Мне тоже не нравится.       На его лице пляшут красные и синие пятна, издеваясь и не давая вглядеться в черты. Парень не кажется знакомым. Наверное, он только поступил.       — У меня есть классные пластинки, — неожиданно для Тэхёна продолжает выпитое им вино, — и проигрыватель.       — Заебись, — ухмыляется незнакомец. — Послушать дашь?       — Я живу в комнате сто четыре, — отвечает он, разворачиваясь к собеседнику всем корпусом и прижимаясь виском к окну, — заходи. Меня зовут Ким Тэхён, кстати.       — Пиздато! Я приду, — хлопает его по плечу второй. — А я Чон Хосок.       Сосед ушёл на пары, а свои Тэхён прогулял. Запертая дверь и скрип кровати в почти пустом общежитии.       Тэхён, очарованный, смотрит на лицо Хосока над собой. На его покрытые потом плечи и грудь, на шрамы поперёк торса, взмокшие волосы и блаженно-звериный оскал, пока Хосок ебёт его. Тэхён не верит в то, что происходит.       Не останавливаясь, Хосок нежно перебирает в пальцах волосы Тэхёна и, поймав его взгляд, ещё пуще скалится.       На пластинке крутится новый альбом The Strokes.       Тэхён счастлив.       Они вместе рисуют на крыше общежития. Вечер. Дни всё ещё такие же тёплые, но к ночи начинает холодать.       Тэхён счастлив.       Тэхён притащил с собой целый набор кистей и красок, а ещё мольберт. Хосок рисует пальцами и почти всё — красной краской. У него большой талант. Задумавшись, Тэхён не замечает, как Хосок берёт своё лицо в его ладони. Он долго целует, и Тэхён забывает про свой рисунок.       На его щеке остаётся красный отпечаток ладони Хосока.       Первая машина Хосока. Старенький Mustang восьмидесятых. Разумеется, красный. Хосок начал зарабатывать быстро и много. Хосок разложил Тэхёна прямо на его капоте. У Тэхёна отросли волосы и смылась краска, и Хосок сказал, что ему очень нравятся чёрные кудри Тэхёна. Машина заглохла, и они застряли в ночи посреди какого-то поля. У Тэхёна прежде не было секса в таком месте.       Тэхён счастлив.       Квартира Намджуна. Хосок трясётся в ванной, он в грязной и мокрой одежде. Тэхён сидит рядом с ним, обнимает, прижимая к себе.       Всё будет хорошо.       Хосок держится за голову обеими руками, почти вырывая себе волосы.       Тэхён счастлив?       Закат зимой. Золотой свет солнца заливает улицы густым гудящим цветом, который бликует в сотне окон — во всех окнах домов вокруг, среди которых остаётся Тэхён. Брошенные на зиму недоделанные новостройки растут в небо, и рядом с ними Тэхён чувствует себя мышкой.       Целая толпа парней уходит навстречу этому солнцу; на плечи многих из них закинуты биты и ломы. Хосок немного отстаёт. Он оборачивается на Тэхёна, чтобы подмигнуть, а в улыбке читается просьба не идти следом.       Тэхён счастлив?       Сосед заболел. Тэхён упирается руками в стенку в каком-то узком переулке. Холодно. Хосок ебёт его, в самозабвении наматывая кудри на кулак. Тэхёну каждый раз так хорошо, как никогда в жизни.       Тэхён счастлив.       Почти пустой кинозал. На экране крутят «Мертвеца» Джима Джармуша. Фильм, на который так хотел сходить Тэхён, пусть и в десятый раз. Кроме них, на ночной сеанс чёрно-белого кино никто не пришёл. Но они всё равно молчат.       У Тэхёна горький ком в горле.       По дороге назад Хосок беспокойно оглядывается по сторонам и торопится, тащит за руку волоком, а мимо них до странности часто проезжают полицейские машины.       — Что происходит?       — Ничего, блять, не происходит! Или ты думаешь, я опять ебать кого-нибудь собрался?       — Но я же вижу, что ты чего-то боишься…       — Да я, блять!..       Гудящая пустота. Её звон бесконечным эхом резонирует в черепной коробке, которая, кажется в эту секунду, опустела. Губы и рты шевелятся, как в немом кино, деревья колышутся от ветра, а авто продолжают ехать, но Тэхён не слышит ни звука, кроме звука пустоты.       Общежитие. Хосок активно жестикулирует. Он бьёт стену кулаком и что-то пинает. Он разозлён. Хосок заливает пол в тёмной комнате своим недопитым ромом и поджигает билет в кино. Хосок крепко, чрезмерно, до боли обнимает Тэхёна и что-то говорит, говорит, говорит ему...       Ощущение, что целая жизнь пронеслась перед глазами, хотя в такой выжидающей тишине просидели они считанные минуты.       Тэхён проводит ладонью по лбу, стирая с него капли холодного пота, и убирает прилипшие к лицу мокрые кудри назад. Желудок скручивается так, словно последний раз он ел недели две назад. Он чувствует, как подступает приступ тошноты. Теперь к уже разыгравшейся мигрени прибавилось и кое-что ещё. Тревожность, знакомая Киму до самых костей.       Джинсоль так и прожигает его своим кровожадным взглядом, в котором постепенно тоже разгорается самый настоящий пожар. Её почти трясёт от этого уёбищного молчания и от скорбной морды думающего Тэхёна.       — Я помню, что он всегда был очень глубоким и умным, — наконец начинает преподаватель, всё-таки поднимая взгляд на собеседницу, — несмотря на свой образ жизни и всё остальное…       — Какой образ жизни? — слёту пытается уточнить она, даже наклоняясь немного вперёд и двигая так и лежащий на столе телефон поближе к Тэхёну.       — Н-не самый порядочный, — объясняет Ким, на ходу придумывая, как получше бы всё это выразить. — У него была своего рода группировка в университете, но так, обычные бунтари…       — Группировка? Что-то противозаконное? — с вновь вспыхнувшим интересом всё продолжает давить на него Джинсоль.       — Если честно, этого в деталях я вспомнить не могу, — честно признаётся преподаватель, на что женщина почти скалит свои белоснежные зубы. — У Хосока вообще всегда было очень много друзей, и все они им восхищались. Он заступался за каждого и выручал, если кому-то это было нужно…       Ким замолкает и прищуривается, словно старается выцепить из памяти ещё что-нибудь и понять, как это выразить словами.       — Мне… мне правда сложно говорить обо всём этом, — мямлит преподаватель, — тем более о каких-то событиях такой давности…       Тряпка! Грёбаная тряпка!       — Ну ты ведь уже начал, — в непонимании Джинсоль разводит руками и едва сдерживается от желания врезать Тэхёну хорошую пощёчину, чтобы он хоть на один момент пришёл в себя. — И думал минут десять до того, как заговорил…       — Хосок ещё занимался творчеством, постоянно рисовал, — почти перебивает Ким. — И меня писал бывало, и всё вокруг тоже… Все преподаватели его обожали. Говорили, что такой талант точно ждёт огромное будущее. А ведь временами его картины выглядели просто как бездумные каракули…       — Больше ничего? — пожар в её глазах исчезает, и, громко вздыхая, Джинсоль протягивает руку к мобильнику, что-то в нём тыкает и убирает обратно в карман.       — Больше ничего, — утвердительно реагирует Тэхён и уже готов сгореть от любопытства. Ведь теперь пришёл черёд рассказа Джинсоль.       Но она пока молчит. Журналистка постукивает пальцами по стеклу стола и осматривает кухню, иногда останавливаясь и задерживая взгляд на каких-то случайных предметах.       Преподаватель пристально за ней наблюдает. Тревожность нарастает, как и грёбаная боль в голове. Спросить самому или подождать? А может быть, и вовсе попросить Джинсоль ничего ему не рассказывать, чтобы не разочароваться? Но в таком случае он не успокоится никогда. Пусть правда его и ранит, главное, что он узнает, как живёт Хосок…       Джинсоль же прекрасно понимает, что делает. Лучше всех на свете она знает, куда надавить, если этого потребует ситуация. А ситуация требует. Тэхён не дал ей ничего полезного; совершенно пустая и непродуктивная беседа, платить за которую точно придётся. Точнее, за потраченное и такое ценное время.       — Да уж… Насколько я понимаю, мало в нём изменилось, — в конце концов заговаривает она. — Но сейчас, думаю, он тебя бы и не вспомнил.       — Какой он? — не успокаивается Тэхён.       — Богатый, счастливый, с ребёнком, — безразлично пожимает плечами Джинсоль, словно никакие другие сценарии в этой ситуации абсолютно недопустимы. — Катается на дорогих тачках по ночному Сеулу с каким-то молодым красавцем. Сразу видно, что живёт и ни о чём не жалеет.       Почти не дыша Тэхён молчит и продолжает слушать Джинсоль, присматриваясь к каждой эмоции на красивом лице. Только чувствует, как потихоньку рассыпается на маленькие кусочки.       — Про меня он ничего не говорил? Не спрашивал? — громко сглатывая, интересуется Ким.       — Нет, ничего, — сразу отвечает ему Джинсоль и делает вид, будто такой вопрос её сильно удивил. — Я же говорю: вряд ли с такой жизнью он о тебе ещё помнит.       Преподавателю страшно даже пошевелиться.       — За мной такси приехало, — внезапно вырывается из этой беседы собеседница. — Не буду больше отвлекать тебя… от твоих важных дел.       Она спешно накидывает на себя до сих пор не высохшее пальто и выбегает из квартиры.       Старые раны оживают и начинают болеть с новой силой.       Нужно принять таблетки. Может, они помогут уснуть. Едва передвигаясь от страха, тревоги и ужаса внутри, преподаватель находит сумку и лезет за лекарством. Вместе с пачкой из неё выпадает и дневник. Он хватает его с собой и возвращается на кухню за бутылкой вина. Достаточно.       На последней странице — семь тысяч двести тридцать четвёртый день. Ким оставляет его открытым и высыпает в ладонь несколько белых таблеток. Под алкоголь они заходят даже лучше. Постепенно он совершенно теряет ощущение себя, пространства и времени. Достаточно.       Он закрывает блокнот и выкидывает его в мусорку. Этого правда достаточно.