<start! ВЫБОР>

ИЗ ГЛАВЫ ПРО ДОПРОС

— Я не знаю, что я сделал не так… — слезящиеся глаза упираются в сухие чёрные глаза напротив, а голос звучит сдавленно и жалко. — Я не з-знаю, в чём я виноват… Джексон ждёт, пока юный господин Хан попьёт воды, и, когда тот отставляет пустой стакан, берёт его за руку, поглаживает большим пальцем по тыльной стороне мягкой, холодной и в испарине ладони. — Кандидат Ли и его журналист Ким шантажировали меня тем вечером, — наконец начинает Джисон сбивчиво. — Вот зачем они меня позвали. Они хотят, чтобы я публично обвинил Пака во взрывах на заводе. Я знаю, что это поможет кандидату Ли выиграть на выборах… но я не хочу обвинять президента Пака, ведь он ни в чём не виноват!.. Я не знаю, кто стоит за взрывами, но такие вещи точно не случаются сами по себе… И я никому не говорил о том, что случилось на приёме. Я думал, что смогу разобраться сам, но у меня как всегда ничего не получилось… С каждым новым сказанным словом он плачет всё сильнее и говорит всё тише, и Джексон позволяет ему сжать свою руку, второй успокаивающе поглаживая по худому покатому плечу. — Я… я уже ничего не хочу!.. Я не знаю, что мне делать! — отчаяние в его глазах тонет в слезах, как потонули и корабли. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось!.. Джисон утыкается Вонгу в плечо, цепляясь так крепко, будто детектив — его самая последняя надежда в этом мире. И Джексон снова позволяет ему это делать, размеренно гладит по вздрагивающей спине и по светлым волосам, безучастно глядя в окно за спиной Хана. Действительно слабый. Действительно неглупый. Просто всё это ему чужое. Это видно по его действиям и словам, а всё прежде нелогичное в его поведении теперь кажется рациональным. Господин Хан не заточен под бизнес, он не игрок большой игры. Он просто делает чертежи. И лучше бы ему заниматься только этим. Но от своей фамилии никуда не деться. Его имя будет преследовать его вечно, до самой смерти, и все те обязанности, которые мёртвым грузом тянут его на дно, прикреплены якорем к самому его существу. — Мы найдём преступника, — тихо говорит ему Вонг, чувствуя, что его пиджак уже насквозь промок от чужих слёз. — Всё это закончится, если вы будете сотрудничать со следствием.

ИЗ ГЛАВЫ ПРО ОБОСТРЕНИЕ

Над собой, над своей жизнью. Тело становится обездвиженным, ватным. Голова кружится, кажется, он весь испачкан чем-то липким. — Шеф!.. — изнемогающе окликает его в тысячный раз Юнхо, пытаясь убрать его руки, но в итоге только расплёскивая виски по всему, чему только возможно. Минги устаёт на всё это смотреть, а потому, наплевав на все последствия, отпинывает шефа от них с Лино. Удар приходится прямо по животу, Хоуп наконец отскакивает, но внезапно сгибается пополам. — Ай, сука-а-а! — тянет он, взвывая от боли. — Шеф, что такое? — нагибается к нему Чон, испугавшись. — Блять, ёбаный Минги! — всё-таки выпрямляется мужчина и тычет указательным пальцем в Сона. — И так весь вечер живот крутило, щас, сука, обосрусь! Перед самым входом в толчок он ещё раз оборачивается, показывает Минги свои руки и кричит: — Я их после своего поноса в унитаз окуну и потом тебе в рот засуну, когда выйду!

ИЗ ГЛАВЫ ОТВЕТ

Хёнджин лишь вздыхает в ответ, ничего больше не произнося. Над полицейскими повисает пауза. Джексон продолжает пересматривать видео с Джисоном, а Хван… отчего-то тело парня начинает болеть, а сердце быстро стучать. Он выравнивается и хватается руками за грудь, испуганно глядя куда-то вперёд себя. Ну, всё! Не зря же говорят, до чего доводит недостаток сна. Вкупе с разгульным образом жизни… — Эй, старик, — нарушает повисшее молчание парень, хрипло призывая ко вниманию Джексона. — Мне нужно кое-что тебе сказать. На этот раз всё, кажется, серьёзно… — Что с тобой? — тревожно взглядывает на него Вонг и даже приподнимается со стула. — Да всё болит, а тебе пофиг! — парень упирается руками в колени, глубоко вдыхая и выдыхая. — Не знаю, наверное, у меня рак! Детектив закрывает глаза и трёт виски, отворачиваясь от воображающего Хёнджина. — У меня рак!.. — переходит на лёгкий панический крик тот. — У меня срак! У меня там… э-э-э… не знаю! В жопе геморрой! Вонг внезапно начинает смеяться. И сам не понимает, почему это делает — даже если шутки Хвана смешные, он никогда не позволяет себе реагировать на них положительно. Давать парню волю на все его идиотские выходки — то же самое, что и постоянно говорить окружающим «да» на любые их просьбы. Правда, в случае Хёнджина не сработают никакие стратегии, и он никогда не перестанет вести себя так, как хочет. — Ты знаешь этот мем?! — радостно узнаёт у напарника тот. — Нет, Хёнджин, не знаю, — отвечает Джексон. — Но вышло у тебя забавно, ладно…

ИЗ РАНЬШЕ

В этот вечер Ли кажется открытым и лёгким в общении юношей, но знакомы они ещё совсем немного — всё может перемениться в любую секунду. Если сделать один неверный шаг. — Оно действительно того стоило, Феликс? — осторожно уточняет Вонг, не снимая с лица дежурной вежливой улыбки и придавая своему голосу максимально лёгкое, непринуждённое звучание. Собеседник склоняет голову набок, и блондинистые пряди ложатся на плечо; в глазах пока не видно ни намёка на смену настроения. — Что вы имеете в виду, Джексон? — легко переспрашивает парень. — Я имею в виду то, что в таких кругах подобные самовольные уходы обычно не встречают с большим радушием, — тщательно подбирая формулировки, продолжает тот. — Просто вспомнил себя в прошлом. Когда я был ещё просто помощником нашего начальника, то не мог даже допустить мысли о том, чтобы вот так вдруг уйти с какого-нибудь важного мероприятия. На эту выдуманную на ходу байку Феликс кивает с интересом и сочувствием. — Ох, теперь я понимаю, о чём вы говорите, — отзывается Ли, и речь его звучит чуть медленнее, словно он и сам обдумывает каждое дальнейшее слово. — Да, по возвращении и меня ждал небольшой выговор от начальства… но, честно сказать, наш господин Ли к подобному уже привык. Вы ведь видели господина Со и господина Чона? Мы вместе работаем на него, а они двое… ну, они позволяют себе куда больше, чем я! Господин относится к этому лояльно — иначе не успевал бы нас троих отчитывать!.. Речь снова завершается непринуждённым, приятным смехом со стороны Феликса. Джексон снова внимательно прищуривается и ловит каждое слово. И понимает, что Феликс врёт. Он довольно неплох в притворстве и поддержании светских бесед. Но именно в этот момент он вдруг поднимается со своего места так неловко и так скованно, будто у него что-то сильно болит; и именно в этот момент искренний блеск в его глазах так искренне тускнеет. Значит, Джексон давит туда, куда надо. Хоть чему-то и он научился от суперинтенданта Хвана. — Не хотите покурить? — с уже немного кривой улыбочкой оборачивается на него Ли, стремясь, видимо, хоть чем-то оправдать своё резко изменившееся поведение. — Разумеется. Оба выходят на балкон, и Джексон без раздумий сначала протягивает Феликсу свою пачку, а потом даёт ему прикурить от своей зажигалки. Нужно хоть чем-то сгладить эту неприятную интервенцию куда-то в область личного; именно из этих соображений хороший доктор даст ребёнку конфетку после болючего укола. Но останавливаться пока нельзя. У детектива по-прежнему слишком много подозрений по поводу этого «контактика» Хёнджина. И он озвучивает пока одно: — Вы очень молоды, Феликс. Не примите за грубость, но это даже удивительно: добиться такого ответственного и важного поста в столь раннем возрасте. Собеседник отвечать не спешит: он размеренно затягивается и так же размеренно выдыхает, наблюдая за тем, как лёгкий ветерок подхватывает дым из его лёгких и тут же уносит прочь. А потом задумчивость с его лица сдувает будто тем же ветром, и он оборачивается на детектива уже с той же улыбкой: — Мне кажется, в этом мы с Хёнджином похожи, — начинает парень. — Определённая толика удачи здесь точно есть! — Безусловно, — выдыхает мужчина, слегка обескураженный. Но надо держать себя в руках. Это не допрос. Возможно, в будущем такая возможность ещё представится, но сейчас не время. Сейчас главное не испортить всё на самом старте. И Джексон выдавливает из себя вполне убедительного вида улыбку: /// — Он мне уже надоел, — заговаривает спустя несколько секунд Хёнджин, бродя по номеру и разыскивая пульт. — Этот Джекик. Ты не знал, кстати, один интересный факт про него? Хван оборачивается на Феликса, который внимательно за ним наблюдает. — А, ой, — опоминается Ли, вдруг осознав, что Хёнджин ждёт его ответ. — Какой факт? — Джексон по ночам превращается в голубя, — серьёзно утверждает тот, возвращаясь к незавершённому делу (поиску пульта). — Поэтому он так быстро и убежал — дела… голубиные! Парень присаживается прямо на стенку, где стоит телевизор, и собирает волю в кулак. Уголки губ Хёнджина невольно тянутся вверх, но он продолжает: — Я не зря всё время говорю о том, какой он старый. Джексону уже сотни, если не тысячи лет, представляешь! Феликс округляет глаза и слегка хмурит брови. — Так вот, ночью он обличается в форму голубя и летает над Сеулом. Джексон-голубь срёт на всех, кто веселится и просто отдыхает. Ведь он не понимает, что это такое — тусоваться! — Хёнджин активно жестикулирует, размахивая своими длинными руками в знак протеста такой точке зрения. — По его мнению, все должны только работать, а ночью — спать, чтобы набираться сил перед новым трудовым днём… Такой вот он, этот загадочный старый китаец. Ли всё ещё не понимает. Сейчас ему нужно посмеяться? Или что-то ответить? При чём здесь голубь и почему Хёнджин рассказывает эту историю с таким серьёзным выражением? Он отпивает мартини и тихонько щипает себя за ногу. Может, он уснул? Бред какой-то… Хван едва сдерживает смех, смотря на то, как ведёт себя сейчас Феликс. Кажется, юмор — не по его части. — Да ладно! Шучу, лол! — отмахивается он, так и не дождавшись комментариев. — Мне это приснилось однажды, когда я перед сном рассуждал, почему Джексон такой скучный. Правда я всё равно думаю, что такое вполне может быть правдой. — Прости, Хёнджин… — неловко улыбается Ли, выдавливая из себя такой же неловкий и лёгкий смешок. — В какой-то момент я тебе поверил, но подумал, что сам сплю! — Да ничего, — пожимает плечами Хван, покидая своё пригретое местечко у телевизора и приближаясь к пакету, в котором осталась еда. — Мои шутки мало кто понимает, я уже привык. Кстати, ты сам-то не хочешь? /// — Почему? — от удивления Хван принимает более скромную позу. — Ты же про неё тоже говорил. Ну, про то, что вы из Австралии переехали вместе и всякое такое. — Да, мы правда вместе переехали, — подтверждает свои же слова Феликс и отставляет бокал на кофейный столик, потирая вспотевшие ладони. — Первое время очень сложно было, нам никто не помогал, маме приходилось сразу на нескольких работах работать, чтобы хоть на что-то еду покупать… Она рассказывала, что мной забеременела совсем рано и что отец на тот момент женат был. Обещал ей уйти от своей жены и быть с ней, но ничего не получилось — просто исчез вместо этого. Из Австралии она просто сбежать решила, чтобы не доставлять никаких неудобств родителям и их не позорить. Тут, в Корее, мама сняла квартирку где-то на окраине, мы в ней так и жили всю жизнь. Она ко мне была очень строгой, часто ругала — вообще сейчас мне кажется, что она меня даже никогда не любила. Она всегда говорила, что я всё разрушил. Но я всё равно о том времени с теплотой вспоминаю… Я постоянно гулял, в школу ходил, читал про путешествия книжки, которые, кстати, мама мне покупала, за животными в нашем дворе ухаживал… — Это хорошо, уже получше звучит, — с охуевшим видом выдавливает из себя улыбку Хёнджин. С ним вообще никто и никогда не делился чем-то настолько личным. Ну, допросы, конечно же, не в счёт. Во время разговоров со всякими мудаками он всего наслушался — от страха они расскажут даже то, как в пятом классе обосрались на контрольной по корейскому. А так… вокруг него всегда были такие же, как и он сам — обеспеченные и беззаботные. Для которых сломанный ноготь или случайный выход с сумочкой Dior из прошлой коллекции — трагедия вселенского масштаба. Поэтому слышать такое не просто, а представлять — уж тем более. Хван подливает в пустые бокалы по очередной порции мартини и продолжает внимательно слушать Феликса. — Правда, поначалу я вообще всех к нам домой приносил, — смеётся Ли, мечтательно смотря прямо в глаза Хёнджина, — но мама пару раз меня наругала, и я перестал. Ей со временем всё хуже и хуже становилось. Потеряла хорошую работу, стала странной. Могла не возвращаться домой по несколько дней. Я ходил и повсюду искал её. Оказалось, что и она употреблять начала… — большие глаза Феликса наполняются слезами, а фокус перемещается с собеседника куда-то вниз. — Мне только тогда по-настоящему страшно стало, когда я увидел её такой, будто бы мёртвой. Ну, и в итоге она отдала меня в приют. Мне было лет десять, наверное… я уже плохо помню. Он глубоко вздыхает и закрывает лицо руками. Становится странно от самого себя. Удивительно, как он вообще смог обо всём этом рассказать человеку, которого так недавно встретил. — С тех пор примерно я и не знаю, что с ней и где она… Хёнджин подливает себе мартини и залпом опустошает бокал. А что тут сказать-то?.. Он разглядывает собеседника и не замечает на его лице ни единой негативной эмоции. И больше всего раздражает это… безразличие? Скорее, смирение. Да, именно оно. Взгляд останавливается на крестике. Даже если к этому смирению призывает сам Бог, и что с того?.. Он пытается запить мысли алкоголем, но сейчас такая стратегия не работает. — Знаешь, я бы никогда не простил, — всё же заговаривает Хёнджин, — это ведь самое настоящее предательство — со стороны твоей матери, я имею в виду. Я вот ненавижу, когда со мной дерьмово поступают… На некоторое время Хван замолкает, словно тщательно раздумывая над каждым словом, которое собирается сказать. Обычно он в любой ситуации найдёт, что сказать и как выкрутиться. Потому что смысл его всегда мало заботит. Но сейчас всё как-то по-другому. — И папаша туда же. Просто так получилось, что мы живём вместе и приходится поддерживать связь, — наконец продолжает он. — Нет, ну я могу переехать, конечно, но старик мне пока это делать запрещает. А спорить я с ним не могу. В какой-то степени он вообще мне как начальник: дал работу, платит деньги… — Хёнджин понимает, что несёт какой-то бред, и переводит взгляд на Феликса: — Ты… э-э-э… ты реально сильный. И крутой. Как Человек-паук. Я бы, наверное, на твоём месте не справился…