<start! ВЫБОР>

тучи пролегли между друзьями. гуси простились в небе ~мацуо басё~

      — В период Великой французской буржуазной революции большую политическую роль играли яркие, острые карикатуры того времени… — звучит монотонный голос, читающий текст с распечаток. — Так, не спим! Вы записываете? После пары проверю лекции у каждого!       Чимин безразлично наблюдает за листьями за окном, которыми играет ветер, и совершенно бездумно делает какие-то пометки в тетради. В этом танце опадающих пожелтевших листьев больше интереса и больше жизни, чем во всём вокруг.       Единственный предмет, который мог хоть немного развеять его скуку, сегодня оказался испорчен. Вместо живого обсуждения новой темы они получили лишь усыпляющую лекцию, которая тянется так медленно, будто идёт она десять часов, а не полтора. А всё потому, что профессор Ким сегодня не пришёл.       Раздаётся спасительный звук звонка. Сегодня на него все реагируют мгновенно и Чимин тоже сразу поднимается на ноги. Ещё одна учебная неделя умерла.       — Так, не разбегаемся! — постукивает по столу профессор, имени которого Пак не запомнил. — Я ещё не проверил ваши тетради, а вы ещё не получили своё домашнее задание!..       — Та ну, домашка? — громко переспрашивает Бомгю. — На следующую пару? А вы вообще к нам надолго, дядь?       — Пока профессор Ким не вернётся к работе, — холодно отзывается преподаватель.       — А когда же ждать его пришествия? — жалобно уточняет Тэхён. — Что же вообще с ним стряслось?       — Без понятия! Вас это никак касаться не должно, продолжаем учиться в том же темпе…       — Ладно, до свидания! — перебивает его Бомгю и поднимает руку в воздух, призывая мужчину прекратить говорить.       — Если не покажете записи с лекции, я отмечу вас как отсутствующих! — кричит им в спины профессор, но никакой реакции не получает.       Вслед за Тэхёном и Бомгю из аудитории выбегает и остальная часть компании. Чимина удивляет то, что Субин и Ёнджун стекаются к выходу из разных частей кабинета. Обычно они четверо всегда сидели рядом, но сегодня… Сегодня всё идёт не так, как обычно. И сегодня это даже не связано с дереализацией, в которой Чимин уже получил гражданство и прописку.       — А вот и последний покемон! — довольно восклицает Хюнин Кай, тут же сгребая Ёнджуна в охапку. — Ну что, с выходными!       Вместе они привычно идут в сторону курилки. Руки Кая покоятся на плечах Кима и Субина, который усердно смотрит куда угодно, только не на своих друзей.       — У меня тренировку отменили, так я чуть с ума не сошёл от скуки, пока вас с пары дожидался! — тем временем продолжает болтать Кай. — Даже зайти к вам думал, но потом решил заскочить в кофейню. Я пока по улице шёл, заметил, что сегодня в нашем пабе хоккей вечером крутить будут. Не хотите заскочить?       — Я… я сегодня не смогу, — вдруг выпаливает Субин, останавливаясь.       Рука Хюнина слетает с его плеч, но Чхве остаётся на месте, обеими руками держась за лямку рюкзака на своём плече так крепко, как будто она — это канат, на котором он висит над пропастью.       — А что так? Даже на часик? — расстраивается Кай.       — Д-да, — отзывается тот, заливаясь краской и уткнувшись взглядом в носки своих кед. — У нас… нам задали проект, большой, нужно много кодить, в понедельник сдавать… В общем, извините.       Не дожидаясь никакого ответа, Субин опускает голову и уходит — вернее будет сказать, убегает — в противоположную сторону, к главному выходу, так ни на кого и не взглянув. Но даже сквозь весь шум и гомон коридора он слышит, как презрительно фыркает ему вслед Ёнджун.       Ким ничуть не удивлён. Ничего, кроме вот такого нелепого слива от Субина, ожидать и не стоило. Он слишком труслив для того, чтобы столкнуться с последствиями своих решений и взять хоть какую-то ответственность за то, что делает. Он слишком труслив даже для того, чтобы просто, блять, в глаза посмотреть. Ёнджун сомневается, что они с Субином заговорят ещё хоть раз в жизни, и эта мысль неприятным жаром проходит по телу.       Какое-то время они молча стоят в коридоре, как неподвижный островок в море разбегающихся из универа студентов, пока Хюнин не говорит:       — Я не знаю, что тогда случилось между вами двумя, но вам точно нужно об этом поговорить.       — Ничего не случилось, — шипит Ёнджун и первый двигает в сторону курилки.       Кай лишь молча следует за ним.       Выйдя на улицу, Ким сразу же закуривает вейп и прикрывает глаза. Где-то на фоне Бюмгю и Тэхён кидаются обнимать Хюнина, и между тремя вмиг разгорается какой-то бестолковый разговор. Сейчас быть частью этого не хочется.       Взгляд студента случайно падает на расположившуюся в отдалении компанию, состоящую из Чимина, Йеджи и Рюджин. Последняя, поймав его взгляд, фыркает и, взмахнув волосами, резко отворачивается. Ким выдыхает дым сквозь плотно сжатые зубы.       — Боюсь, ныне я уже и так в финансовой пропасти, — сообщает Тэхён. — Не так давно я приобрёл трёхтомник Пауло Коэльо.       — Та нахуя-я?! Ты ж все эти книги даже не читаешь! — возмущается в ответ Бомгю.       — Ну, чтоб было. Вдруг во всём мире интернет отключат? Тогда и почитаю.       — Какой же ты осёл!.. — продолжает злиться на Кана Чхве и с силой стукает его кулаком в плечо. — Ладно! Тогда придётся пердолить к Ёнджуну домой, как обычно.       Услышав своё имя, парень легонько дёргается и выныривает из того оцепенения или задумчивости, в которую привычно провалился, сам того не заметив.       — Сегодня не вариант, — отвечает он. — Мне надо ехать с отцом.       — Да сколько можно работать?! — ругается Бомгю теперь уже на него. — Ты так скоро забудешь, как мы вообще выглядим!       Сейчас Ёнджун и правда бы с радостью забыл. Он сталкивается глазами с Каем и видит в них подозрение. Или осуждение? А может, и то, и другое. Они могут обсуждать его поступок сколько угодно, но навязать Киму вину у них не выйдет. В этой истории он и ответчик, и свой адвокат. Вот только легче от этого не становится, и этот болезненный, неприятный осадок, как кофейная горечь, стоит комом в горле, как стражник, чтобы не пропустить наружу те слова, которые Ёнджун собирается сказать.       Возможно, сейчас самое лучшее время для того, чтобы уйти.       — А что поделать? — отзывается Ёнджун монотонно, будто скучает. — Уже через год тебе придётся работать. Или ты думаешь, что так, как сейчас, будет всегда?       — Это если меня не числанут опять, хах! — ухмыляется Чхве, привычно сводя весь разговор в шутку.       Порыв ветра заставляет поёжиться. Холодно. Но так было и без ветра. С сухим скрежетом листья прокатываются по асфальту между Ёнджуном и парнями, будто проводя невидимую черту, которую не спешат переступить ни с одной из сторон.       — Даже если так, вечно ебланить и сидеть перед приставкой у меня дома мы не сможем, — безразлично говорит Ким. — Мне пора. До понедельника.       — Да что с тобой, бля, не так-то?! — кривится Бомгю, но друг лишь молча разворачивается.       Чёртов Субин.       Чхве наблюдает за тем, как уходит Ёнджун, и в груди скребёт непонимание, отдающее растущей обидой. Не успевает Ким покинуть пределы двора, как к нему уже подбегает вонючий Кан Ёсан и начинает что-то затирать, активно жестикулируя. Двор они покидают вместе.       — По-моему, что-то происходит, — резюмирует Тэхён, наблюдая за тем же натюрмортом. — Что-то непонятное…       — Ладно, парни, — присоединяется Кай, чей голос звучит печально, — я тогда тоже пойду. Надеюсь, в другой раз получится нормально собраться…       — Не надо надеяться, — мудро замечает Кан. — Поставьте цели и ищите к ним пути. Так ещё Эпикур говорил.       — Это цитата из инета! — уже совсем расстроенно машет на него рукой Бомгю. — Пошли в общагу. До встречи, Хюнин-и.       Решительным быстрым шагом проходя мимо последней оставшейся в курилке компании, Бомгю цепляется взглядом за длинные рыжие волосы, а потом за короткие синие.       — Дамы! И Чимин! — громогласно окликает он их. — Что будем делать с «Погребком»? Сонбэним на все сообщения не отвечает… что-то мне подсказывает, что до завтра он не объявится.       — В смысле — «что будем делать»? — как-то поспешно оборачивается на него Рюджин. — Завтра все должны прийти, как и обычно.       — Да, но профессор Ким же… — робко поднимает указательный палец Кан.       — И что?! — всплёскивает руками девушка. — Выборы уже на носу, сейчас точно не время останавливаться!       — Это-то понятно, а делать что будем? — всё не отстаёт Чхве.       — Нужно придумать новые листовки, лучше — несколько разных вариантов, — принимается считать на пальцах Шин, объясняя им, как детям. — Сделать эскиз, раскрасить, оцифровать, распечатать, развесить по городу. Делать будем то же, что и обычно, Бомгю.       — Понял, капитан… ша! — салютует ей парень и неожиданно всматривается в возвышающуюся за её плечами Йеджи.       Глаза Хван ярко сияют, но при этом взгляд её какой-то уж слишком отстранённый — совсем не как обычно. Да и губы искривлены в хитрой ухмылке. Интересно.       — А у вас тут что? — с нескрываемым любопытством спрашивает он.       — Гю, потом… — подталкивает его в сторону Рюджин.       — Ну хоть намекните! — просит Тэхён.       — У отца неприятности, — отвечает Йеджи, о чём-то раздумывая и даже не взглядывая на друзей.       — Похоже, ещё один капиталист попался? — как-то злорадно интересуется Чхве.       — Да погоди! — прикрикивает на него Шин и толкает уже обоих парней. — Сейчас не до вас и не до ваших тупых шуток!       — Ладно, ладно!       Дождавшись, пока парни покинут двор, Рюджин снова приближается к подруге и осторожно спрашивает:       — Так, и что было дальше?       Девушка не сразу отрывается от телефона, со скоростью света дописывая очередное сообщение брату.       — Ну, приехали к нему домой — продолжает она свой рассказ. — Сначала попытались допросить, Хёнджин хотел подслушать, но ничего не вышло — и не удивительно, это же Хёнджин! Может, копы и нас с мамой тоже допрашивать будут…       — Кошмарно! — сочувственно восклицает Шин. — Слушай, но я не очень понимаю… ты ведь и правда с отцом никак не контактируешь. Это вообще как-то может сказаться на тебе и маме?       — Сомневаюсь, — слегка отрешённо отвечает девушка, параллельно набирая что-то в телефоне. — Может сказаться на этом куске идиота, если вдруг заберут его телефон. Смотри, что написал:       Первый блин комом:       Хахаха, наш батя — чисто недопонятый гений. Как этот, Ганнибал Лестор)       — А разве не Лектор? — вопросительно озирается на подругу Рюджин.       — Да Лектор, Лектор! — Хван цокает языком и упирается взглядом в пасмурное небо, резким движением убирая смартфон в карман. — Вот он спрашивает меня, что я думаю по этому поводу, а сам как будто бы думать и своё мнение иметь отказывается! Только пишет эти дурацкие шутки с самого утра!       — Да ладно, — пожимает плечами Шин, теперь раздумывая над поведением Хёнджина. — Это ведь всё на его глазах произошло… Может, он просто переволновался?       — Ага, ещё бы он переволновался! — посмеивается Йеджи. — Нет. Я думаю, что своими мыслями он опять не особо делиться хочет.       — А это почему?       — Он всегда такой, — тяжело вздыхает девушка. — Почему — я не знаю.       — Ну а самой-то тебе что кажется? — продолжает расспрашивать Рюджин. — Я отца имею в виду и всю эту ситуацию.       — И этого не знаю… Но, на мой взгляд, не просто так всё это, — снова задумывается Хван. — У копов, видимо, что-то есть. Если отец виноват, меня это даже не удивит…       Неожиданно к компании подходит четвёртая фигура — телохранитель Чимина, до того обходивший все периметры двора и следящий за всеми окнами и крышами в зоне видимости.       — Извиняюсь, что подслушал ваш разговор, — начинает он вежливо, — но я, кажется, знаю, как решить вашу проблему.       Девушки недоверчиво переглядываются и одновременно врезаются взглядами в мужчину.       — И как же? — иронично интересуется Хван, скрестив руки на груди.       Чонхо молча отодвигает полу своего пиджака и обнажает небольшую потрёпанную книжонку, крайне странного вида. Йеджи прищуривается и читает: «Чёрная магия Чонхо».       — Чёрная…       Чимин неловко прокашливается, наблюдая за вытянувшимися лицами собеседниц, и переключает их фокус на себя:       — Н-да, от этих богатых отцов, конечно, одни проблемы…       Теперь этот саркастично-презрительный и такой классический взгляд Йеджи становится адресован уже самому Паку.       — Нет, правда. Я тебя прекрасно понимаю, — выдавливает из себя он. — И сочувствую…       Хван едва заметно закатывает глаза и кивает ему, а между компанией повисает не самое уютное молчание.       Рюджин попеременно оглядывает друзей, и ветер треплет её чернильно-синие волосы, когда на лице девушки расцветает уверенная улыбка. Она кладёт ладони на плечи Йеджи и Чимина и говорит:       — Мы со всем разберёмся.

///

не из обычных людей тот, которого манит дерево без цветов… ~камидзима оницура~

      Лаборатория пустая. Посеревшая кафельная плитка отражает тиканье настенных часов. Сто шестьдесят восемь. Сто шестьдесят девять. Сто семьдесят.       В крови повышен уровень иммуноглобулина Е. У кого-то здесь аллергия.       Сто семьдесят пять.       Сумин любит ночные смены больше всего. Во-первых, почти пропадает шум. Днём в больнице сплошные крики, шаги туда-сюда, скрип колёс инвалидных колясок и каталок. Сумин ненавидит этот скрип больше всего. Она жалеет, что в наушниках нельзя включить звук тишины.       Во-вторых, когда она приходит домой, дядя Хонджун уже на работе. Когда дядя Хонджун с работы приходит, Сумин уходит на работу. Это очень удобно.       Сто восемьдесят четыре.       Телефон вибрирует, и Ким отвлекается от изучаемой пробирки. В уведомлениях — сообщение о скидке в соседнем магазине. Больше писем ждать не приходится.       Сто девяносто.       Прибор пищит, напоминая о том, что кровь свернётся, если не ускориться.       Двести один.       Дверь распахивается, и в лабораторию входит Юнги. На ходу расстёгивая халат, он привычно опускается за компьютерный стол со своим привычном вздохом.       — Ну и пациенты, — начинает он. — Опять пьяная д-драка. Каждые выходные одно и т-то же!..       Зачем говорить об этом, если это происходит постоянно?       Двести десять.       — Ещё и поножовщина, один второго швейцарским ножом покромсать задумал, — Юнги подпирает висок кулаком и почему-то улыбается. — Повезло, ч-что т-там лезвие всего в пару сантиметров… а у второго т-такая жировая прослойка, что вместо ран одни царапины остались. Но к-копов всё равно вызвать пришлось.       Двести двадцать семь.       — Но с т-тем разом, когда эти п-приехали, уже, конечно, ничего не сравнится…       — Эти? — впервые подаёт голос Сумин.       — Мальчик, Хоуп и его к-компания.       Сбилась.       Ким, методично вносившая полученные данные в программу, сохраняет результат и разворачивается на кресле к Мину, глядя на носки его сменки.       — Ты же теперь на него работаешь? — вдруг спрашивает лаборантка.       Краем глаза она видит, как меняется в лице Юнги, но не понимает, почему.       — С ч-чего т-ты взяла? — изменившимся голосом спрашивает собеседник.       — Ну, — коротко дёргает плечами Сумин, — ты купил новый телефон, часы, от тебя пахнет другим одеколоном, и ты отбелил зубы. Нам же мало платят, а ты говорил, что у тебя долги. У тебя не было столько денег.       Глаза доктора всё больше лезут на лоб по мере того, как Сумин произносит каждое новое слово. Да, она и вправду очень наблюдательная. Врать она не умеет, но и другим не даёт. Возможно, ей стоило стать детективом или хотя бы просто устроиться в полицию. Да хотя нет такой сферы, в которой Ким не смогла бы применить свои мозги. А потому Юнги говорит:       — Да, работаю, — это ощущается странным: признать это в своей обычной жизни. И он спешит объясниться, словно почувствовав неясную вину перед своей молчаливой собеседницей, которая будто осуждает ничего не выражающим взглядом, который Мин даже не в силах поймать: — А разве с т-такой жизнью есть выбор?       — Есть, — произносит Ким серым тоном.       — С-сдохнуть в нищете или с-сдохнуть в нищете? — фыркает доктор.       — Ты назвал два одинаковых варианта, — словно бы удивляется лаборантка. — Выбор не ограничен этой опцией, выбор предполагает как минимум две.       — Я назвал в-все, — Мин склоняет голову набок, и его взгляд с неким сочувствием и неловкостью проходится по Киму. — Т-тебе кажется, что этих опций много, потому что т-ты ещё очень молодая. На самом деле, т-тут нет никаких опций. И если человек, обычный человек, т-такой, как мы, получает шанс вырваться из нищеты, — им надо пользоваться. Д-даже неважно, каким путём.       — Настоящая нищета в таких странах, как Колумбия, Перу, Индия, вся Африка, — не соглашается Сумин. — Сейчас экономика нашей страны тоже в шатком положении, но скоро этот эксперимент закончится.       Юнги непонимающе хмурит брови и даже чувствует, что привычная послеоперационная дремота откатывает от уставшего мозга.       — К-какой эксперимент? — непонимающе уточняет он.       — Ну, который СССР и США устроили после Второй мировой войны, — опять будто бы с удивлением отвечает она и принимается объяснять как совсем несмышлёному ребёнку: — Победив, они поделили Корею на две части — Южную и Северную, и в каждой установили свои политические режимы — капитализм и коммунизм соответственно. В рамках этого эксперимента они решили выяснить, какая из систем окажется более жизнеспособной.       — Сумин, — осторожно начинает доктор и даже выпрямляется на кресле, — не было никакого эксперимента… да и СССР уже д-давно нет… Они просто поделили т-территорию, но сейчас это всё уже не имеет никакого значения…       — Ты действительно считаешь, что Америка и Россия не управляют Южной Кореей и КНДР? — на долю секунды строгий взгляд лаборантки жалит его глаза.       — Д-да, считаю, — уже совсем растерянно отзывается Юнги.       — Понятно.       Ладно, про блестящий мозг Мин, возможно, и погорячился. В нём столько же ничем не объяснимых странностей, сколько и настоящих знаний. Доктор хмурится и машет головой, вытряхивая из неё эту сомнительную теорию Сумин, о которой размышлять и тем более говорить сейчас уж совсем не хочется.       Зато предыдущая часть разговора никак не хочет забываться. Это то, о чём Юнги действительно думает — постоянно, почти каждую минуту своей жизни. И если раньше эти мысли приводили в чистый восторг, то сейчас чем дальше он в них заходил, тем неуютнее ему становилось в собственной голове и в собственном теле.       — Знаешь, — спустя какое-то время снова заговаривает Мин, привычно готовый выплеснуть сейчас всё, что скопилось на душе, — с одной стороны, мне нравится т-такая жизнь, т-такой… способ заработка. Наконец-то я могу позволить себе всё, и д-даже без особых усилий. Но с д-другой стороны… С д-другой стороны, все эти богачи и их богатые жизни совсем не т-такие, какими я их себе представлял.       — А какие? — ожидаемо уточняет Ким.       — Отвратительные.       Ещё хуже, чем все те, с кем Юнги уже доводилось иметь дело. Ещё хуже.       Это — та финальная точка, к которой неизбежно приведёт его дорога? Или шансы ещё есть? Есть другие опции? Сумин же сказала: их должно быть как минимум две. Но Юнги не уверен, что у него должен быть выбор. Никогда ведь не было; так почему должен взяться сейчас?       Но разве даже вся те мерзость, которой пропитан даже воздух рядом с этими людьми, — повод отказаться от своей собственной мечты? Никто не сказал, что Юнги должен становиться таким же. С другой стороны, он не знает, что ждёт его дальше.       Но он не может выпустить из рук ту удачу, которую только что так удачно ухватил за хвост.       Вернуться обратно? Зачем? Зачем возвращаться туда, где у тебя ничего нет и не будет?       — И господин Чон тоже?       — Особенно он.       Мин неосознанно убирает все волосы назад, откидывая их с лица, и закусывает внутренние стороны щёк.       Самый отвратительный.       Перед глазами вновь мелькает тот ужасный взгляд Хоупа, который не отлипал от Юнги, пока Хоуп кого-то ебал.       Если это станет его ценником, то Мин его не оплатит.       Нет никого хуже, чем этот господин Чон.       — Я… — неожиданно срывается с языка доктора, — я его б-боюсь.       Сумин опять не отвечает и отворачивается в своём кресле обратно к компьютеру. А потом говорит:       — Мне кажется, что я тоже.       Тогда она правда испугалась. Ким ненавидит громкие звуки; ненавидит, когда кто-то кричит. Да и ещё, как выяснилось, ненавидит, когда ей угрожают ножом.       Но ещё больше она испугалась, встретив его той ночью после вечеринки. Тогда господин Чон был мало похож на человека. Хотя Сумин понимает, что в конце концов он просто человек, в тот момент казалось совершенно по-другому.       Ким косится на телефон, погашенный экран которого привычно отблёскивает чёрным.       И Сумин не знает, как описать это. Она словно ощущает отсутствие, как если бы ей отрубили ногу или руку. Хотя ей, конечно, ничего никогда не отрубали, и Ким не может представить, каково это; но кажется, что именно так.       Что-то нужное, и к чему ты уже привык, вдруг пропало. Как пропал и Чонин, когда их хёны запретили им общаться.       Дядя Намджун и тётя Джинсоль говорили об этом несколько часов подряд. Они против того, чтобы Сумин общалась с такими людьми. Они купили ей новую сим-карту, где нет номера Чонина, и разрезали надвое старую, где этот номер был.       Конечно, господин Чон страшный. Но ведь Чонин совсем не такой. Он ведь не виноват в том, что господин Чон такой злой.       От этого Ким чувствует себя уставшей, но не физически. Ощущение такое, будто твоё тело тонет, хотя Сумин на суше, а не в воде. Ей тяжело передвигать свои ноги, а в горле стоит горький комок. Периодически слезятся глаза. Из основных симптомов это всё.       Она спрашивала совета у брата, но Ёнджун тоже не понял, что это значит — «ощущать отсутствие». Юнги, скорее всего, тоже не сможет объяснить. Да и спрашивать Сумин не хотелось. В конце концов, это пройдёт, как проходит почти любая болезнь.       Оно уже проходило.       Мама.       Сумин так хорошо её помнит. Темнота и теплота, приглушённый красноватый свет, звуки воды и организма. Она помнит все месяцы, которые провела в её утробе.       Она помнит её улыбку и руки, а ещё родинки на лице. У неё была мягкая золотистая кожа, всегда тёплая и сухая. Её волосы пахли подушкой и сигаретами, потому что она всегда была дома и часто курила. Она редко куда-то выходила, а к ним домой не приходил никто, кроме братьев его мамы.       Она помнит последний день. Мама уложила её спать, и она плакала больше обычного, целовала её руки целую вечность и обнимала. Сумин хотела сказать ей: «не уходи», но тогда она ещё не умела говорить.       Её мама уехала, сказал дядя Намджун. У неё появились срочные дела в другой стране, и никто не знает, когда она вернётся, сказал дядя Намджун. Через несколько дней они все надели чёрное и куда-то ушли, а дядя Хонджун постоянно плакал.       Сумин было два года. Но она знала, что мама не уехала. Мама убила себя.       Ким помнит, как много она плакала. Как разговаривала по телефону и что говорила. Она думала, что со временем справится, и что ей станет легче.       Но она не смогла пережить изнасилование и не смогла полюбить ребёнка, родившегося от насильника.       Но она подарила Сумин лисёнка.