<start! ВЫБОР>

увы, в руке моей, слабея неприметно, погас мой светлячок ~мукаи кёраи~

      — Я вообще уже хочу с крыши спрыгнуть!.. Как меня это всё достало, все нафиг достали! — слышится в наушниках уже который час. — Моя жизнь полное… ну, хрень!.. Я дединсайд, и это уже не шутки!       Джисон не припомнит, чтобы устраивался на линию психологической поддержки. Но Чонина такие мелочи волнуют мало.       Небо ещё не успело затянуться тучами, но Джисон не сомневается, что уже к полудню всё посереет. Сейчас же лучи яркого рассветного солнца режут по уставшим глазам, которые всю ночь пялились в монитор. На экране — очередная модель. Корабль. Хан машинально продолжает выстраивать её, но всё впустую. Этот корабль нежизнеспособен. Он не может унести его ото всего этого.       Ничего не получается.       — Блин блинский, и хён такой тупой, старый и дебильный! Я его ненавижу, терпеть уже не могу!.. Как думаешь, может, мне к тебе переехать? Я здесь уже реально не могу, ну не могу, блин!.. Блин, даже не ем ничего… — на этих словах Хан впервые включается, поскольку на протяжении всего их пятичасового созвона Ян непрерывно хрустел чипсами, — да даже и спать не могу! Всё достало, всё! Я только плачу и плачу, ну что это за жизнь?! Вся жизнь нафиг испорчена, это реально, блин, конец!..       — Чонин, — заговаривает Джисон, и от долгого молчания голос с хрипом взбирается по голосовым связкам, чтобы выйти наружу уставшим и совсем неприветливым, — иди поспи. Я сейчас тоже пойду. Давай позже созвонимся?       — Ну ла-адно, — тянет младший со сладким зевком. — Я вообще ещё не хочу… точнее, не могу. Но попробую! Только потому, что ты попросил. Ты и Снежок единственные меня понимаете, а вот все они, хрычи, блин!..       — Выспись хорошенько, Чонин, — произносит Хан и завершает звонок.       Он медленно снимает с головы любимые наушники и не глядя скидывает их куда-то на стол, после чего закрывает лицо ладонями.       Тишина настолько громкая, что звенит в ушах. Почти семь утра. А спать пока даже не хочется.       Вся неделя, со стартом на прошлых выходных, превратилась в ёбаный ад. Если Джисону удавалось заснуть, ему снились кошмары. Кошмары, в которых змей и кумихо гонятся за ним, загоняют в тупик, издеваются, мучают, раздирают. Теперь он понимает, почему его подсознание ещё давным-давно, когда он и сам не мог описать свои тревоги, нарисовало этих двоих именно так. Кажется, что кандидат Ли и Джинсоль могли с лёгкостью убить его там, если бы только захотели. Только им не нужна была быстрая смерть Хана. А что же тогда им нужно?       Джисону кажется, что попытка Донука отобрать у него «HAN Vessel Groups» — даже не основная цель. Скорее, приятный бонус. Больше всего ему нужно, чтобы Хан выступил с написанной Кимом речью и обвинил во взрывах президента Пака.       Они решили выполнить всю грязную работу его руками, да ещё и поживиться за его счёт. Они так ловко развернули ситуацию в свою пользу и воспользовались ей. А все обстоятельства так удачно для них сложились, что это даже перестаёт выглядеть случайностью.       Джисон выключает монитор компьютера и откидывается на спинку кресла, запрокинув лицо в потолок.       Ему плевать, чего и зачем они хотят. Ему не плевать только на то, почему хотят они именно от него. Наверное, потому, что он слишком слабый. Он так и просится на роль жертвы, разве нет? Беззащитный, беспомощный, бесхребетный и абсолютно жалкий Хан Джисон.       И опять ему придётся просить помощи у сильных. Намджун. Джисон так и не рассказал ему о том, что произошло тогда на приёме у кандидата Ли. По милости Джисона Намджун и так разбирается с кучей дел и проблем, не стоит обременять его лишними заботами. Но есть кое-что ещё. Вина. Он прекрасно помнит то выражение лица, с которым шипела на него Джинсоль.       «Он всё своё время уделяет тебе. Больше времени, чем своим собственным детям».       «Если бы ты мог решать свои проблемы сам, я бы могла видеться со своим мужем хоть изредка».       Ли Донук дал ему три дня на ответ, и этот срок уже прошёл. Хан не дал ему никакого ответа, и уже не собирается. Отсутствие ответа и стало его ответом. Наверняка за этим стоит ждать последствий, причём не самых приятных. Но сейчас плевать и на них.       Это будет уже не его проблемой.       Джисон поднимается с кресла, и Дуни, дремавший на пуфике неподалёку, сонно и вопросительно мурчит-мяучит.       — И ты тоже спи, — советует коту Хан, выходя из кабинета.       Он практически бесшумно передвигается по совершенно пустому особняку и вдыхает свежий, холодный рассветный воздух. Все коридоры и комнаты залиты золотым солнечным светом; в такое утро жизнь должна была бы казаться прекрасной.       Джисон не верит ни в какие высшие силы — ни в богов, ни в суд небесный, ни в мифических существ. Но если ещё немного подумать, то всё это начинает выглядеть даже логичным. За преступлением всегда должно следовать наказание, разве нет?       И всё, что происходит с ним сейчас, — есть наказание.       А своё преступление он совершил ещё давно. В тот день, когда не полетел с родителями на их последнем рейсе. Абсолютно любой человек, включая Джисона, скажет, что жизни Хана Минхёка и Хан Наён были намного ценнее, чем жизнь их сына. И если кто-то из них троих и должен был умереть, то пускай это был бы Джисон. Это было бы правильно.       Но он продолжал без толку занимать место на этой земле, а их тела даже не смогли опознать после крушения; они хоронили гробы с несколькими обугленными костями внутри, а от родителей остались лишь ошмётки и надгробие.       И он никогда не простит себе то, что так выпрашивал этот полёт на Галапагосы. Но ничего. Главное, что теперь поступить правильно может он сам.       Невидящий взгляд неожиданно фокусируется, когда Хан заходит на кухню.       За барной стойкой — Минхо. Он выглядит помятым, сонливым и весёлым — как и после каждой своей гулянки с Хосоком, если, конечно, возвращается домой не в состоянии овоща. Ли резко убирает за спину бутылку с рюмкой и улыбается.       — Хани, — радостно, но виновато восклицает он.       Джисон замирает на пороге, будто между коридором и кухней вдруг вымахала толстенная стена, которую он никогда не преодолеет. Но даже сквозь эту стену так отчётливо доносится омерзительный запах спирта и перегара.       — Да ладно тебе, Хани. Я выпил всего-то немного, хорошо?       И это «всего-то немного» не прекращается уже неделю, всё с того же злоебучего вечера у Ли Донука. Да и бутылка уже почти пустая, а ведь ещё вчера она красовалась в баре нераспечатанной.       Взгляд Джисона снова теряет фокус и цель, а его тело совсем на автомате подходит к кухонному гарнитуру, чтобы включить чайник. В уставших, бессильных движениях Хана нет ни намёка на раздражение, но именно сейчас оно вскипает в нём быстрее чайника, уже тихонько посвистывающего на плите.       И направлено оно на Минхо. Почему же он, блять, запил именно в такой неподходящий момент?       — Ты уже не спал? — Ли продолжает свои попытки выкопать хоть какую-нибудь тему для разговора.       Джисон уже даже и не вспомнит, какой по счёту это запой только на его памяти. Они объездили десятки лучших клиник Кореи, даже обращалась к специалистам из других стран. Без толку. Сколько раз Ли кодировался, столько же и срывался.       — Я тоже только вернулся.       И всё из-за этого ёбаного Хосока. Если бы его не было, всё было бы куда лучше. Хотя и они с Хвасой тоже виноваты. Не досмотрели.       Неожиданно запах спирта бьёт прямо в нос, и он чувствует вечно холодные руки Минхо поперёк своей талии, поверх мятой бледно-голубой футболки. Все внутренности в животе под его руками скручиваются, и вдруг начинает тошнить то ли от запаха, то ли от прикосновения.       — Ну что ты, Хани? — в самое ухо раздаётся уже совсем робкий, виноватый, потерянный голос.       Джисон стискивает зубы и подхватывает наконец вскипевший ебучий чайник, дёрганым движением топя кипятком заварку в кружке.       Прямо на глазах у всех он полез к нему на этом ёбаном приёме. На глазах у Джинсоль, у кандидата Ли, у полицейских, у… да у всех, блять, у всех. И у этого тоже не может не быть последствий.       Последним усилием Хан отталкивает его и, подхватив раскалённую чашку, направляется к выходу, не оборачиваясь.       — Хани, прости меня. Хани?..       Не оборачиваясь.       Какой-то из этих запоев точно станет последним. Только Джисон ещё не знает для себя, что именно сделает его последним: сила воли или сила более великая и неумолимая.       Джисон дует на чашку, от которой всё ещё валит пар, желая поскорее сделать глоток. Ромашка и мята, всё выращено Хеджин собственноручно. Такой напиток, как ему сказали, должен успокаивать нервы. По идее.       Ещё ему сказали заниматься спортом или хотя бы йогой, и больше времени уделять своим хобби. Такие советы раздают только те люди, которые не знают, что такое тревога; что такое страх. Они грызут изнутри, методично, ежедневно, съедая клетку за клеткой, кусочек за кусочком, часть за частью; до тех пор, пока тело совсем не опустеет, не превратится в пустой плод, который сожрали паразиты, оставив одну только оболочку, которая внешне кажется совсем нетронутой — ведь внутрь они пробираются, бывает, через совсем маленькие ранки. Но и эта оболочка разрушится от первого же падения, уже неспособная скрывать, что за ней не было ничего.       Лёгкость в теле подкрепляется и отсутствием еды. Так легко, что даже кружится голова; почти невесомо. И вены под посеревшей кожей так выразительно тонки, что буквально кричат о своей хрупкости. Уничтожить такую мелочь сможет даже сам Джисон.       Неожиданный стук в дверь.       Задумавшийся, Хан осознаёт себя на середине лестницы, ведущей на второй этаж. Он оборачивается на входную дверь и какое-то время просто смотрит на неё, пока стук не повторяется. Кто это может быть? От такого раннего гостя точно не стоит ждать ничего хорошего.       Он один за одним отпирает все замки и приоткрывает дверь, которую всё ещё придерживает металлическая цепочка. Через образовавшуюся щёлочку видно Намджуна.       — Доброе утро, Джисон, — прокашливается адвокат. — Прошу прощения за такой ранний визит, но…       Выглядит тот ещё не до конца проснувшимся, будто какие-то полчаса назад подскочил с постели и сразу поехал сюда, не успев даже произнести слово «кофе».       — Дело в том, что мне позвонил управляющий с завода.       Джисон отставляет чашку на тумбочку и прислоняется всем телом к косяку двери. Он продолжает смотреть на Кима в упор, склонив голову немного набок, и на лице не видно ни единой эмоции, словно Хан и сам ещё спит.       — Намджун? Доброе утро, — слышится женский голос со стороны, и Намджун оборачивается на него. — Всё в порядке?       Будто в замедленной съёмке, Джисон наблюдает за тем, как Хваса откидывает на землю перепачканную землёй тяпку и снимает с рук жёлтые резиновые перчатки.       — Доброе утро, Хваса, — слегка кланяется ей Намджун и продолжает дёргать пуговицы на своей рубашке, которую второпях даже застегнул криво — промахнулся аж на две пуговицы, и с неловким подобием улыбки поворачивается уже к Джисону: — Вы, главное, не волнуйтесь… Ничего такого!.. Ничего такого, что нельзя было бы решить.       Джисон поднимает глаза в небо и провожает взглядом кучевые облака, медленно ползущие по безупречно голубому полотну, но уже отдающие сталью. Странно. Дыхание не перехватывает, живот не крутит, и даже не сбивается сердцебиение. Всё словно нереально. Просто пусть Намджун уже скажет, с чем приехал на этот раз.       — И поэтому ты приехал в такую рань? — невесело хмыкает Хваса.       Она опускается на корточки и закуривает сигарету, подпирает щёку кулаком и смотрит на адвоката снизу вверх. Лёгкий холодный ветер подхватывает дым от её сигареты и уносит его в небо, в дополнение к облакам.       — Дело срочное, — виновато переминается с ноги на ногу Ким. — У нас новая проблема. Мне позвонил управляющий, — всё в волнении косится на Джисона, — он сообщил, что рабочие отказываются выходить на смену. Они подняли бунт.

///

уходит земля из-под ног. за лёгкий колос хватаюсь… разлуки миг наступил ~мацуо басё~

      В комнате темно. Всегда яркая и дружелюбная комната Чонина погрузилась во мрак, как и его душа (по словам Яна). Единственный свет, который вообще здесь сейчас есть, исходит от экрана работающего круглосуточно телека. На нём Ян без остановки крутит разные дорамы, и обязательно про любовь.       Сам же Чонин валяется на огромной кровати, заваленной пачками от чипсов и фантиками от конфет. Весь этот мусор можно найти и на полу — ступить там вообще некуда. И посреди такой вакханалии на скинутых с кровати подушках мирно спит гигантский белый комок шерсти — Снежок.       Уши Снежка легонько вздрагивают на звук. Кажется, Чонин снова плачет. В этот раз — над такой трогательной сценой милого поцелуя. Но какой трогательной бы ни была их история по сюжету, ей всё равно не переплюнуть той, что сложилась между Чонином и Минни, твою мать, блин!..       — Как же мне ужасно, нафиг!.. — вдруг вырывается у него, и Снежок тут же прыгает на кровать, начиная облизывать мокрые щёки хозяина. — Ты единственный теперь у меня, да, Снежок… Мой хороший, верный пёс!..       Вдруг становится настолько грустно, что Чонин даже кричит изо всех сил. Не проходит и секунды, как в комнату врывается Юнхо.       — Йена! — испуганно кричит запыхавшийся мужчина. — Йена! Ты в порядке?!       — Нет, — рыдая отвечает ему Ян. — Не в порядке! Я никогда не буду в никаком таком порядке!       — Ну хватит тебе уже, сколько можно?.. — Юнхо всё-таки нарушает запрет и проходит немного вперёд, склоняясь и подбирая с пола фантики и другой мусор от всякой гадости. — У тебя живот лопнет скоро от такой еды, ну что же такое, господи спаси!       — Мне всё равно! Мне уже и так плохо! — не успокаивается Чонин.       Говоря по правде, Юнхо тоже уже хочет кричать. Этот бестолковый, вредный мальчишка никак не может понять, до чего себя доводит. Так и до язвы недалеко, но ещё хуже — до кишечной палочки, которая легко может заваляться в какой-нибудь из этих бесчисленных пачек чипсов или роллах. Ведь заказывает Чонин их себе почти каждый день!..       Никто и никогда не сможет понять того, что чувствует Чонин. Так думает он сам.       В очередной раз Ян прокручивает в голове момент их волшебного поцелуя на улице, и от этого ещё сильнее прижимает к груди подушку, заливаясь слезами. Где же сейчас его милая Минни? Чем она занимается? О чём думает?.. Может быть, о Чонине?!       Ручка двери опять тянется вниз, на что Снежок тут же отвечает диким лаем. Походу, там вонючий хён, поэтому Ян мгновенно тянется за тапком и кидает его в образовавшуюся щель.       — Уходи отсюдова и не приходи! — орёт Чонин, отправляя вслед второй тапок.       — Ах ты, сука, хватит гавкать! — кричит за дверью Хосок, отбиваясь от Снежка ногой. — Еблан, блять, иди на хуй! Сука, хуесос!..       — Сам такой!!! — переходит на дерзкий визг Чонин.       — Заебали!!! — рычит мужчина.       — Что ты разорался тут, шеф?! — на сцену снова выходит Юнхо. — Зачем сюда приходить и каждый день Йене только на нервы капать?..       — Что хочу, то и делаю, блять! — от переизбытка гнева Хосок плюёт на пол и резко открывает дверь ещё раз, только теперь уже нараспашку. — Вы все, вообще-то, в моём доме находитесь, сука!..       Вся комната заливается светом, и Чонин, по-прежнему лежащий на кровати, закрывает лицо ладонями. При виде Хосока Снежок становится в боевую стойку и скалит зубы, норовя поскорее сорваться и прыгнуть на эту злую, наглую рожу.       — Ну так долго ты ещё тут в этом говне из-за своей хуйлуши сопли пускать будешь, а?! Охуенная жизнь у тебя получается — жрать, спать и срать мы хотим, а срать больше не можем!.. Ой, сука, блять!.. Ну ты понял, долбоёб!       — Шеф, ну обязательно такими словами-то, господи упаси? — прикрывает рот Юнхо и машет головой.       — А какими? — разводит руками Хосок с бешеными глазами. — Какать ему хочется? Так?!       — Всю жизнь и буду тут сидеть!.. — истошным, слегка охрипшим голосом орёт в ответ Ян и зарывается головой в подушки. — Иди ты, старый, в сраку!..       — Ой, блять, да как ты меня заебал!       — Что случилось? — звучит голос Минги, пришедшего на громкие звуки.       — И ты на хуй иди! — злобно встречает его всё ещё пиздец какой разгневанный Чон, даже подумывая о том, чтобы кинуть в него свой тапок. — Я поехал отсюда, блять, лучше с Лино побухаю!..       Двое мужчин коротко переглядываются. Юнхо хмурит брови и обеспокоенно покачивает головой, совсем как негодующая мать, а Минги всего лишь закатывает глаза. Хосок быстро исчезает из поля зрения, но его маты слышны до тех пор, пока он вообще не выходит из дома.       — Йена, милый, перестань плакать, пожалуйста, — нежно он умоляет Яна, чувствуя, как у самого практически наворачиваются слёзы. — Ты же знаешь, какой он… дурной, как обычно… Всё будет в порядке, тебе нужно…       — Уходи, уходите все! — не глядя на Юнхо, юноша кидает в его сторону подушку.       Юнхо осторожно закрывает дверь и замечает слева от себя вмятину в стене, на которой остался небольшой кровяной след. Печально рассмотрев дыру и оценив масштабы трагедии, он уходит вниз.       Из гостиной доносятся звуки работающего телевизора, а ещё слышно, как щёлкает открывашка металлической банки пива. Юнхо заходит и подсаживается к Минги, который внимательно следит за бессмысленным боем или что он там обычно любит смотреть. На Чона он никак не реагирует — всё продолжает спокойно попивать свой любимый напиток и параллельно чешет задницу.       — Ой, сколько же ещё это будет продолжаться… — негодует Юнхо, хватая и себе одну из многочисленных баночек, которыми завален столик. — Господи, дай сил, дай сил…       — Да перебесятся нах, — коротко замечает Сон, а потом вскрикивает: — куда ты бьёшь, бля-ять! — и разочарованно хлопает ладонью по лбу.       — Йена уже неделю из комнаты не выходит и ничего не ест, кроме гадостей своих отвратительных, — не останавливается сетовать Чон, тоже утыкаясь взглядом в телек. — Разве когда-нибудь такое бывало? Боже, у него ведь и гастрит сейчас опять прихватит!..       — Ну тебя, он же постоянно всякое говно жрёт, ничего не происходит, — видимо, совсем не думая о том, что говорит, отмахивается от собеседника Минги.       Юнхо поворачивает голову и смотрит на него не то что бы и непонимающе, но точно вопросительно. Готовит в этом доме только он, и питается (по крайней мере, питался) Йена всегда исключительно тем, что было в меню Чона. Минги быстро чувствует, как что-то сбоку разъедает его насквозь, а поэтому быстренько спешит оправдаться:       — Я не имею в виду твою еду… — он немного растерянно пожимает плечами и отпивает побольше пива, решая изменить траекторию их диалога. — Чё с шефом-то вообще? Как с цепи сорвался после срача с тем адвокатиком. Я его таким нервным в последний раз видел только когда мы поезд ебучий просрали лет тринадцать назад.       Этот злоебучий поезд Минги, наверное, хуй когда забудет. Пусан-Сеул, ебать его во все двери!       Тогда такие сделки были на вес золота, потому что не было у них ровным счётом нихуя, кроме друг друга и пары сумок кокоса, выторгованного по грамму по всем подворотням у самых облезлых псов.       Минги вообще баловаться этой темой начал ещё в школе — то клея с корешами нанюхается, то спайса накурится, то солями вмажется. Жизнь была непростая: трое братьев и четверо сестёр, все младшие; папаша-вахтовик, да мамаша-алкашка. Домой приходили раз в сто лет; реже, чем Иисус Христос на землю спускается, поэтому Сон с малолетства за главного и был, за всё привык ответ держать, со всеми малыми возиться. Нервы, бля, почти с пелёнок ни к чёрту поэтому и были.       Потом пошла артиллерия потяжелее и круги посерьёзней, и вот где-то там он Хоупа и встретил.       Тогда Хоуп даже Хоупом ещё и не был, да и надежды у него не было никакой — так, сам вчерашний пиздюк, который только что с зоны откинулся. Отсидел за наркоту, алкашку, драки многочисленные, поджог и убийство. Лет восемь отмотал, сел раньше, чем универ успел закончить. Но почему-то твёрдо для себя решил и свято поверил, что станет королём, ебать, преступного мира.       А Минги так хотелось уже слиться со всей этой гнилой темы, перестать на себе семь голодных ртов тащить и семь грязных жоп подтирать, что он возьми да и сам поверь.       Неплохое это было время. Колесили они вдвоём по стране, перебивались не пойми как и чем, империю сколотить пытались. Драйв, знаешь, такой; какая-то была в этом своя романтика: нелегальщина, воровство, непонятные знакомства, спонтанные банды, мотели, предательства, первые большие бабки, одно разъёбанное корыто вместо тачки, и два неприкаянных парня с большим шилом в очке и с большой мечтой в сердце.       Минги вообще сам едва был старше Йены сейчас, когда всё это началось; лет семнадцать ему, что ли, стукнуло тогда. А Хоуп был уже большой дядя, дядя серьёзный, — ему было четверть века уже, бля!       Неплохое время было. Если б только не вечные психи Хоупа, которые он все тогда на Минги и привык срывать без стеснения и без всякой мысли задней. А нервишки-то у Минги и у самого, как ты помнишь, не железные — вот и ёбнулся и он с ума маленько.       А вонь по поводу ебаного поезда и до сих пор стоит периодически. Произошло же следующее: Хоуп вообще редко куда вовремя приходит, и о том, чтобы заранее приехать на долбанную железнодорожную станцию речи идти, конечно, не могло. Хотя Минги, сука, ему говорил, что всякое по дороге случиться может. Короче, припоздали малясик — ну, как малясик… К тому моменту, как они на платформе появились, поезд уже тронулся, блять. Сон рванул вперёд за локомотивом, но тот уже разгонялся, поэтому догнать его было почти невозможно. Однако Минги до сих пор надеялся на лучший исход. Закинул в ещё открытую дверь вагона сумку с их первым товаром, но себя и дружка своего туда закинуть уже не смог. Так и уехала их наркота хуй знает куда.       Ну а потом уже как-то и позабылось. Движуха началась настоящая. Появились парни, которые в их тусу вступить захотели. Много парней, кто с чем; Хоуп тогда чуть штаны от радости не обоссал — такой он был радушный хозяин. Нанимал не только бойцов с калашами, но и хитровыебанных торгашей, и ебливых дипломатов с подвешенными языками, и девок с большими сиськами (в рамках рекламы), да и даже нянек.       Высрал тогда Хоуп непонятное — подобрал себе пятилетнего пиздюка из притона. Вшивого, тощего, ебанутого, как Маугли; Минги тогда казалось, что пиздюк больше матюгов знает, чем все они вместе взятые. Никто с ним возиться не хотел, особенно Минги — ебанутых детей он уже насмотрелся и больше дел с ними иметь ну никак не хотел. Хоуп тоже, как оказалось спустя три часа, желанием воспитывать пиздюка не особо-то и горел; ну а хуле, главное — спиздить, а потом уже и подумать можно.       Вот тогда-то Юнхо и появился. К наркоторговле душа у него явно не лежала, а вот к сюсюканью с блохастыми выблядками — очень даже.       В те времена, когда Юнхо только поступил в университет, среди студентов и учеников старших классов уличные банды были делом всей жизни. На пике их популярности, а ещё по глупости поверив своему другу, Чон как-то совсем незаметно и присоединился к одной такой группировке.       Всё было круто, но только поначалу. Каждый вечер они зависали у себя на районе, а на каникулах и вообще проводили вместе целые дни. Как полагается, у всех членов были свои погоняла, а у банды — своё название. Вот им в душу запал фильмец Тарантино «Бешеные псы», поэтому название захотелось позаимствовать у него. И погоняла тоже. Юнхо был мистером Оранжевым, но о сюжете фильма они не думали. Взяли из него только самое необходимое. Просто так звучало прикольно.       Торговали Бешеные псы наркотой. Но по-мелкому. Толкали травку туда-сюда, тусовались в притонах. Иногда бывало, что стаскивали из магазинов дешёвую технику, которую потом успешно перепродавали. Ничего необычного, но Юнхо это не особо нравилось. Он по природе добряк, таким родился, и в любых обстоятельствах по-прежнему ведёт себя соответствующе.       Дружок его был ещё тем долбоёбом, а по совместительству — лидером их небольшой, но видной банды. По-мелкому ему играть надоело, поэтому и решил вливаться в наркобизнес как-то посерьёзнее. Накупил наркоты (кокса, герыча и подобной херни), конечно же, прогорел, задолжал и там и сям. Многие сразу разбежались, но Юнхо оставался до самого конца. Он же пёс, самый верный.       Сначала над ними решили поиздеваться, всё-таки зелёная ещё совсем группировка, видно, что не шарит. Пытались денег выманить, надеялись, что может есть у них в заначках. Работали руками своими, возились с чмошниками местными, выбивали бабло, воровать продолжали, но уже не мелкое что-то, а покрупнее. По мере всех этих движков никого, кроме Юнхо, его старого друга и ещё нескольких верных челиков в Бешеных псах не осталось. Они долго думали, как снова встать на ноги, но появился Хоуп. Ту банду, которая заставляла их выполнять все самые грязные дела, Хоуп быстренько подгрёб под себя. Кровищи много было, пуль, пистолетов, криков, стекающих по стенам мозгов.       Юнхо Хоупу быстро понравился. «Бля, ну взгляд у тебя необычный, конечно, чё-то я никогда ещё такого в жизни не видел. Добрый, что ли, хуй поймёшь!» — говорил тот. И больше ни слова про доброту от него не звучало. Вообще никогда. Да чтоб шеф такое произнёс, надо было как минимум Иисусом Христом быть. Так и стал чуть ли не самым приближённым.       И для получения этой роли ему не пришлось делать ровным счётом ничего, кроме как нянчиться с откуда-то взявшимся ребёнком. Для самого Чона, на самом деле, это не было шоком. Он как за должное это принял, да и всё.       Первые годы возился с вечно орущим мальком по имени Ян Чонин (для своих — Йена) и ни в каких там войнах не участвовал. Сидел дома, учил малого читать и писать. Кушать ему готовил, вместе с ним заново мир познавал, чего до этого Юнхо по-человечески сделать не удалось.       — Что с шефом, что с шефом… — как-то отстранённо, но в то же время и с непривычным раздражением повторяет вопрос Юнхо, — не знаю я, что с шефом! Я его в последнее время и сам не узнаю… взять хотя бы вот это всё, что с Йеной сейчас происходит! Раньше ведь шеф и пальцем никому до него коснуться не давал, голоса повысить, да даже посмотреть не так!.. Любой каприз его исполнял, баловал, обхаживал… ну, любил, одним словом! А сейчас что?! Сам ведёт себя не лучше подростка, кричит, ругается с ним!..       — Ага, — соглашается Минги со вздохом, на самом деле, не особо вслушиваясь в слова друга, — вот про то, что кричит и ругается — в точку, конечно. Ну, конкретно этому удивляться нехуй: он всегда как в жопу ужаленный был, ты и сам прекрасно знаешь, но… в натуре что-то чересчур уже всё это, даже по его собственным ебанутым меркам.       — Да… — печально вздыхает Чон и откидывается на спинку дивана: — и ведь непонятно теперь совсем, что нас самих дальше ждёт. С таким начальством, знаешь… он как будто деградирует, не знаю. С каждым днём человеческого всё меньше, один негатив наружу лезет, аж рядом находиться неприятно… просто как животное какое-то уже, не знаю. Скоро и срать по углам начнёт… ой, господь помилуй!..       Минги на несколько секунд замолкает, прежде чем сказать:       — С животным, да он уже… вот вчера мне в лицо пёрнул, пока я на диване сидел, и начал ржать…       — Ну вот! — всплёскивает руками Юнхо. — Самая настоящая деградация! Точно следующий этап — срать по углам! Увольте меня тогда…       С ещё более тяжким вздохом мужчина прикладывается к жестянке пива и причитает что-то ещё, уже совсем тихо, себе под нос. После того, как всё это было проговорено вслух, — будто стало более весомым и осязаемым, более… реальным. Будто закрывать на это глаза и дальше уже не получится.       — И как он в таком состоянии ещё и все проблемы с этой шавкой собирается решать? — качает головой Минги, у которого от одного воспоминания о Бобби зрачки расширяются и кулаки начинают чесаться.       — Вообще не знаю… — замолчав на несколько секунд, скорее грустно произносит Юнхо, — говорят, что Бобби уже в Андоне главный. Квон на его сторону всё-таки перебежал, поэтому у нас как минимум минус пять процентов выручки, а пятьсот тысяч вон и не видать, наверное…       — Вот нахуй он тогда Чжанука убил? — Сон оборачивается на Чона, словно тот должен ему ответить на вопрос, на который ответа не знает никто, даже Хосок, скорее всего. — Отдал этому хуйлуше Пусан за просто так.       — Плохи дела, — резюмирует Юнхо, громко вздыхая и опустошая свою банку пива. — Ну, может, в Японии что-нибудь да решится… О помощи попросить никогда не поздно у начальства, тем более Хоуп у них на хороших счетах всё-таки.       — Да похуй на него и это начальство, знаешь! — вдруг восклицает Минги, срываясь на ноги. — Поеду лучше к тигрице моей съезжу, а то, может, через месяц уже никогда ни с кем пива не попью больше…       — Типун тебе на язык! — машет руками собеседник, вскакивая вслед за ним и машинально принимаясь подбирать пустые банки и остальной мусор. — Сплюнь и три раза постучи себе по голове!