<name:="власть">
23 октября 2025 г., 18:33
так я и знал наперёд, что они красивы, эти грибы, убивающие людей! ~кобаяси исса~
Яркий свет лазерным прицелом хуячит прям по закрытым глазам. Ну хоть где-то погодка пиздатая, ебать твою мать! Хосок переворачивается на другой бок, поворачиваясь к панорамному окну дворца голой жопой, и смачно пердит. Мычит сквозь дрёму, тянется за телефоном, проверяет его — как всегда, блять, завален сотнями сообщений. Но отвечать на них будет не он, а бездельник-пидорас Юнхо, которому Чон сбагрил доступ к своему аккаунту. Поэтому Хоуп все уведомления смахивает и безмятежно потягивается на своём новеньком, почти хрустящем татами. Одной рукой он почёсывает рыжую башку, а второй — хуй, который уже приветственно встал и просит женской ласки. Вот только тёлок тут нет никаких, да и вообще никого почти нет — оттого и настрой такой охуенный с самого утреца, пиздато! Как же невзъебенно это — побыть одному, без всех этих блядских рож вокруг, которые уже заебали, которые как занудные комары летом так и кружат вокруг тебя, всю кровь, блять, высасывают, все силы, и бесят, сука, не на шутку бесят, сколько их не перебей, а всё равно новые налетают, и все за одним, как на подбор — долбоёбы! И главный комар, самый хоть и мелкий, зато самый, сука блять, назойливый и ненасытный, — ёбаный Йена. Ёбаный Йена! Слушать его нытьё, вытьё и сопли не хватит даже самого ангельского, блять, терпения — так что уж говорить про терпение Хосока, которого уже осталось меньше, чем клеток мозга у ёбаного Минги?! Он, к слову, как и его дружок по заду Юнхо, виноватым решились выставить именно его, а не прихуевшего пиздюка, который уже всех заебал, чем заебали ещё больше. А единственный, сука, друг, с которым Чон мог про это поговорить, превратился из чела в мычащую и сопливую хуйню, от которой только и слышно «Хани, Хани, Хани, Хани». Хуяни, блять! Переломить бы их всех о колено, да колени, блять, уже не те! Но больше всех заебал даже не кто-то из них. Один долбоёб, живущий на седьмом этаже. В третьей справа квартире. В которой окна расхуячены. Раньше Хосок думал, что новый уровень жизни открыл ему новый простор для неё же. Но получилось не совсем так, и в итоге на каждом шагу всё ещё попадаются знакомые хуйланы. Даже те, которые были посланы на хуй ещё двадцать ёбаных лет назад. И всё-таки Сеул пиздец какой тесный. Но речь не об этом щас. Речь о том, что проснулся Хосок в Токио, в своей собственной недвиге, где нет никого (не считая ёбаного Минги) из тех, кто его так заебал. А хуй вообще в трусы не хочет! А всё потому, что сегодня он наконец-то окажется в госпоже Хираи Момо. Ах Момо, Момо, Момо! Отъебать бы её во все сладенькие дырочки! Познакомился с ней Хоуп ещё давным-давно, в незапамятные, нахуй, времена, когда только-только начал на ноги крепко вставать. Тогда его и заприметили пиздатые поставщики, самые пиздатые из которых — хитровыебанные япошки. Спрос у них самих в стране хуёвенький, зато вот лабораторий самых продвинутых — хоть очком жуй. А у нас, в Корее, наоборот — своё производство в пизде, зато спрос — нихуёвый. Вот и сошлись на этой почве. Момо поначалу хотела, чтобы Хоуп на неё и работал. Но Хоуп не работает, блять, ни на кого, кроме себя, даже на обладательниц таких вкусных дырок, поэтому спустя несколько лет агрессивных переговоров и киданий хуями условились на том, что останутся они бизнес-партнёрами. И тогда дела стали ещё пизже, и совесть стала чище, потому что кокос тоже стал чище — самый чистый, как, блять, младенец, как ёбаный котёнок, как агнец, нахуй, божий! А сейчас дела так просто заебись, охуительно, невзъебенно, пиздато! И как только Хоуп расскажет об этом Момо, она точно намокнет, обкончается, и наконец даст ему! За то, как он охуенно постарался в этом году! Хосок спускается из своей спальни на первый этаж и видит серую макушку, торчащую из-за спинки дивана — это долбоёб Минги уже сидит и сосёт пиво перед телеком, глядя свою занудную хуйню для быдла под названием ММА. — Здарова, шеф, — оборачивается он и кивает своей тупой башкой. Как только Хосок видит его сучью рожу, ему сразу же прижимает посрать. Привычка уже. А вот с этим долбоёбом, когда они только начали вместе работать, всё было совсем по-другому. Раньше, до сделок с копами, до сделки с Момо, до того, как его имя узнали все. Тогда они за каждым грузом гоняли в богом ёбаный Китай — за самой лютейшей хуитой, которую только можно было в себя вколоть или всосать. Дешёвая, грязная и опасная дрянь, которой даже торговать было стрёмно. Но даже на такой пиздец всегда найдётся спрос, да и делать тогда было больше нехуй. — А ты чё уже с утра пивко хуячишь? — Ну, часовые пояса, — жмёт плечами долбоёб, — в Корее-то уже сколько времени?.. — Столько же, сколько и здесь, долбоёб ты! — машет на него рукой Чон. Минги поджимает губы и очко, отворачивается, чтобы покопаться в каких-то своих вещичках, разбросанных перед ним на низком столе. Спустя полминуты, пока Хосок тупо втыкает в телек и пытается найти там хоть что-то интересное, Сон заговаривает опять: — Ну слушай, шеф, я тут короче всё подсчитал, — он бухает на колени залитую пивом или обоссанную тетрадку, которую принимается перелистывать. — Нам надо будет закупить больше кокса и больше крэка, всё остальное я тоже перечислил в примерных объёмах вот тут, посмотри… Бюджет на ближайший год я тоже прикинул, в общем, сейчас мы можем потратить не больше… — Да мне похуй, не пизди мне тут! — со смехом прерывает его Хоуп. — Я куплю всё, что захочу, и столько, сколько захочу. Понял, да? Ёбаный Минги! Он хватает со стола одну из дохуллиарда баночек пива, которыми его украсил Минги, и звонко открывает её, вливая в себя прекрасный напиток, который бодрит лучше любого пидорского кофе. Так вот, ещё чё вспомнил пока про Китай. Ездить туда приходилось часто, чуть ли не каждую неделю, потому что денег тогда не было нихуя, а амбиций было уже дохуя, и торговать хотелось мощно, а не перебиваться хуй пойми какими разовыми подачками, о которых в Корее сразу бы все забыли. И Хосок поэтому Китай ненавидит и терпеть не может, как и ёбаного Минги, который делал эти поездки ещё хуже; Чону в Китае не нравится абсолютно всё: их жрачка, их пидорский визгливый говорок, их товар и вся их тупая и ебучая страна. А вот Японию он зато любит и просто обожает! Потому что здесь его всегда ждёт прекрасная Момо, которую он сегодня смачно и жёстко выебет! — Шеф, — вдруг снова раздаётся так заебавший голос, — ну за что ты меня, блять, так ненавидишь? Хосок вскидывает брови и издаёт хрюкающий звук, даже подавившись пивом. Вот чего-чего, а уж такой хуйни он ещё не слышал и тем более не ожидал! А вот Минги, кажется, сейчас предельно серьёзен. Его, может, тоже много чего (и много кто) заебало, вот только на это всем почему-то похую. Но Сон ещё с самого детства не привык спускать всё на самотёк, и поэтому даже в такой патовой ситуации, когда дело касается адекватных разговоров с этим имбецилом, решает всё равно хотя бы попытаться. Хуже он точно не сделает (ну, если только добавит в копилку ещё один повод, по которому шеф будет угорать над ним ближайшую неделю), да и к тому же сейчас — самый идеальный момент, когда вокруг нет вообще никого, только они двое. Если и попытаться, то сейчас. Всё, что было в Токио, остаётся в Токио — эту аксиому они оба усвоили уже давно. Всё ещё пребывая в пиздатом расположении духа, Чон опирается на спинку дивана за спиной у Сона и уточняет: — А чё, мне тебя по головке, что ли, погладить, да? — и, не дожидаясь ответа, принимается с самым умилительным выражением лица трепать его по серой гриве: — Минги-и, Минги, мой сладенький, миленький, пиздатенький Минги! Сон недовольно вырывается из его хватки и передвигается дальше по дивану так, чтобы оказаться лицом к лицу, на расстоянии вытянутой руки. И он всё ещё предельно серьёзен: — Блять, мы же с тобой через столько говна вместе прошли, — пытается высказать он всё, что накопилось: — мы столько времени вместе… — Я с тобой не ебался и даже взасос не сосался, схуёв мы вместе-то? — прерывает его своим смехом Чон. — И я всегда иду тебе навстречу, закрываю глаза на это хуёвое отношение к себе, — отчаянно продолжает Минги. — Я, блять, буквально был первым, кто поверил в тебя!.. — Ну подарю я тебе за это медаль, ты не плачь только, бля! — сочувственно покачивает головой шеф. — И я не понимаю, — всё-таки завершает речь мужчина, — ты просто прикалываешься так или ты внатуре меня ненавидишь? И если да, то, сука, за что вообще?.. Какое-то время Хосок просто молчит, и улыбка на его лице то на секунду расцветает ещё шире, то совсем исчезает почти без следа, пока в тёмных и ещё сонных глазах плещется какая-то странная эмоция — смесь веселья с грустью. — Минги, — начинает Хоуп спокойно, — ну, конечно же, я тебя, блять, ненавижу. Ты меня просто нахуй бесишь. В тебе чё-то дохуя много претензий и амбиций. Чё, так хочется быть похожим на меня, да? А о медали — если только из говна своего подарю тебе, пойдёт? — Нихуя мы с тобой не похожи, — почти рычит в ответ Сон. — Ты хуй клал на всех, кроме себя. Ты разрушаешь всех. Я уже не говорю про меня, на посмотри хотя бы на Йену, на Лино!.. Мы с Юнхо уже, блять, не успеваем подтирать за тобой всё то говно, которое ты из себя без остановки высираешь! — Ну тебе только говно и подтирать, трубочист ты эдакий, блять! Ни на что большее ты нихуя не годишься, — с улыбкой отзывается Хосок. — Ни на что большее не гожусь? — слегка щурится Минги. — Человек, который с самого начала с тобой был, блять?! И который по итогу остался с хуём за щекой?! В ответ, особенно на последнюю фразу, Чон начинает хохотать, представив такую картину во всей её красе. Представить такую хуйню, при этом, оказывается проще простого. — А ты чё, на чё-то другое рассчитывал? — весело уточняет Чон. — Вообще-то, да! — повышает голос Сон и даже подрывается на ноги, стиснув кулаки. — Ты, блять, даже своей правой рукой меня не сделал, а выбрал Юнхо! И теперь, как своего преемника, ты воспитываешь пиздюка с чипсами вместо мозгов, который никогда и не за что с таким делом не справится!.. Хоуп почти сгибается пополам от смеха, стуча себя по колену так, будто только что услышал самую охуенную шутку за последнюю тысячу лет! Ну, вообще-то, в целом так оно и есть. — Бля-ять, — стонет сквозь хохот он, — ты чё, блять, внатуре думал, что я оставлю свой бизнес тебе?! — с упором на последнем слове. — Да, — ничуть не смущается Минги, — потому что я этого достоин больше всех. И этим только провоцирует новый взрыв смеха со стороны шефа. — Ты даже моего хуя в своей жопе не достоин! Ёбаный Минги!.. — всё никак не может отдышаться Чон. — Ой, бля, фу-ух!.. Чё за трахи… драки… трагикомедию ты мне тут с утра устроил, бля?! Поехали уже, заебал! С размаху Хоуп бьёт его по плечу, как бы призывая не дуться и не заёбывать дальше. Хотя, признать честно, настроение его после этого разговора только улучшилось — не часто приходится ждать от Сона чего-то остроумного или хотя бы смешного, а тут он выдал целую хохму! Но вот у самого комедианта настроение теперь упало ниже плинтуса, нахуй. Понурив лохматую голову, он смотрит только себе под ноги, пока плетётся за шефом, который бодрой, внатуре летящей походкой хуячит к выходу. Там их уже ждёт блестящий чёрненький Jeep. Шеф заваливается на заднее, а Минги падает на переднее, рядом с водилой. Сейчас хочется только одного — съебаться домой, позвонить Хеджин и нажраться с ней пивом. И эта мысль маленько утешает. Вообще, Хеджин ему нравится. Да и он ей тоже. Хотя о своей семье Минги никогда не думал, да даже и отношений не искал, с ней — прямо по кайфу. Жаль только, что она уже замужем. И до конца своих дней будет отыгрывать роль сногсшибательной супруги господина Хана. Вот это прям хуёво, бля. Не то чтобы это мешало им сосаться при каждой встрече, как и не помешало Минги отлизать ей на прошлых выходных, и на позапрошлых, и так далее. Но был страх. Страх того, что каким-то образом в прессу всё же смогут просочиться слухи об отношениях знатной леди и какого-то вшивого бандоса. — Сука, ой бля, ну и насмешил же!.. — раздаётся с заднего сиденья вместо с тупым ржанием. Минги бросает на шефа короткий взгляд в зеркало заднего вида и громко цокает языком, закрывая глаза рукой и покачивая башкой. Дальше никакие мысли уже не лезут. Вдруг Сон чувствует, как вибрирует в кармане мобильник. Он достаёт телефон и видит сообщение от Юнхо, на которое очень быстро отвечает и снова переключается на Хоупа. Пришла идея. — Шеф, кстати, — начинает Минги, через силу пытаясь выглядеть дружелюбным. — Я тут подумал утром: может, в Окинаву сгоняем на пару дней? Потусим, там погода заебись сейчас… Тот сидит ровно посередине просторного кожаного сиденья и с рассеянной улыбкой, как под кайфом, смотрит на солнечные городские пейзажи, что сменяют друг друга за окном. — Иди на хуй, Минги! — сквозь зубы выдавливает из себя Хоуп и тянется рукой в трусы, не снимая с лица этой полупьяной лыбы. Момо! Вы вообще видели её сиськи?! Это вам не просто, блять, естественные отложения из жира и молочных желёз, — это настоящее, нахуй, произведение искусства! Хосок бы поклялся, что её сисечки просто идеально лягут в его ладони — ведь они созданы друг для друга. А ещё там его наверняка ждут тёмные соски, только не такие, как у кореянок — у кореянок они маленькие, с монетку, а у японок — огромные, размером, блять, с ихнюю страну. И это пиздато! Пиздато щекотать их, дёргать, крутить, короче — всячески дрочить, чтобы наблюдать за тем, как они то встают, превращаются из горошинок в ёбаные сливы, то, наоборот, проваливаются внутрь сиськи, и лизать их горячим языком, заставляя стонать и пищать, хотя Момо бы пищать не стала, как все эти шлюхи, которые по очевидным, блять, причинам, не прошли на актёрское. А про её жопу вообще говорить даже не стоит — это надо только видеть, так всего не объяснишь и даже на картине не напишешь. Очко и кожа вокруг него у неё наверняка тоже тёмненькая, покрытая пушистыми чёрными волосками, которые будут щекотать нос, пока Хосок будет его вылизывать. Но самое прикольное в том, что надо будет раздвинуть жопу, её сочную, упругую и огромную жопу, с каким-то наверняка охуевшим трудом втиснуть своё ебало меж двух крепких булок, чтобы разгуляться там уже по полной программе — ведь Хоуп ждал этой хуйни почти десять лет, и теперь остаётся лишь надеяться, что перед их встречей она пиздатенько подмылась, хотя, если подумать, то и её настоящему запаху он будет только рад — ведь не может же он быть хуёвым… — Можно хотя бы в машине не дрочить? Стрёмно пиздец, — вклинивается в сознание голос Минги. — Хуль пялишься тогда, если стрёмно? — отвечает вопросом на вопрос Хосок и всё же натягивает трусы и штаны. Но не потому, что его хуй заставил Сона грустить и думать о собственном скрюченном стручке — просто ёбаный Минги чаще портит настроение, чем делает его хорошим. Но на этот раз его замечание вдруг оказывается даже своевременным: ведь выясняется, что они уже приехали. И этот дом Чон узнает из тысячи. Традиционная японская архитектура: два этажа, выёбистые (но красивые) крыши, раздвижные бумажные двери во всю стену, охуенно гигантские зашторенные окна, всякие исторические азиатские выебушки-безделушки на фасаде тут и там, и огромный, блять, как его стояк, участок земли, на котором расположен цветущий сад, всякие деревья, беседки и прочая хуита, которая в целом смотрится довольно пиздато. В дверях им кланяются охранники и раздвигают створки, как раздвинутся перед ним сегодня и ножки госпожи Хираи, а внутри провожатых не требуется — Хоуп и так тут уже знает всё, как свои пять пальцев. Он проходить вглубь помещения, где в главной из комнат видит её. Она сидит, как всегда, на полу, за низеньким столиком, спиной к окну. По обе стороны от неё, за спиной — две бессменные помощницы. Сана и Мина. У Саны острый нос, как у какой-нить ебаной птицы, а у Мины вечно кислая… мина, ха! Они у Момо — типа как Юнхо и долбоёб Минги у Хоупа. И Хоуп даже подумывал о том, чтобы их свести: чтоб Сана нахуй заклевала долбоёба Минги, а Мина… ну чтоб Юнхо её развеселил, короче! Но, на самом деле, похуй на всех них вместе взятых. Ведь Момо он задумал оставить себе, а кроме неё, его никто тут не интересует. Момо! Улыбка всё шире раздирает губы, заставляя их трескаться. Яркий солнечный свет хуячит ей в спину, очерчивая невзъебенную фигуру в синем шёлковом кимоно, тонкие круглые плечи, как песочные часы талию, очертания широких бёдер… А потом свет вырывает из всего остального ещё одну фигуру, которая сидит в тени Момо жопой ко входу. И по ебучим афрокосичкам Хоуп сразу просекает, чё за ёбань тут нарисовалась. — А эта ёбаная шавка тут хуле забыла, а?! — сразу кричит он на полной громкости. — А, блять, хуль сидишь?! Ты чё, блять, Момо, решила меня подставить нахуй, да?! Бобби издаёт уверенной смешок и поворачивается на него, сдвигая жёлтые очки ниже по носу. — Ну привет, земляк, — скалится он нагло. — Я сначала думал, что эта страна для нас слишком тесная, а оказывается — весь мир… Но слышать и видеть его дольше одной секунды Хосок уже физически не может. Его колотит, блять, от злости, которая так быстро заняла место распиздатого настроя, а перед глазами всё становится красным. И только тени из углов зала облепляют Бобби, как целое полчище ёбнутых ядовитых пчёл. — Сука!.. Нога Хоупа хуячит Бобби прям по тупой, сука, башке — он так удачно встретил его на коленях. Долбоёб падает на пол, где Хоуп уже начинает его яростно допинывать, а Минги даже не двигается с места. Зато охранники — двигаются. Один из них отгораживает собой своего шефа, а второй встаёт перед распластанным на полу Бобби. Руки обоих мужчин тянутся к кобуре с пистолетами. — Этого будет достаточно, — звучит мелодичный женский голос. — Добрый день, господин Хоуп. Присаживайтесь. Но Чон не смог бы присесть, даже если бы у него отказали ноги. Сейчас он готов, блять, хоть по потолку бегать, чтобы выплеснуть из себя хоть куда-то эту вмиг вскипевшую, бурлящую и жгущую внутри злость. Его всё ещё трясёт, и это не может быть незаметным; яростный, горящий взгляд прыгает по всему помещению, по смазанным лицам, по фигуре Бобби в другом углу зала, окружённой стадом охранников, по собственным сжатым в кулаки рукам, а в голове — ни одной мысли, кроме: 1) Убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить, убить! — Да как ты смеешь вести себя подобным нечестивым образом при госпоже?! — вырывает из агонии ещё один женский голос, дребезжащий, визгливый, незнакомый. Хоуп кривится и переводит затуманенный взгляд на тварь, высравшую ему это. Перед собой он видит пиздючку, которую прежде даже не заметил. И нахуй неудивительно: мелкая, тощая, как, блять, крысёныш с помойки, только с ушами с, ебать… его собственную ладонь! Ещё и обмотана в какие-то половые тряпки, по типу свитера с дохлой бабки, и всё такое тёмно-серо-чёрное, что аж страшно, блять. Вон, Минги уже, походу, даж обосрался. Ужас, нахуй!.. — Позвольте мне представить вам мою молодую прекрасную спутницу, Сакуру Мияваки. Она — моя будущая преемница, так что вам с ней лучше подружиться уже сейчас. Хотя её нрав довольно своеволен, поэтому вам может понадобиться немало времени, — очаровательно улыбается Момо в своей очаровательной улыбке, когда губы обнажают белые зубы и розовые дёсны, и повторяет: — Прошу, господа, присаживайтесь. Первым на просьбу реагирует Минги. — Приятно познакомиться, юная госпожа Сакура. С ахуеть какими выпученными глазами он глубоко кланяется двум девушкам и занимает место за столом, совершенно флегматично берёт в руки меню, чтобы пролистать его. Момо придвигает к нему крошечную чашечку ароматного зелёного чая и накрывает его ладони своими: — Всегда было жаль, что господин Хоуп — не вы, — тихо произносит она, склоняя голову набок, так что густые чёрные пряди, укороченные у лица и постриженные как по линейке, падают на нарумяненные щёки. — Может, ты мне уже объяснишь, какого, блять, хуя это чмо тут делает, а?! — полностью игнорирует все её слова сам господин Хоуп. — А что ты меня не спросишь? — вдруг вклинивается с какого-то хуя осмелевший Бобби. Но Хосок игнорирует и его и лишь со всей силой замахивается в его сторону: — Да я тебя убью, сука, нахуй, вот что! Как ни в чём не бывало и без того косое ебало Бобби искривляется в такой же косой, уёбищной ухмылке. Он стирает кровь, хлынувшую из лопнувшей нижней губы, и обращается к Момо: — У нас, конечно, достаточно лабораторий, — звучит его обосранный голос, от которого Хоупа тянет блевать, — но бизнес растёт настолько быстро, что мы решили искать возможности расширения у проверенных поставщиков… — Это моё, блять! — не дослушав до конца, продолжает кричать Чон. — Куда ты лезешь, сука! Мужчина делает рывок, но быстро останавливается. Он сжимает кулаки, едва сдерживая себя от того, чтобы уебать этому чучелу снова. Момо протягивает вперёд ладонь, жестом призывая всех угомониться. — Господин Хоуп, пожалуйста, присядьте, — произносит она. — Не буду я присаживаться, блять! — он отмахивается от женщины и прожигает её бешеным, хищным взглядом. — Либо это хуйло вместе со своими шавками пиздует отсюда! Либо ухожу я, нахуй! Вы хуй кого лучше меня найдёте, тупые, нахуй, блять, дырки!.. Хоуп подскакивает к Бобби и хватает его за шкирку. Сжать посильнее и долбануть этой харей прямо по полу. Раскрошить в пепел его жёлтые, гнилые зубы, которые гнида прячет за золотыми винирами. Наступить на череп и раздавить его, блять, чтобы нихуя не осталось, чтобы вытекла вся эта жижа, которая есть в тупой, сука, вонючей голове этого уёбка. Он, блять, обязательно это сделает. В этой жизни или другой — похуй. Пока ему есть, что сказать. — Это чмо продаёт голубую парашу, от которой у нас люди каждый день пачками дохнут! Ты реально думаешь, что он мне ровня?! — Чон тянет руку вверх, и тело Бобби приподнимается вместе с ней. — Ты реально думаешь, что он может меня заменить?! Или ты захотела, чтобы и в Японии было так же? Эта сука и тут накормит всех своим говном! Хоуп отпускает Бобби и демонстративно вытирает ладонь о свои штаны, как будто вляпался в какое-то говно. По сути, именно это он и сделал — вляпался в говно по имени Бобби. Гнилая, сука, тупая гнида! — Да вы никто без меня, ты, блять, бабка-сукэбанка, — заявляет Хосок, чуть сбавляя громкость. — Кому вы собираетесь свою хуйню толкать, если я от неё откажусь, а?! У этого долбоёба так-то своего товарняка полно, бля!.. Вспомните, как хуёво всё у вас было, пока я не появился… Вы без меня никто, сука! Слышите?! Ни-кто! На последних словах он подлетает обратно к столу и останавливается прямо напротив Момо. С грохотом его ладонь приземляется на поверхность. Все чашки сразу разлетаются в сторону, но женщина даже не моргает — она всё так же смотрит в глаза Хоупа, со своей неизменной, лёгкой ухмылкой. Момо чувствует тяжёлое и горячее дыхание Чона прямо на своём лице, а спустя секунду ощущает, как свободная рука наркоторговца обхватывает её тонкое плечо. — Госпожа Хираи!.. Обхватывает настолько сильно, что слышно, как звучат хрупкие женские косточки. Но ей совсем не больно. Резким движением Момо тянется к затылку и вынимает из волос острую заколку, которая через секунду протыкает тыльную сторону ладони охуевшего Хоупа. Теперь тяжёлое и горячее дыхание Момо прямо на своём лице чувствует он и представляет её в своей дохуя большой и мягкой кровати. Хосок отпускает плечо женщины и от удовольствия прикрывает глаза. По всему телу пробегает мелкая дрожь, а в зоне ширинки становится ебать как тесно. — Пожалуйста, господин Хоуп, тише, — шепчет она ласково, и Чон уже готов кончить. Он тянется пальцами к своему хую и поправляет штаны, кайфуя от боли, которая током проносится по всей пострадавшей руке. Сознание его покидает и уносится куда-то далеко — прямиком в мокренькую, тёпленькую пизду Момо, которая с нетерпением и неистовой жаждой ждёт в себе твёрдый, большой хуй Хоупа. Хоуп обижен на эту пиздёнку, но не настолько, чтоб лишать её такого удовольствия. Здоровая ладонь ложится на шею сучки, ласково пережимая горло, когда он наклоняется к ней через стол… И в следующую секунду оказывается на ёбаном полу, а в глазах — нихуя. Ебать?.. — Сакура-тян, можно и помягче, — хитро хихикает Момо где-то в стороне. Хоуп приподнимается на локтях, злобно встряхнув башкой, и взгляд его фокусируется на ушастой манде прям перед собой. Она чё… — Ты чё, это?.. Меня щас?.. — машет руками и пострадавшей головой Чон. — За свою госпожу, — топает паршивой лапой ебанушка, — я и не «это» ещё сделаю! — исходится на в натуре крысиный писк она. — Сакура-тян занималась реслингом немало лет, — будничным тоном оповещает Момо и как ни в чём не бывало переключается на: — Бобби, на сегодня мы закончили, — неторопливо прощается с гостем она, салфеткой стирая кровь с блестящей заколки. Охуевший Бобби сидит, как вкопанный, боясь пошевелиться. Развернувшаяся картина, кажется, ёбнула по нему сильнее, чем вертушка Хоупа. С минуту он никак не может сообразить, что это было, но быстро поднимается и кланяется Момо, бормоча себе под нос: — В-встретимся тогда з-завтра, госпожа Хираи, — начинает заикаться он. — Тогда зайду, эм, завтра… До свидания… Его личная охрана, естественно, удаляется вместе с ним, в дверях врезаясь в парней Хоупа. Те уже успели раздобыть бинты и спирт для своего шефа, а вот ебучий Минги за всё это время даже не пошевелился. Как только Бобби исчезает, а хуй извергает в трусы то, что так хотел из себя выпустить, Чон наконец может расслабиться. Задача забинтовать рану всё-таки сваливается на плечи Минги, потому что парни выставляют все нужные инструменты прямо перед его носом и отходят по своим местам. Кривясь от отвращения и страха, Сон выливает на рану спирт и, конечно же, получает ебейший подзатыльник. — Ай, сука! — во всю глотку орёт Хоуп, уже нихуя не расслабленный. — Полегче ты, осёл, блять! Минги лишь молча качает головой и закатывает глаза, продолжая терпеть все эти унижения и выполняя свою работу. — Так а кто эта, сука, малолетка ушастая? — опять подаёт голос Чон, кивая в сторону Сакуры. — Шеф!.. — шёпотом прикрикивает на него Минги и со страхом озирается на женщин, но незаметно, — тебе ведь уже сказали!.. — Ничё мне не говорили, — спорит мужчина и вырывает забинтованную руку. — Ты, блять, долбоёб, думаешь, я совсем тупой? Я б запомнил, ты ж меня знаешь, нахуй! Тем временем в комнате появляются слуги с новой посудой и чаем. Выдроченными до мелочей аккуратными движениями они максимально быстро расставляют всё на столе и убирают то, что разбилось от удара Хоупа. Момо благодарно кивает им и всё-таки начинает отвечать на вопрос Хоупа, но Сакура оказывается резвее. — Я служу своей госпоже, — как ёбаный робот, а взгляд бегает туда-сюда, подпёрдывает ушастая. — И готовлюсь продолжить её дело. — Тебе сколько лет-то вообще, ёпта? — смеётся Чон. Вместо ответа пизданушка тупо пялится в какую-то неведомую точку в пространстве. Блять, да что с ней не так?.. — Ей семнадцать, — отвечает вместо девушки Момо. — Ну что, теперь перейдём к бизнесу? — С бизнесом у нас всё заебись настолько, что ты щас упадёшь, бля! — Хоуп откидывает от себя телефон и даже поднимается на ноги, активно жестикулируя руками. — Продажи растут, цену я поднял, распродал всё, что закупил в последний раз, поэтому в этот нам ещё больше понадобится! Выручки в несколько раз больше, чем за все прошлые года вместе взятые, ёпта! Мы торгуем во всех точках Кореи, даже в Северную начали поставлять, прикинь, да? Нашли лазейки. В Китае так же: там уже все сидят на нашем коксе. Ну чё, Момо, дашь мне теперь тебе вдуть? Ты же обещала! Подходить к столу и тем более по нему стукать теперь ссыкотно, поэтому Хоуп просто встаёт над своей повелительницей так, что его хуй оказывается практически перед её сладким ротиком. И сейчас он твердеет не только от очередного представления их ебли, а от его успехов — от того, какой он пиздатый! Она должна упасть на колени и молить выебать её во все дырочки, которые так долго его ждали, которые так сильно его хотят. — Очень рада слышать, что всё идёт так хорошо. Я тебе дам… — Момо хитро смотрит на него снизу вверх, что возбуждает, блять, ещё сильнее, и делает паузу, — столько товара, сколько ты ещё не видел. Мы же ни о чём другом больше не договаривались. В одно мгновенье страсть и возбуждение превращаются в гнев. Как же она заебала! Хоуп сжимает кулаки и из раны сквозь бинт проступает алая кровь. Каждая капля со звуком приземляется на пол, и он думает о том, как раздрабливает в мясо милое, красивое личико этой суки. — Но пока ты рассказывал о своих делах, у меня всё-таки возник кое-какой вопрос, который я не могу задать, — продолжает она. — Правда ли всё так же отлично, как ты описываешь? Просто некоторые говорят об обратном, знаешь… — Да, Момо, я думаю, что шеф не договорил, — врезается в диалог Минги. — На самом деле, у нас всё не настолько радужно. Есть одна большая проблема… и с ней вы только что встречались лично… — Блять, заткни свой гнилой рот, ёбаный Минги! — не сильно, но Чон всё же пинает товарища. — Нихуя это не проблема. Когда я захочу, этого уёбка сразу не станет. — Он тесно связан с кандидатом, который вот-вот станет президентом, — не останавливается Сон, игнорируя какие бы там ни были движения Хоупа. — Его влияние стремительно растёт. Мы уже потеряли несколько городов, включая Пусан, который для нас был принципиально важной точкой. Как сказал шеф, мало того, что они захватывают наши территории, эти бандиты убивают людей новым наркотиком, поэтому мы теряем и клиентов… — Про связи с кандидатом в президенты Бобби не говорил… — замечает Момо, и уголки её губ в первый раз за всю встречу опускаются вниз. Чон садится на место и кривляет рожи ушастой суке, с удовольствием думая о том, как вмазать бы оттаскать её за эти ебучие, огромные, гигантские, блять, уши… Рестлерша, блять!.. Минги переводит взгляд немного в сторону от Момо, наблюдая за тем, что происходит за окном. Он вглядывается в яркое, солнечное небо, которое у себя дома видел не меньше, чем несколько месяцев назад, и громко вздыхает. — Да, к сожалению, он правда связан с кандидатом, — опускает голову Сон и пальцами крутит маленькую чайную кружечку. — Поэтому мы приехали сюда не только за товаром, но и за помощью. Нам не хватает людей, мы потеряли слишком много наших парней в перестрелках. К тому же Бобби удаётся переманивать тех, кто остаётся в живых. — И что же такого он предлагает, чего нет у вас? — уже с серьёзным видом интересуется Момо. — Он просто бесконечно пиздит, как и кандидат Ли, — объясняет Минги. — Вместе с клиентами от этого «Посейдона» дохнут и наши люди. Однако мысли об ушах всего лишь отвлекают его от того, что приходится ему слышать. Сейчас не хочется больше даже никого пиздить — закрыть бы глаза и уснуть, ну, или на крайняк поехать в клуб, набухаться и обкуриться до потери сознания. Хоуп разглядывает свою руку и дрочит окровавленный бинт. Он ненавидит Минги за то, что он пиздец, какой честный. Ненавидит его за то, что он никогда не сможет быть таким же. Да и нахуй оно надо! То ли мозг, то ли само сердце не хотят принимать всё так, как оно есть в действительности. — Как вам должно быть известно, Япония больше не вмешивается ни в какие конфликты, — находится с ответом Момо, чья стервозная морда опять принимает своё привычное улыбчивое выражение. — Тем более в политические. Мы придерживаемся нейтралитета и делаем это блестяще. Не думаю, что нам стоит выходить за рамки нашей сделки. Просто скажите, сколько вам нужно товара. Это всё, чем мы можем помочь. К горлу подступает горький ком, и теперь Минги громко выдыхает. Он до последнего надеялся на то, что уедут отсюда они с результатом. Получат всю необходимую помощь и смогут спасти своё положение, а ещё бесчисленное количество жизней, которые вскоре загубит Бобби и его дешёвая дрянь. — Но ведь если нас не станет, что вы будете делать? — непонимающе озирается на Момо Минги. — Несмотря на всё то, что говорил шеф, в его словах есть доля правды… Момо снова улыбается ему в ответ, приобнимая замолчавшую, но говорящую всё своим надменным и высокомерным взглядом Сакуру. — Мы найдём пути, — обнадёживающе для себя говорит она. — Всё в ваших руках, продолжайте бороться. Что-то наша встреча слишком растянулась, думаю, мы можем продолжить завтра. — Ну пока, нахуй! — выпаливает Хоуп. Он первым подрывается на ноги и уходит, захлопывая за собой дверь. Минги кланяется и бежит за ним. В голове с трудом укладывается то, что после стольких лет и действительно приличных результатов совместной работы можно повернуться, блять, жопой. Спасибо и на том, что послали на хуй не в открытую, а так вежливо всё обрисовали. Есть ли смысл возвращаться и пытаться что-то решить? Хуй знает. Лично для Минги смысл есть — его ждёт сочная Хеджин и вкусное пиво. — Да пошли они на хуй! — выйдя на улицу, обращается к Сону Хоуп. — Сами разберёмся в натуре, да? Шеф ударяет товарища кулаком в плечо, пытаясь подбодрить. Только вот явно перебарщивает — Минги сгибается пополам. Лишь бы не перелом плеча.///
смолк осенний вихрь. всё, что от него осталось, — дальний шум волны. ~гонсуй икэниси~
— Благодаря руководству, которому удалось вовремя скоординировать и направить все полицейские силы в нужное русло, нас и ждал успех, — с видом важного бегемота вещает суперинтендант Мун. — Операцией руководил лично я, поэтому все риски я тоже возложил на свои плечи. Остальные инспекторы и офицеры лишь исполняли мои приказы, которые я… Хонджун, стоящий в сторонке за его спиной, нервно сглатывает — от волнения недавно съеденный завтрак то и дело подкатывает к горлу, и инспектор радуется, что сегодня отказался хотя бы от десерта. Страшно просто ужасно! Когда-нибудь, не обязательно скоро, начальник уже закончит расхваливать себя и очередь выступать перейдёт к самому Киму. А ведь здесь так много людей! Собрался весь отдел по терроризму, а ещё пришли некоторые ребята из других отделов их участка, причём в основном — начальство (от чего легче точно не становится!). А ещё — журналисты. Целое полчище вооружённых фотиками работяг почти в первом ряду, сразу за суперинтендантами всех рангов и званий, которые восседают за длинным столом как финальные боссы, которые атаковать будут все сразу. По обе стороны от него — верные Сонхва и Сан. Хонджун встаёт на цыпочки, чтобы заглянуть в их лица, и немного покачивается на носках в попытке сбросить с себя нервное напряжение. — Сан, — наконец тихо начинает он, — ты же в последнее время был за главного у нас, может, ты выступишь?.. — Ещё чего, — фыркает Чхве. — А зарплату свою ты тоже тогда Сану выпишешь, капитан? — шутливо толкает его в бок Пак. — Нет, — сразу машет головой молодой инспектор и нежно обхватывает предплечье Сана: — Но вот премию… — Миллиард, — косит на него глаза Чхве. Хонджун ахает и качается слишком сильно, отчего почти летит носом в пол. И это бы случилось, если бы Сонхва не подхватил его! — Какой хитрый! Аж умереть вздумал, лишь бы речь не толкать, — вполголоса причитает Пак, пока устанавливает инспектора в исходное вертикальное положение. — Ноги не держат, — драматично скулит Ким. — Плохо мне… — Мне тоже на работе всегда плохо, — соглашается Чхве. — И мне, — поддерживает Пак. — Давайте уйдём. — Давайте! — с энтузиазмом поддакивает Хонджун, но потом ловит на себе взгляды двоих коллег с высоты их роста, говорящие о том, что это был сарказм. И вновь становится грустно. Капитан приваливается спиной к стенке, чтобы больше не падать, и с самым похоронным видом изучает глазами зал. И всё-таки позориться именно перед знакомыми — ситуация хуже не придумаешь… Дверь тихонько приоткрывается и пропускает внутрь ещё пару зрителей, которые немного припозднились (но, на самом деле, по факту ничего важного не пропустили). При виде него весь пресс-конференц зал в глазах Хонджуна заполняется небесным, ангельским свечением. Как настоящий супергерой, он решительно просачивается сквозь толпу и коротко кивает стоящему на сцене Хонджуну, у которого, кажется, сейчас даже челюсть отвисла. Только он один может ультимативным ударом разнести всех суперинтендантов и спасти его отсюда, как заточённую в башне под стражей стада драконов принцессу — ведь это сам Крис! Уже изучив глазами сцену, теперь Кристофер осматривает зал. Первым делом он замечает Соён и Юци, которые успели занять нормальные места, и вот уже машут ему, дружелюбно улыбаясь. Народу здесь сегодня собралось немало, и даже закончились свободные стулья — все опоздавшие стоят у стенки позади рядов; видимо, и Бану с Чоном место осталось только там. — Пойдём в конец, — коротко оборачивается на своего помощника инспектор и с тихими извинениями пробирается сквозь толпу. Вдруг взгляд мужчины цепляется за ещё одни очень хорошо знакомые лица, которых он очень давно не видел. Кажется, это детектив Вонг и суперинтендант Хван. Стоят они в самом углу помещения в гордом одиночестве. Поэтому присоединиться инспектор решает именно к ним и уверенно берёт курс на эту парочку. — Коллеги, — негромко окликает их мужчина, — добрый день… — Да уж, очень добрый, — незамедлительно откликается Хёнджин, даже не поднимая глаз от своего телефона. — В такую рань тащиться в эту дыру, чтобы послушать пердёж какого-то деда. Я прямо позитивом зарядился на всю жизнь! — Хёнджин, — привычно одёргивает его Вонги поворачивается к инспектору, — добрый день, Кристофер. Чонгук. Чон лишь сдержанно кивает, так и оставаясь мрачной тенью маячить за спиной своего начальника. — И как же до такого могло дойти, — риторически вздыхает Джексон, заводя разговор. — Ещё одна победа нашей полиции. — Наша полиция, в отличие от нацпола, хотя бы удосужилась поработать над этим делом, — неожиданно произносит Чонгук. Кристофер оборачивается на него с абсолютно круглыми от удивления и неловкости глазами, а со стороны Хёнджина слышится весёлый смешок. — Да-да, помощник инспектора Чон прямо больше всех потрудился! — подтрунивает он, глядя прямо в глаза офицеру. — Давайте поаплодируем ему всем залом, такой Чон у нас молодец! Чонгук прожигает его ненавидящим взглядом, а Бан прокашливается и думает, что ещё такого можно сделать, чтобы спасти ситуацию. — На самом деле, в последнее время мы работали отдельно друг от друга, — обращается он к Джексону даже немного виновато. — Можно даже сказать, что мы совсем отошли от этого дела, потому что сконцентрировались на работе внутри своего отдела. Поэтому для нас завершение этой истории стало таким же шоком, как и, наверное, для вас. Даже в голове не укладывается: всего одна неудобная властям догадка и дело сразу пришлось свернуть без суда и следствия… — Да, я понимаю, — размеренно кивает Вонг. — Нас это возмутило в той же мере. Вы успели проделать огромную работу, и вот так спускать её коту под хвост… это несправедливо и неправильно. Все вопросы, которые у меня накопились, — не к вам. Они исключительно к нашей политической системе, которая, как я надеюсь, в ближайшем будущем ещё сможет оправиться от этого застоя и проявить себя с лучшей стороны… — А разве вы — не часть этой системы? — вновь подаёт голос Чонгук, на этот раз обращаясь уже к самому Джексону. — Национальная полиция как нельзя теснее связана с органами власти, вы контактируете с чиновниками едва ли не каждый день. Неужели ни разу не подвернулось случая хоть как-то повлиять на них? Джексон остаётся совершенно спокоен — только густые брови слегка ползут вверх, выдавая лёгкое замешательство. А вот Хёнджин настроен куда более решительно и снова вооружается своим ироничным белозубым оскалом, отталкивая детектива плечом и пробиваясь вперёд. — Да, мы всем этим чинушам руки жмём и решаем их проблемы. А ты чего, Гуки? Завидуешь? Тоже так хочешь? Думаешь: «вот был бы я там — я бы за один день всё с ног на голову перевернул»? Таких, как ты, помощник инспектора, в нацпол не берут — уж прости. И не плачь. — А теперь давайте наградим наших верных-коллег полицейских! — пролетает между ними двумя усиленный микрофоном голос Муна. — Пришло время передать слово главе отдела по борьбе с терроризмом, инспектору Киму Хонджуну, который был главным исполнителем этой операции. Зал наполняется аплодисментами, но двое парней не двигаются с места и не сводят горящих глаз друг с друга. Хонджун какой-то стычки в дальнем углу зала даже не замечает — он слишком занят тем, чтобы не умереть прямо на сцене. На ватных от волнения ногах он кое-как доползает до микрофона, по пути пожав руку сияющему от улыбки суперинтенданту Муну, и опускает поднятый высоко микрофон по стойке примерно на полметра вниз. — В первую очередь, — голос его звучит пискляво, как у подростка, и он уже готов провалиться сквозь землю; прокашлявшись, Ким пытается начать заново: — В первую очередь, я хотел бы поблагодарить суперинтенданта Муна, под чьим чутким руководством нам удалось успешно завершить операцию, а также всё руководство, которое помогало нам советами и наставлениями. И ещё я хотел бы поблагодарить своих коллег, которые не покладая рук трудились над этим делом, чтобы наконец-то раскрыть загадку и найти виновников этой трагедии. Это дело было не из простых, нам с таким пришлось столкнуться впервые, поэтому… ну реально, спасибо всем! И, как говорил капитан Джек Воробей: «И при этом я не выпил ни капли рома»! В зале зазвучали не очень уверенные смешки, но Хонджуну и этого одобрения хватило, чтобы расслабиться и расплыться в улыбке. Всё-таки самое страшное уже позади! Речь сказана, а с ответами на вопросы пускай Сан с Сонхва помогут — не просто же так они тут стоят… Последние, к слову, от такого завершения речи испытали только дикий стыд и кринж, который убил всякое желание занять место рядом с начальником и вообще говорить кому-то, что они работают вместе с ним. — Прекрасная речь, инспектор Ким, прекрасная! — воодушевлённо комментирует суперинтендант Мун, тоже хлопая в свои большие ладоши. — А теперь, как я понимаю, настало время для вопросов из зала. Этой простой команды журналистам хватило, чтобы наперебой взметнуть руки и фотоаппараты в воздух. Хонджун сразу же испугался и сделал пару шагов назад, что ему не сильно помогло. — Господа журналисты, пожалуйста, по очереди! Времени хватит всем! — пытается утихомирить толпу Мун. — Дама в первом ряду, слева, прошу вас! — Вы поймали уже всех недовольных сотрудников предприятия? Или стоит ожидать повторения бунта? — Мы надеемся, что всех, — нервно посмеивается в микрофон Хонджун. — Так что да… У нас всё под полным контролем, и мы продолжаем внимательно следить за ситуацией! Он коротко оборачивается на своих коллег через плечо, чтобы понять, насколько хорошо он ответил, ну а заодно и призвать их к себе, но в ответ ловит только кисленькую улыбку Пака и неуверенный знак «класс» от Чхве. — Как вы оцениваете эффективность нашей полиции? — Ну-у, э-э… — немного запинается Ким. — Из десяти? На девять, наверное… Понимаете, всегда есть куда стремиться, и считать себя идеалом — опасная затея… А так у нас есть свои проработанные стратегии, и пока что они нас ни разу не подводили… Ну, да, вот! — Вам удалось выяснить, что вызвало такую волну недовольства среди сотрудников «HAN Vessel Groups»? На этом вопросе Хонджун испуганно хлопает глазами, совсем не зная, что сказать: ведь с этими работниками они даже и не общались — просто посадили тех, кого им сказали посадить! И он снова оборачивается на своих дорогих коллег, видя в них единственное спасение. Пауза затягивается и уже становится как-то нелепо. Наконец Сан громко цокает языком и с самым недовольным видом выходит вперёд, чтобы наклониться к микрофону: — Такие темы уже вне нашей компетенции, и разглашать подобную информацию мы не имеем права, извините. Сан остаётся стоять рядом с микрофоном и трясущимся Хонджуном. Наблюдая за тем, в каком состоянии сейчас находится его коллега, Чхве забывает обо всех миллиардах. Сейчас хочется одного — чтобы весь этот цирк поскорее закончился и они ушли с этой чёртовой сцены. Мун даёт команду «голос» следующему журналисту, и в толпе выделяется очень знакомая фигура. — Добрый день, господа полицейские, — лучезарно улыбается Ким Сокджин и ещё раз проверяет микрофон: — Раз, раз… Конечно же, поздравляю вас с закрытием такого неоднозначного дела! Не понаслышке знаю, как непросто вам с ним пришлось. Так вот, мой вопрос: почему вы решили допросить именно господина Хвана? Откуда у вас вдруг взялась такая беспрецедентно дерзкая наводка? Переварив всё, что он услышал, Сан и сам теперь нервно сглатывает, а глаза его практически лезут на лоб. Он внимательно осматривает стоящего почти напротив журналиста и думает, что он просто решил пошутить. Только вот Сокджин не смеётся — да тут вообще никто не смеётся, отчего все внутренности пронизывает дикое, острое возмущение. Если Сан в шоке, то Хонджун — в ахуе. Ведь это же… это же Джин! Джин, с которым они вместе сплетничают, пьют кофе, гуляют с Сонхи, ходят друг к другу в гости… он что, про всё это забыл?! Полицейский был уверен, что они с журналистом связаны не только вынужденными семейными узами, но и куда более искренними — дружескими. Только вот, кажется, когда дело доходит до работы, для Сокджина больше не существует ни семьи, ни друзей. Инспектор нервно сглатывает, а потом снова поднимается на цыпочки и тянется к микрофону. Надо отплатить Сану за то, что тот его выручил: — Э-эм, полицейская чуйка, — произносит Ким и пожимает плечами, прикрывая уже подкрадывающиеся слёзы легкомысленной улыбкой. Однако дальше он сообразить не успевает, потому что сразу получает в плечо резкий толчок от подскочившего к ним Сонхва. — Ну а ещё мы просмотрели шестидесятичасовую запись с камер, — уверенно заявляет полицейский и звучит даже немного обиженно, — заметили похожие машины. Никакие варианты мы не исключали, вне зависимости от того, какие должности занимают наши подозреваемые, поэтому и решили поступить именно таким образом. — В итоге вы ничего не выяснили и решили закрыть это дело так? Я правильно понимаю? — продолжает журналист. Кулаки Сана машинально сжимаются. Он выходит вперёд Хонджуна, который вот-вот снова свалится с ног, и приподнимает микрофон. — Изменились приоритеты, поэтому мы двинулись в другую сторону, — объясняет он твёрдо. — Считайте, поймали преступников за руку. — Я читал отчёт по делу, никто из арестованных вами работников прямо так и не признался, что действительно причастен ко взрывам, — Сокджин ведёт себя так, словно проводит допрос, и в доминирующей роли, в какой обычно выступают полицейские, выступает именно он. — Вы считаете, что поймали преступников за руку? В динамиках раздаётся его мерзкий смешок, из-за которого Сану хочется соскочить со сцены и въебать этому хитрому ублюдку. Он по-прежнему не понимает, какие цели преследует журналист. И не совсем осознаёт, как только что и сам стал уверенным в том, что они поймали действительно виновных людей. — Тем не менее у нас есть все доказательства, указывающие на их вину, — спорит он с Кимом. — С ними вы тоже можете ознакомиться в отчёте, если дочитаете его до конца. Всем спасибо, на этом вопросы закончены. Чхве подхватывает Хонджуна за руки и уходит со сцены. Сонхва со скрипящими от злости зубами окидывает Сокджина дерзким взглядом и удаляется вслед за коллегами. Кристофер растирает брови, выглядывая сквозь пальцы на трёх полицейских и стараясь не сгореть от стыда прямо на месте. Он прекрасно знает, что всё это враньё — вынужденное, и никто из них по-настоящему не согласен с тем, как решило поступить руководство. Дело о взрывах не просто нужно, но необходимо закрыть нормально, а не через задницу. И не только потому, что это долг любого, кто работает в правоохранительных органах — в последнее время всё стало слишком запутанным. От этого подозрения растут в геометрической прогрессии. Не бывает безвыходных ситуаций, и не бывает таких дел, которые невозможно распутать. Для некоторых нужно больше времени, а ещё — больше влияния. Бороться с крупными шишками непросто, но Бан всегда был и по-прежнему уверен в том, что победа никогда не останется за ними. — Мы с Хёнджином собираемся закончить это дело, — обратно на землю, а точнее, на пресс-конференцию, Кристофера возвращает слегка хриплый голос Джексона. По коже пробегается холодок. Вонг словно почувствовал, о чём именно он сейчас думает. Бан обращает на него свой взгляд и уголки губ потихоньку тянутся вверх. Он кивает Джексону в ответ и хлопает детектива по плечу. — Оставайся на связи, Крис, — договаривает Вонг, тоже улыбаясь, и подмигивает коллеге. — Я больше никому здесь не доверяю. Хёнджин отвлекается от телефона и вдруг видит, что напарник уже уходит. Парень спохватывается и срывается с места, но на секунду тормозит рядом с Чонгуком, склоняясь к его уху. — Подотри-ка нос хорошенько, — советует он полицейскому. — Пончики, наверное, ел, аж всё в пудре! Хороший коп, молодец. Хван оголяет свои белоснежные зубы и немного гладит Чона по плечу, но тот быстрым и сильным движением убирает с себя его руку и оголяет свои белоснежные зубы, только с озверевшим оскалом: — Да иди ты на хуй, плохой коп! — рычит Чонгук. — Не могу, — оборачивается на него уже отошедший Хёнджин и пожимает плечами. — Там твоей мамой занято!///
прошло уж десять лет, а кажется, вчера его не стало… плакучей ивы тень! ~такараи кикаку~
Как же, сука, больно. Больно дышать, больно видеть, больно думать. Больно жить. Тэхён тянется за лежащей подле него бутылкой вина, едва приподнимаясь из лежачего положения. В рот скатывается лишь одна несчастная капля. Он откидывает бутылку и падает обратно лицом в подушку. Бутылка с грохотом летит на пол и катится по нему, пока не ударяется о мольберт. Их у стены бесконечное количество. Только теперь на полотнах красуются не привычные яркие пейзажи и не даже грустные дождливые зарисовки, а просто безумная мазня. Словно художник слишком сильно куда-то опаздывал, или кисти попали в руки младенцу. Тело мужчины снова подаёт признаки жизни. Ким достаёт из кармана спортивных штанов пачку сигарет и переворачивается на спину, придвигая к себе и без того переполненную пепельницу. Из неё на белую простынь вываливаются окурки, и он медленным движением руки стряхивает всё это на пол. Закурив сигарету, Тэхён утыкается взглядом в работающий телевизор. Уже которые сутки ящик транслирует QI, его любимое шоу, которое преподаватель пересматривает с тех пор, как купил себе все кассеты. Рот расплывается в вялой улыбке, когда с экрана звучит очередная остроумная, но такая нелепая шутка. Только вот больно по-прежнему. И не помогает никакое количество алкоголя. А за ним надо бы сходить до магазина. Всё-таки не может быть такого, чтобы любовь вот так просто исчезла. Не может быть, чтобы два горячо любящих друг друга человека могли о ней забыть. Ведь Тэхён не забыл — он помнит обо всём настолько хорошо, словно это происходило с ними вчера. Ким сидит и качает головой, думая о том, что всё это скорее смешно. Уголки его сухих губ ползут ещё выше. Сокджин мог всё не так понять или же вовсе ничего на самом деле не знает. Эти журналисты что угодно воспримут за чистую монету — лишь бы звучало интригующе. Неизвестный мальчик в участке сильно ему кого-то напомнил. Как будто именно он произносил тот самый тост на дне рождения Ёнджуна. Прежде Тэхён слышал его лишь от одного человека. И папка… папка на столе полицейского, с именем того одного человека. Это может быть нелепой случайностью — бывает же в жизни так, да и людям, в принципе, присуще додумывать то, чего в реальности нет. Но пусть будет и совпадением. Наверняка офицер знает то, что нужно Тэхёну. Вряд ли ему станет ещё хуже, чем есть сейчас, если вдруг случится так, что все слова Сокджина подтвердятся. Главное — чтобы хоть кто-нибудь ещё сказал ему. Преподаватель дёргается на месте и тушит сигарету. В спешке он ищет в почти полной темноте провод от лампы и наконец заваленная комната наполняется хоть каким-то светом. Ким хватает с пола тёплый свитер и пальто и несётся к выходу, нащупывая в карманах сигареты. Перед дверью он останавливается напротив зеркала. Отражение мало похоже на то, что он привык видеть: тёмная щетина и такие же тёмные мешки под опухшими глазами. Тэхён потирает их пальцами и поправляет волосы. Главное — не забыть заскочить в магазин. На улице льёт дождь, а всё небо затянуто привычными серыми тучами, отчего трудно понять, сколько сейчас времени. В ближайшем супермаркете мужчина покупает вино. Закутавшись в пальто получше, он несётся прямиком по лужам, абсолютно бездумно, но не забывая отпить из бутылки свой драгоценный напиток. По карману вдруг раздаётся вибрация. Тэхён и забыл, что всё это время мобильник валялся в кармане пальто. Он достаёт его и видит десятки пропущенных от Бомгю и Тэхёна, а ещё несколько сообщений от ректора. Мужчина безразлично смахивает все уведомления в сторону и кидает телефон обратно. Участок находится совсем близко к его квартире, поэтому преодолеть мужчине приходится всего лишь пару кварталов. У входной двери он стряхивает с себя капли дождя и прячет бутылку во внутренний карман. — Добрый день, — дежурно бубнит старенькая администраторка, которую почти не видно из-за высокого стола. Сначала Тэхён не понимает, откуда доносится звук человеческого голоса, но быстро замечает седую причёску. — Здравствуйте, — приветствует её преподаватель и подходит ближе. — С какой жалобой? — продолжает женщина, не поднимая глаз от каких-то бумажек. — Мне нужен офицер… — уверенно начинает Ким, но быстро понимает, что не запомнил его имени. — Какой офицер? Господин… — всё-таки взглядывает на него администраторка, спуская очки с толстенными линзами. — Здесь не один офицер работает. — Я знаю, госпожа, извините, не могу вспомнить, — он чешет в затылке. — Он был на дежурстве недавно, молодой парень, сильный такой… Женщина обводит его самым непонимающим, даже осуждающим взглядом, надевая очки обратно. — Недавно — это когда? Сколько дней назад? В какой день недели? — она слегка машет головой и устало вскидывает брови. — Ой… да я не знаю, — пожимает плечами преподаватель и громко вздыхает, а потом так же громко выдыхает. Всю площадь радиусом в несколько метров пронизывает душистый запах алкоголя, что заставляет старушку даже помахать ладонью у себя перед носом. Однако это её, на удивление, не злит. — У вас что-то случилось? Может, вам необязательно офицер нужен, а дежурный, например? — теперь уже с жалостью осматривает она мужчину. — Опишите мне вашу ситуацию и я скажу, в какой кабинет вам нужно пройти. — Ничего не случилось, — уверяет её Тэхён, разводя руками и накидывая на лицо свою нежную, хмельную улыбочку. — Мне просто нужно… поговорить. — Извините, но так я не смогу вас пропустить, — спокойно объясняет администраторка. Ким пристально на неё смотрит, по-прежнему пытаясь вспомнить фамилию нужного ему офицера. Он стучит по столу пальцами, но в пьяную голову не лезет ничего, кроме мыслей о том, что он так поскорее хочет узнать. Но затуманенный разум всё же посещает прекрасная мысль — наверняка этого офицера помнит и знает Бомгю. Тэхён лезет за телефоном, но взгляд внезапно утыкается в фигуру, которая движется к кофейному автомату. — Кажется, это он, — слетает с его губ. — Кто? Господин, подождите! Куда вы! Женщина поднимается из-за стола и пытается ухватить Кима за руку, но он молниеносно проносится мимо неё. — Добрый день, господин… — запинается преподаватель, подбегая к автомату. — Господин… — Чон, — полицейский отвлекается от выбора напитка и обращает своё внимание на появившегося перед ним мужчину. — Здравствуйте, офицер Чон, — протягивает ему руку Тэхён. — Точно, Чон! Здравствуйте, мне очень нужно с вами поговорить. Не найдётся свободной минутки? — О чём? — Чонгук никак не реагирует на протянутую руку и лишь пронизывающе глядит на преподавателя. — Папка… — напоминает Ким. — Помните, когда я приходил к вам, чтобы забрать своих студентов недавно? У вас на столе лежала папка с именем человека, о котором я бы хотел поговорить. — У меня на столе есть много папок, а времени на «просто» разговоры — нет, — выбрав, какой кофе он хочет, Чон почти нажимает на нужную цифру на панели автомата. — О Чоне Хосоке, — наконец произносит Тэхён. И в какой-то мере он чувствует облегчение, словно долгое время таил это время далеко внутри себя, но всё-таки решился произнести его вслух. — Но на папке было написано «Дело Хоупа», — вспомнив такую деталь, Чонгук останавливается и хмурит брови. — Откуда вам известно это имя? — Эту кличку он придумал себе ещё очень давно. Он мой старый друг, я потерял с ним связь, но мне сильно хочется узнать, где он и что с ним сейчас. — У вас не было возможности сделать это раньше? — На самом деле, нет… — от любопытства и предвкушения Ким становится совсем бодрым. — Слушайте, может, пойдём и обсудим это в более подходящем месте? Тут неподалёку есть неплохой бар, я угощаю! В ответ на такое предложение Чонгук молчит, продолжая прожигать Тэхёна своим хищным, всегда подозрительным взглядом. Перед ним стоит непонятный, пьяный, лохматый и мокрый мужик, похожий на бомжа из ближайшей к участку мусорки. В любой, вообще какой угодно ситуации Чон даже рядом с ним находиться бы не стал, а о разговоре и уж тем более посиделках в баре и не подумал. Но откуда-то он знает настоящее имя Хоупа, а это — уже что-то. — Подождите снаружи, мне надо взять свои вещи. Ким молча радуется своей маленькой победе и бежит в сторону выхода. По пути преподаватель врезается в администраторку, которая оказывается такой маленькой, что он просто её не замечает. — Господин! — кричит она вслед удаляющемуся мужчине. — Извините, пожалуйста! Он полной грудью вдыхает свежий и сырой воздух, находясь в таком предвкушении, которого, кажется, не испытывал ни перед чем в жизни. Дрожащими от волнения руками Тэхён достаёт сигарету и закуривает. Тяжело даже устоять на месте. Не из-за того, что он по-прежнему пьяный. Кажется, ощущение того, что полицейский — его последняя надежда, полностью его отрезвило. И он даже позабыл, что в кармане пальто утаена ещё одна бутылка вина. Как ужаленный, Ким мечется из стороны в сторону и постоянно заглядывает в панорамные стёкла на входе в участок. Он не может дождаться момента, когда услышит… да хоть что-то! В душе теплится надежда, что все слова Сокджина окажутся ложью, бредом, который он либо выдумал сам, либо слишком сильно приукрасил. Хосок не мог о нём забыть… Хосок не мог о нём забыть… Офицера Чона на лестнице так и не видно. Преподаватель достаёт вторую сигарету. Но даже если всё подтвердится… нет, этого не будет, потому что не может быть. Наконец он слышит скрип двери и видит Чонгука. Тэхён выкидывает окурок в сторону и бежит за полицейским, который стремительно рвётся вперёд. — Пришлось вас прямо со смены вот так выдернуть! — пытается заговорить он. — Надеюсь, что вам за это ничего не будет. — Это же в рамках работы, — с серьёзным видом оборачивается на него Чон. — Ни на что большее я не соглашался. — Тогда другое дело! Разговорить его, кажется, будет трудно. Ким почти не помнит, каким встречал офицера Чона в первый раз, но сейчас точно уверен в том, что легко с ним не будет. Хоть действие алкоголя ощутимо ослабло, голова Тэхёна кружится так же, как после первого бокала вина на голодный желудок. Совсем сбитый с толку, он молча продолжает следовать за огромной спиной полицейского под слегка моросящим дождём. Бар и впрямь находится совсем рядом. Чонгук выбирает столик в самом углу помещения. Вокруг — как раз никого, поэтому идеально. На их глазах сразу вырастает официант, который уже готов принять заказ. Тэхён тут же просит принести ему вина, а Чон останавливается на стакане воды. — Так что именно вас интересует? — после вечного по ощущениям Кима молчания вдруг начинает офицер. — Ну… — задумывается собеседник, нервно стуча пальцами по столу. — На самом деле, меня интересует всё. Чонгук озадаченно осматривает мужчину напротив и снова хмурит брови. — Я не могу вот так просто поделиться с вами всеми подробностями дела. — Да, я всё понимаю! — неловко и со смешком отмахивается от него преподаватель, параллельно высматривая официанта. — Я даже не знаю, с чего вообще стоит начать… Почему на него заведено дело? — Он главный наркоторговец Южной Кореи, — быстро и сосредоточенно отвечает офицер. — Естественно, у нас заведено на него дело. Кроме всё той же озадаченности, он не показывает ни одной другой эмоции. Тэхён перестаёт стучать пальцами по столу и отчаянно машет головой, словно все его ожидания в конце концов оправдались. — Значит, он всё-таки выбрал наркотики, — улыбается он, принимая в руки от официанта принесённый для него бокал вина. — Хосок начал увлекаться ими ещё тогда. — Когда? — Когда мы вместе учились в университете. А что, таких деталей в вашей папке нет? — Всё, что происходило во времена его учёбы в университете и после, нам неизвестно, — объясняет Чонгук и делает глоток воды. — Эти данные полностью стёрты, потому что Хоуп подкупил властей, которые сняли с него все прежние обвинения. На него нет ничего до две тысячи пятнадцатого года. Интерес Чона сейчас сильно подогревает тот факт, что вонючий, мокрый мужчина может рассказать ему много потенциально полезной информации. Он стягивает с себя верхнюю одежду и откидывается на спинку стула, всем своим видом показывая, что начинает чувствовать себя намного комфортнее. — Выходит, что вы вместе учились в университете? — уточняет полицейский, перетягивая на себя роль допросчика. — Да, но на разных курсах и направлениях, — кивает Тэхён. — Как вы познакомились? — продолжает Чонгук, теперь уже опираясь локтями на стол и придвигаясь ближе к собеседнику. — На студенческой вечеринке, — Ким допивает вино и подзывает официанта. — Очень забавная история! — И тогда он уже увлекался наркотиками? Преподаватель прокашливается, машинально отодвигаясь на стуле чуть назад, подальше от напористого офицера. Он замолкает, с недоумением его осматривая. Тэхён быстро понимает, что без его ведома весь разговор смещается в другую сторону — точно не ту, в которую он должен был изначально продвинуться. Полицейский заметно раскрепощается. Видимо, его слишком интересует то, чем начинает делиться с ним Ким. Но он по-прежнему ничего не знает о том, как обстоят дела у Хосока сейчас, а потому может сболтнуть лишнего. И меньше всего на свете ему хочется, чтобы спустя столько лет он мог напомнить о себе вот таким вот образом, за который Чон может его действительно возненавидеть. — Если честно, об этом я мало знаю, — признаётся Тэхён, мысленно радуясь очередной порции алкоголя, которую доставил официант. — Этой частью своей жизни со мной он мало делился. — Мало делился? — не скрывает своего удивления Чонгук. — Я почему-то решил, что сошлись вы именно на этой почве. — Нет-нет, — переубеждает его Ким, размахивая руками. — Я никогда наркотики даже не пробовал. — Да? А что же вас тогда свело? — не останавливается с вопросами полицейский. — Просто интересы, — пожимает плечами преподаватель, немного смущённый предположением офицера. — Мы оба очень любили рисовать. — Ладно, — совсем безразлично и будто бы даже потеряв капельку интереса, реагирует Чон. — И в какой момент вы потеряли с ним связь? — В две тысячи третьем году. Однажды он пропал, словно его никогда и не было. Он никому ничего не сказал, не оставил никакой записки и исчез. С тех пор я от него или о нём больше не слышал. Исчез. В две тысячи третьем году. Сердце в клетке грудины делает кульбит, но никто и никогда не заметит его под толщей мышц, которые в этот момент напрягаются, как перед боем. Две тысячи третий год. Именно тогда он пропал и из жизни Чонгука. Тогда ему было девять лет. Значит, брат бросил не только его. Он бросил родителей, он бросил университет, он бросил своих друзей. Он всё бросил, всех бросил. Не только Чонгука. Значит, именно в тот год у брата что-то случилось? В деле Хоупа было упоминание о том, что он сидел. Одно крохотное упоминание. Не был обозначен ни год, ни срок, ни статья, ни город. Может ли быть внезапное исчезновение связано с этим крохотным упоминанием? — Поэтому мне и интересно узнать, что с ним сейчас и почему тогда всё сложилось именно так, — хрипловатый голос нервно пытается постучаться в сознание. — На самом деле, совсем недавно и по удивительной случайности я тоже кое-что о нём узнал… узнал от знакомого, который не так давно с ним пересекался. Он сказал, что у Хосока всё хорошо, но я бы не сказал… не сказал бы, что этого достаточно. Понимаете, на меня это свалилось как гром среди ясного неба… заставило снова думать о тех временах, когда он пропал… И я совсем не знал, к кому можно обратиться, а тут вдруг снова — такая удачная случайность!.. — И что конкретно этот знакомый вам сказал? — перебивает его Чон, не имея ни малейшего желания выслушивать этот едва связный поток сознания. Глаза собеседника заметно наполняются слезами, когда на его сухих и растресканных в кровь губах расцветает широкая, острая улыбка: — Что он счастлив, — беззвучно смеётся Тэхён. — Что у него есть семья, ребёнок, любимый человек… любимый… мужчина… с которым он часто ездит по ночному городу. Хищнический прищур вновь темнит взгляд Чонгука. — Ну, в нашем деле никаких упоминаний о семье нет, — скупо делится он. — Есть упоминания лишь о приёмном ребёнке и лучшем друге. Скорее всего, за «любимого» ваш знакомый и принял этого друга. Будь оно по-другому, мы бы знали… По мере того, как Чонгук говорит, Тэхён вливает в себя полный бокал вина. Вместе с ним по крови разливается спокойствие, смешанное с приятным покалыванием в самых кончиках пальцев; чувство, схожее с бабочками в животе. Как будто то, что у Хосока сейчас никого нет, означает только то, что он жаждет начать всё заново. И непременно — с Тэхёном. — Так… получается, что у Хосока нет никакого любимого человека? — Насколько нам известно, нет, — всё больше хмурится Чон, чувствуя, как презрение и непонимание кривят его губы. — Почему вы вообще об этом спрашиваете? Вас настолько сильно интересует личная жизнь вашего приятеля по университету, с которым вы потеряли связь двадцать лет назад? Тэхён нервно крутит в длинных пальцах бокал, уже пустой, но пьяная, мечтательная улыбка приподнимает уголки его рта, выдавая спрятанную внутри бурю эмоций. — Он был для меня больше, чем приятелем по университету. — Кем же? — снова придвигается к нему Чон, готовый подхватить любое слово, что того и гляди сорвётся с его языка. Ким громко сглатывает, не прекращая вертеть между пальцами тонкую и хрупкую ножку бокала; он смущён. — Хорошим… хорошим другом. Стандартная ситуация: ты внезапно теряешь «хорошего друга», и спустя двадцать лет тебя больше всего интересует лишь то, состоит он в отношениях или нет. Настолько интересует, что с этим вопросом ты даже идёшь в полицию. Что за ёбаная чушь? Офицер снова напрягается, не в силах отмахнуться от подозрений и вопросов в отношении этого странного мужчины, которые всё больше одолевают его. — Могу я узнать ваше имя? — сухо произносит Чонгук, не сводя глаз с собеседника. — Вы так и не представились. — Ох, прошу прощения, — чешет в виске и убирает кудри с лица преподаватель, обезоруживающе улыбаясь. — Я Ким Тэхён. На лице полицейского не проскальзывает ни единой лишней эмоции. Не считая его глаз. В них начинается настоящий пожар, который грозится сожрать подчистую весь этот ёбаный бар. Ким Тэхён. Тот самый Тэхён. Тот самый, на которого брат променял всё своё время. Забросил учёбу, забросил дом, забросил младшего брата. Даже во время своих редких визитов домой Хоуп на бесконечные часы запирался в ванной, где бесконечно говорил по телефону. С одним лишь Кимом Тэхёном. С Кимом Тэхёном, который вдруг стал ему дороже всего на свете. И если в две тысячи третьем году Хосок бросил позади даже его, это значит, что сделал он это не по своей воле. Он попался. Кулаки до боли сжимаются; руки потрясывает. Злость? Ненависть? Обида? Ревность? Всё вместе? Чонгук столько лет ненавидел это имя — Ким Тэхён. И ненавидел слепо, даже не представляя себе, кто за ним стоит. И это удивительно, но сейчас он не чувствует почти ничего, кроме лёгкой брезгливости. Ким Тэхён жалкий и безнадёжный. Он отвратительный. И от этого становится ещё обиднее. Почему Хосок променял родного брата на… это? — Приятно познакомиться, Ким Тэхён, — цедит Чон сквозь зубы и поднимается на ноги. — Мне пора возвращаться к работе.
