<name:="грань">
23 октября 2025 г., 18:33
Примечания:
тв селфхарм, суицид
что это? только сон? или вправду меня закололи? след укуса блохи. ~такараи кикаку~
Юнхо снова крутится на кухне. Причём буквально — вокруг гарнитура, плиты и раковины он исполняет удивительные пируэты. Плавными движениями мужчина перемещается из одной точки в другую. Заглядывает в духовку, где у него готовится запеканка. Останавливается у барной стойки, чтобы дорезать оставшуюся морковку для рагу. Перемешивает варящийся на соседней с ним конфорке суп. Слышит приближающиеся шаги Чонина, который, кажется, несётся к нему на всех парах. — Юнхо-о-о-о, — уже на подходе тянет мальчишка, уткнувшись в телефон. — Мне срочно нужна помощь! О-очень срочно! Срочно-срочно! — Чонин, я сейчас занят, — не отвлекаясь от дел, отвечает ему Чон. — Пли-и-из, Юнхо! Йена подходит ближе и просовывается прямо между столешницей и мужчиной. Жалобным взглядом он озирается на Чона и параллельно убирает телефон в карман. Для того, чтобы схлопнуть ладони и попросить Юнхо о помощи ещё настойчивее. — Чонин! — вскрикивает тот, услышав, что суп начинает выкипать. — Куда ты лезешь? Господи ты боже мой! У меня ведь нож в руках! Он качает головой, снимая с кастрюли горячую крышку. Обернувшись, чтобы скинуть её в раковину, Чон почти задевает Йену. Мальчик продолжает давить на него своими большими, круглыми и такими несчастными в эту секунду глазами! И тут же звонит телефон. — Ну, пожалуйста… — теперь Чонин и вовсе надувает нижнюю губку. — Я такое придумал, ты просто упадёшь щас! Суматошно Юнхо проверяет готовность запеканки и одновременно пытается вытащить из заднего кармана мобильник. — Короче, — не в силах больше терпеть, начинает свой рассказ Чонин, — такой щас тренд в тиктоке прикольный увидел, называется… ой, погоди, — он тормозит и снова залазит в телефон. — Блин, шеф! — ворчит себе под нос Чон, смотря в экран телефона. — Почему так не вовремя! — А-а, точно! — восклицает Йена и опять лезет к Юнхо. — «Тома-тома», вот, смотри! Он протягивает мужчине телефон. Чон проводит пальцем по своему, но из-за мокрых рук экран не реагирует. Он окидывает взглядом видео, которое показывает ему Чонин, но на самом деле ничего не видит и не слышит. Лишь улыбается и одобрительно кивает, продолжая бороться с мобильником. Наконец он всё-таки принимает звонок. — Да хуле так долго?! — разносится по всей кухне голос Хоупа. — Привет, шеф, — Юнхо укладывает телефон на плечо и прижимается к нему ухом, устремляясь к духовке. — Так, готово-о, — тихо протягивает он, кажется, забыв о том, что на конце другого провода висит Хосок. — Чё, бля, готово?! — опять орёт тот. — Как у вас там дела, ёбана? — Юнхо, ну вот, как тебе? — Чонин уже сидит на гарнитуре и весело машет свиснувшими ногами. — О, а там хён? Так вот, мне надо такой же снять! Но я один не могу… — О, и Йена с тобой, что ль?! — раздаётся в ухо Чона. — Да-да, — непонятно кому отвечает он. — Всё хорошо… Слушай, я сейчас занят, может, потом перезвоню? — Чё бля, несколько секунд уделить шефу не можешь?! — А-а-а, блин, — бьёт себя по лбу мальчишка, словно что-то вспомнив. — Э-э-э, — тянет Юнхо, дорезая всё ту же сраную морковку. — У меня суп выкипает! Я перезвоню! Он всё же сбрасывает звонок и откидывает телефон в сторону. — Вот, и это нашёл, — Чонин снова протягивает Чону мобильник со включённым видео. — Там на вопросы надо отвечать, но они такие прикольные! Я тоже никак один не сниму. Умел бы Снежок разговаривать… Юнхо снова улыбчиво и вежливо поглядывает в экран. И вдруг слышит странные звуки, исходящие откуда-то снизу. Слабо доносящиеся крики. — Ой! — подпрыгивает на месте Йена. — Это что такое?! Он вскакивает с гарнитура и подбегает к окну, чтобы проверить источник. Но Юхно прекрасно знает, где этот источник находится. Мужчина сразу отключает всё работающее оборудование, накрывает полотенцем приготовившуюся запеканку и несётся прочь из кухни, напоследок оборачиваясь на Чонина: — За мной не ходить! Прежде он заскакивает в кабинет на первом этаже. Из радионяни, стоящей на столе шефа, слышится зверский крик. Возможно, именно он и доносился до кухни. Чон выкручивает громкость на минимум и выбегает из комнаты, направляясь к лестнице в подвал. И не замечает, как из-за проёма между коридором и гостиной высовывается половина тела Чонина, который внимательно за всем наблюдает. Почти переступив последнюю ступеньку, слух Юнхо улавливает ещё один звук — звук скребущихся в дверь когтей. И тоненькое скуление. Снежок. Он разворачивается и несётся обратно наверх. Но там его встречает Йена, который уже активно обнимается со своим псом, вернувшимся с прогулки. — Господи помилуй! — выдыхает он и рвётся вернуться обратно, но: — За мной НЕ ХОДИТЬ! Последние слова он выговаривает чётко по буквам и грозится Чонину указательным пальцем. Наконец Юнхо оказывается у двери, за которой находится Минхо. Он вытаскивает из кармана огромную связку ключей и ищет нужный. В комнате стоит резкий запах. Если Чон правильно помнит сегодняшнюю дату, то это уже шестой день ломки. Первые дни были самыми тяжёлыми. Лино кричал сутками напролёт, не давая Чону спать. Ведь он переживает. Как с маленьким ребёнком… Он читал про боль, которую испытывают наркоманы, когда слезают с этой дряни. Сводит мышцы, выкручивает кости. Именно тогда он понял, почему Минги никогда не вдавался в подробности. Он всегда лаконично описывал ломку, как «ёбаный ад». Но зависимость у него была только от наркотиков. Не хочется даже хоть на секундочку представлять, что вообще чувствует Минхо. Он подходит к до смерти бледному молодому человеку и склоняется над ним. Всё лицо в каплях пота, глаза закрыты, прерывистое и тяжёлое дыхание. Юнхо осторожно прикладывает ладонь ко лбу Ли, и почти обжигается. — Ой, боже упаси… — качает головой он. Мужчина присаживается рядом и тянется к прикроватной тумбочке, в которой лежит аптечка. Озноб. Расширенные зрачки. Температура, наверное, уже подвалила за сорок градусов. Зачем же люди загоняют себя во всё это? Что-то причитая себе под нос, он начинает обрабатывать кровоточащие раны на руках и ногах парня. От ремней вся кожа практически стёрлась, а бинты держатся плохо. Порой Минхо заходится слишком сильными приступами агрессии, из-за которых всё моментально слетает. — Холодно… — едва слышно произносит Лино. — Холодно? — озабоченно переспрашивает Юнхо, отвлекаясь от обработки. — Сейчас, тут есть ещё несколько пледов… Я думал, ты уснул! Он накидывает на два одеяла, под которыми сейчас лежит молодой человек, ещё один тёплый плед. — Воды?.. Не дожидаясь ответа, Чон протягивает ему трубочку из стакана. Одновременно он стирает с лица Минхо проступившие холодные капли пота. — Пипец… а чем тут так воняет?.. — вдруг из-за спины раздаётся знакомый детский голос. — Чонин!.. — сквозь зубы шипит на него Юнхо, А воняет здесь, кстати, рвотой. Несмотря на то, что Чон несколько дней подряд по десять раз в сутки корячился тут с тряпкой и хлоркой, усилия мало чем помогли. Если бы он сюда не приходил, Минхо, скорее всего, уже могло затопить собственной блевотой. — Треш, конечно, ну и местечко, — Йена продвигается вглубь каморки и осматривается вокруг. — О, Минхо, привет! А что он делает, Юнхо? Ты отдыхаешь? Да уж, в таком месте отдохнёшь! Даже телека нет… Я и не знал, что у нас в подвале ещё и комнаты какие-то есть, обалдеть! — Минхо болеет, — серьёзно, и, главное — несвойственно, отвечает ему Юнхо. — Чонин, пожалуйста, уйди отсюда. Я же просил тебя не ходить за мной!.. — Бедный Минхо, — грустно качает головой Ян, приближаясь всё ближе. — Может, я могу чем-то помочь? Слушай, я такой трек классный в тиктоке услышал, он мне вылечиться от депрессии помог… — Чонин, я тебя умоляю… — Вдруг и от других болезней он тоже поможет! Чонин вытаскивает телефон и включает трек на полную громкость, бросаясь в пляс. — Квинка-а-а! — подпевает он. — Айм хат! Квинка-а-а-а! — Чонин! — не сдерживается Чон и резко подрывается с места, выгоняя из комнаты мальчишку. — Ты хочешь, чтобы я хёну позвонил и попросил его побыстрее вернуться? Йена со смехом вылетает из каморки. Чуть запыхавшись, он останавливается и взглядывает на мужчину, который почти закрыл дверь. — Блин, прости… — поникший, печально отзывается Ян. — Я просто подумал, что, может, Минхо нужно подбодрить… ты ведь сам всегда советуешь это, когда я болею! — Да, Чонин, — положительно кивает Юнхо. — Но у Минхо… не такая болезнь, которую можно вылечить песнями и танцами. Ему нужно время. — Такой ты серьёзный вдруг, пипец, — цокает в ответ Чонин. — Ладно, я понял, извини ещё раз. А хёну не звони, плиз, я не хочу, чтобы он вообще возвращался! — Хорошо, а ты никогда не вздумай говорить ему о том, что только что увидел, — твёрдо заявляет Чон. — Обещаешь? — Да! — соглашается мальчишка. — Можно я тогда чипсы поем?.. — Ой, господи… — глубоко вздыхает мужчина. — Ешь, но ко мне не беги с больным животом потом! Всё, Чонин, иди! На этот раз Юнхо плотно закрывает дверь и возвращается обратно к Минхо. — Может, ты наконец поесть хочешь, а? — спрашивает Чон у парня, глаза которого теперь широко открылись. — Юнхо, друг… — хриплым голосом, который точно сорвался от криков, обращается к нему Лино, — знаешь… мне стало полегче, намного… мне кажется, я уже вылечился… — Молодец, Минхо! — одобрительно и с улыбкой отзывается мужчина, продолжая стирать с похудевшего лица капли пота. — Ты действительно выздоравливаешь! Уже ведь не так плохо, правда? — Да… — пытается кивнуть Ли. Он случайно шевелит руками и тут же морщится. — Тогда, может, мне можно… всего одну дозу? Юнхо опускает голову и снова громко вздыхает. Он только вдруг поверил, что наконец настал хоть какой-то прогресс. Но нет. Минхо просит о дозе каждый день. И Чон ждёт, когда это закончится. Он верит в то, что это станет тем самым поворотным моментом. — Нет, Минхо. — А выпить?.. Один глоточек… — Нет, Минхо, — жалостливо вскидывает брови мужчина, — ты уже столько прошёл, осталось совсем немного. Зачем всё спускать коту под хвост?.. — Да и пошёл ты на хуй! Сука! Юнхо! — начинает изо всех сил вопить Лино, снова пытаясь вырваться. Больше Юнхо этого даже не пугается, а просто пожимает плечами. — Иди на хуй! На хуй! Я тебя ненавижу! Я тебя убью! Сука! Он поднимается на ноги и убирает аптечку. Перед уходом Чон склоняется над Минхо, насколько это возможно (и безопасно), и произносит: — Если что, я всегда рядом. Крики резко сменяются громким, отчаянным, но практически обессиленным рыданием. Минхо хнычет, воет. От этого по телу Юнхо пробегает миллиард мурашек, и на собственных глазах наворачиваются слёзы. Хоть он и понимает, что всё это — грёбаная ломка, которая напрочь отбивает рассудок и делает человека овощем. Единственное отличие только в том, что овощ этот дееспособный, и не работает у него только разум. — Пожалуйста, нет! — почти захлёбывается слезами Ли. — Не уходи, Юнхо! Мне очень страшно! Сука, мне так страшно!.. Почти переступив порог, Чон всё-таки останавливается и возвращается обратно. Он достаёт салфетки и вытирает сопли Минхо, больше не произнося и слова. Потому что поперёк глотки встал горький комок. Юнхо всегда и всем помогает. Это получается у него даже лучше, чем готовка. Но только в этой ситуации он практически беспомощен — точно так же, как и Лино. Несколько минут они проводят в совершенном молчании. Прерывает его только тяжёлое дыхание Минхо, а потом и его слова: — Я так не могу больше… — спокойно заговаривает он, приковывая к себе пристальный взгляд блестящих от слёз глаз Юнхо. — Правда не могу… мне бы одну рюмочку, чтобы всё это закончилось, — его тон становится настойчивее и живее, — пожалуйста, дай мне одну дозу, и клянусь, я больше никогда не буду… Я пойду в больницу, буду лечиться, закодируюсь… Я устал терпеть, я не смогу… — Всё ты сможешь, Минхо, — спорит с ним Чон. — Ты продержался почти половину срока ломки, да и ведь… ты столько всего пережил, а это — пустяки. — Тогда убей меня, нахуй! Убей меня! Зачем ты меня мучаешь! УБЕЙ МЕНЯ! УБЕЙ МЕНЯ! УБЕЙ МЕНЯ! Теперь Юнхо становится страшно. Минхо снова вырывается. С такой силой, будто у него открылось второе дыхание. Вся кровать трясётся, как при мощнейшем землетрясении. Металлические ножки противно скрипят на бетонном поле, а ручки, к которым привязан Ли, так и норовят оторваться. Мужчина молча поднимается, прекрасно понимая, что никакие его слова парень всё равно не услышит. Каждый день в этом заведении проходит одинаково. Пока.///
печальный мир! даже когда расцветают вишни… даже тогда… ~кобаяси исса~
В октябре наступили тёплые деньки. Золотая осень. Жёлтый, золотистый, оранжевый, красный. Листья на деревьях, уже засыхающие и готовящиеся упасть, сменили свои привычные наряды на более праздничные. Ведь сегодня они готовятся к своей смерти. Они никогда не увидят зиму. Не почувствуют её мороз и стужу, не будут утопать в беспросветных чёрных ночах, не будут похоронены под льдом и снегом. Они уйдут сейчас, пока ещё не стало слишком холодно. Пока ещё не стало слишком поздно. Сегодня Джисон впервые прошёл весь лес насквозь. Заняло несколько часов. Он дошёл даже туда, куда столько ночей пытался вытащить его на прогулку неугомонный Чонин. Не нашёл там ничего интересного, но и страшного — тоже. Лишь насладился прощанием природы, которая приложила все усилия, чтобы остаться в памяти на пике своей формы. За это Хан и любит флору: только её смерти может предшествовать такая простая, искренняя красота. У людей всё совсем по-другому. Над головой — серо-синее небо со стальным отблеском; редкие облака сегодня белые, густые и пушистые. Безветрие. И как же красиво контрастирует с этим холодным оттенком тот пожар красок, что разгорелся на многочисленных деревьях. Парень полной грудью вдыхает по-прежнему прохладный воздух. Вдыхает настолько глубоко, что от этого даже немного кружится голова. В этот момент становится жаль, что раньше всегда отказывался от таких прогулок. За один поход невозможно полностью исследовать этот большой, загадочный лес, который, на самом-то деле, оказался не таким уж страшным. В нём Джисон не нашёл никаких духов леса, ёкаев или волшебных существ — только покой, который искал так долго. Покой неизбежен. Вот уже виднеется калитка родного дома. Только в последнее время он совсем не ощущается родным. Этот дом — страшнее леса. Он как хоспис, как аэропорт за минуту до теракта, как надгробие. Как эвтаназия и как радиоактивный выброс. Но до него ещё есть ступень. Сад. Своей красотой он не уступает роще. Хотя устраивать для природы конкурс красоты и искать в нём победителя — занятие чисто человеческое. И от этого тошно. Ухоженные тропинки и кустарники, всё подстрижено и выровнено чуть ли не по линеечке. Цветы и цветущие деревья рассажены по строгому плану, по цветовой гамме, по сочетаемости. Есть что-то неуловимо печальное в этой искусственной, схематичной красоте; всегда было. Такое же печальное, как золотое сечение и стандарты фигуры, которые загоняют людей в темницу своей неполноценности и стыда. Красота — полёт и падение, и ничего больше. Хеджин срезает с кустов засохшие ветки, как стоматолог выдирает больные зубы. Она негромко слушает музыку и негромко ей подпевает, увлечённая работой. Это её забота сделала этот сад таким красивым и таким уродливым одновременно. Это её забота сделала его таким сильным и таким слабым одновременно. — Джисон! — восклицает она, только заметив фигуру парня. — Я-то думала, ты ещё не вставал, а ты уже с прогулки!.. В её тоне слышится непритворная радость, приправленная облегчением. Наверное, она думает, что ему становится лучше. Но это не улучшение — это прощание. Джисон просто сдался. — Хеджин, — заговаривает он, — я знаю, что временами со мной очень трудно. Мне и самому с собой трудно, потому что я не могу контролировать многие вещи. Ты была рядом со мной столько лет, терпела любые мои настроения и состояния, поддерживала жизнь в этом доме. Мне следовало благодарить тебя каждый день, но я был слишком занят своей болью, чтобы по-настоящему заметить, насколько сильно ты её облегчаешь. Спасибо тебе, Хеджин. Прежде, чем Ан успевает отреагировать или хотя бы затушить сигарету, парень обнимает её. Настолько крепко, что, кажется, тратит на этот жест все свои последние силы. Спустя несколько секунд женщина обнимает его в ответ и говорит: — Ну что ты, котёнок?.. — голос её звучит столь же растерянно, сколь и испуганно. — Конечно, я всё это замечала и без слов — иначе и не стала бы так стараться ради тебя! Ты… ты только скажи, всё хорошо? — Всё… — начинает Джисон и почти сразу понимает, что не сможет соврать ей, — я просто устал. Устал быть для всех обузой. Устал быть человеком, которого надо оберегать, защищать, выручать, спасать; всю жизнь носиться, как с инвалидом, сдувать пылинки и вытирать слёзы. Устал быть объектом. Но сказать такое вслух — значит попросить разубедить в этом. — Я знаю, малыш, — со вздохом отвечает Ан. — Я никогда не хотел, чтобы все твои старания перечеркнули одним шагом, — продолжает он. — Поэтому прости меня. Я люблю тебя и всегда буду благодарен. Она немного отстраняется, чтобы заглянуть в лицо Хана. Эмоции Хеджин сейчас: непонимание, настороженность и собранность. — О чём ты говоришь? — Не знаю, — окончательно разрывает объятия Хан. — Просто захотелось сказать. Я ещё не спал, пойду в дом. — Хорошо, иди, — всё с тем же подозрением отвечает она. — Я тоже скоро буду, только закончу тут… Шаг за порог. Коты тут как тут. Они скучают по своему хозяину и ищут его в каждом, кто заходит сюда. Джисон тоже скучает. Жаль, что они расстались именно на такой ноте. Парень гладит питомцев до тех пор, пока им это не наскучивает, и они не расходятся по своим ленивым кошачьим делам. Хану тоже уже пора по делам. С тех пор, как приезжали полицейские, и с тех пор, как Минхо всё тут разнёс, в гостиную больше никто не заходил. Хан просто запер её и приказал не трогать. Впервые он отпирает эту дверь, и его встречает холодный, пыльный и застоявшийся воздух. Весь пол усыпан осколками стёкол и зеркал. Парень проходится по помещению, обводит взглядом сломанные картины и прочие предметы. Словно тут была настоящая война. Фотографии остались нетронутыми. Их мало, и все они очень старые. На картинках улыбается он сам и его родители. Отдать бы всё, чтобы навсегда остаться на одной из этих фотографий — счастливым ребёнком, который ещё не знает, как больно бьёт жизнь. Уголки губ невольно и слабо приподнимаются. Джисон скучал столько лет, а теперь стал как никогда ближе. — Я люблю вас, я так сильно вас люблю. Мама с папой бы не хотели, чтобы такое произошло. Хан находит на полу самый острый на вид осколок. Пробует его остриё пальцем и видит крохотную бусинку крови. Эти осколки оставил после себя Минхо. И осколки не только в гостиной. Почти любовно он накрепко сжимает безучастный и холодный кусок стекла, чувствуя, как влажнеет ладонь. На пол начинает накрапывать кровь. Она оставляет за Ханом свой красный след, пока тот поднимается в кабинет на втором этаже.///
Минхо остаётся один. В едва освещённой, маленькой каморке. Широко раскрытыми глазами он тупо пялится в потолок. Безысходность. В голове пусто. Ну, почти. Одна только мысль об очередной белой дорожке превращает мерзкую дрожь в приятную. Такую… трепетную. Или рюмочке абсента. Или водки. Да, водка — охуенно. Аж слюни потекли. Хотя, блять, текут они не останавливаясь. Ли чувствует, как намокла подушка. Тело дрожит. Грудь разрезает беспокойство. Такое, что сердце бьётся с ебейшей скоростью. Хочет выпрыгнуть. И Минхо не против — пусть выпрыгнет, и он наконец перестанет жить. Тело болит. Болит, нахуй, так, как не болело никогда. Он устал от этой боли. Пронзает от кончиков волос до самых пальцев ног. Хочется вырваться только для того, чтоб разъебашить все свои кости. Они ноют, сильно ноют. Вместе с зубами. Вместе со всем, блять, что только есть в этом охуевшем организме. Кишки выворачивает. Тянет поблевать. Почти подкатывает. Отчего-то именно в этот момент нос улавливает запах. Противный, мерзкий, сладковатый запах рвоты. Ею он залил каждый уголок этой ёбаной тюряги. Почти трупный запах. Вылезти из этой кожи. Чешется. Минхо ворочается головой на подушке и осматривает свои руки, которые лежат по обе стороны. Смотрит на них целую вечность. И замечает. Под кожей что-то появляется. В некоторых местах она набухает и сдувается. Словно ползает… Может, он всё-таки сдох? И его уже поедают черви? Скользкие, жирные черви. Чешется. Но он ничего не может поделать. Испуганно Ли дотягивается ртом до правого предплечья. Ужасное ощущение. Он чувствует движение прямо по костям, по венам, по всему, что спрятано под этой ебучей… Зубы проходятся по плоти. А потом впиваются. Глубже и глубже, чтобы достать эту хуйню. Вроде бы он избавляется от одной, но их много. Так много. Так, сука, много! Они расползлись по всему телу, и он видит… видит, как они ползают. По рту расплывается металлический вкус тёплой крови. Как только это прекращается, он откидывается на подушку. Тяжёлое дыхание. Когда же он сдохнет? Может, хотя бы в аду ему дадут свежего кокса или нальют водки. Тупое, гнетущее чувство. Блять, как бы хотелось ничего не чувствовать. Разом развалиться на кусочки и перестать жить. Охуенно. Лишь бы ничего не чувствовать. Вдруг резко что-то падает. Громко ударяется о бетонный пол, и с пиздецовой силой щекочет и так съедающую тревожность. Ли приподнимается, насколько это возможно, и озирается по сторонам. — Кто здесь?.. — шепчет мужчина. Но не получает ответа. — Кто здесь?! — его голос становится громче. Но никто так и не отвечает. — КТО ЗДЕСЬ?! — уже кричит он. И начинает вырываться. Несколько минут, может, больше, а может, меньше. Хуй знает, как идёт время. Для Минхо времени больше не существует. Всё, что существует для Минхо, — это боль. Единственное, что он по-прежнему знает. Перед глазами проносится тень. Чёрная тень. Пятно прыгает на потолок, а потом перескакивает на стену. И ползёт. Минхо внимательно за ней следит, и ему кажется, что постепенно тень приобретает человеческий силуэт. Он закрывает глаза и открывает их снова. Тень никуда не исчезает. Наоборот, она становится больше, словно собирается заполонить всё пространство вокруг. Дыхание перекрывается. Блять, так сложно дышать. Он делает ещё один рывок, но ремни остаются на месте. Ли машет головой, елозя ею по подушке. И пыхтит, так и пытаясь вызволить запястья и голени из кожаных оков. Похуй, что кожа практически стёрлась. Стёрлась так, что ещё немного, и на следующем визите Юнхо сможет полюбоваться, как выглядят косточки Минхо. Парень в очередной раз взглядывает на стену, где заметил пятно. Вроде исчезло. Голоса. В голове возникает ещё один голос. Не его голос, а чей-то. Блять, да что происходит?!.. Теперь он озирается по сторонам, пытаясь найти источник звука. Посторонний голос напоминает. Да, он что-то напоминает. Точнее — кого-то. Сука! Вокруг ничего нет, или… он всматривается в тёмный угол и опять видит пятно. Только теперь это… нет, не пятно. Оно всё-таки преобразилось. Приобрело тот человеческий облик, который собиралось принять ещё тогда… Блондинистые волосы светятся так ярко. И белая кожа — она отчётливо выделяется на фоне серых стен и черноты этого угла. Знакомая футболка… он её где-то видел. Да, бля, это же та футболка, которую Хеджин подарила Хани на день рождения! Стоп, что?.. Минхо снова и сильно зажмуривает глаза и открывает их, устремив взгляд всё туда же. Теперь до него доходит. — Х-хани?.. — шепчет он хриплым голосом, обрываясь. Голова бледного молодого человека свешивается набок. Глаза, обрамлённые густыми ресницами, крепко закрыты. Лицо такое нежное, чистое, невинное. Вся боль резко уходит. Вместо неё абсолютно каждый уголок тела заполоняет, сука, тревога. Сосредоточившись, насколько может, Ли вглядывается, чтобы понять, дышит ли Джисон. Но никаких движений в районе груди нет. Щека плотно прилегает к плечу, а под ногами… Минхо опускает взгляд и видит, что между ногами и полом огромное пространство. — ХАНИ! Одним рывком Ли вырывается. Он выскакивает из кровати, но тут же падает. Ползёт… он ползёт в сторону угла, оставляя за собой длинный кровавый след. — ХАНИ! НЕТ! Добравшись до цели, Минхо хватается за ноги висящего парня. Он пытается поднять их, чтобы голова выскользнула из петли. Ничего не получается. На лоб что-то капает. Ли дотрагивается пальцами и видит на них кровь. Поднимает голову. Оба предплечья Джисона покрыты красной жидкостью. Из глаз рекой льются слёзы, и он не понимает… ничего, нахуй, не понимает. Хани… дорогой, любимый Хани. — Хани, что ты наделал?.. Ли кричит. Кричит так, что закладывает уши. Переполняет страх. Ничего не понимает. Нет… Хани… Минхо валится на пол и ползёт обратно к кровати. Хани… Он забирается под неё и продолжает кричать. Хани… зачем… Резко металлические ножки содрогаются, словно их пинают. Чьи-то ноги и очень знакомый голос. Такой весёлый и бодрый, насмехающийся тон. — Бля-я-я, дружбан! Хуле ты так испугался-то?! Охуеть просто! Хоуп смеётся и опускается на колени. Как всегда, бешеный взгляд из сверкающих ненавистью ко всему вокруг глаз. Ебучая, кривая ухмылка. — Пиздец ты, конечно! Ха-ха, бля, прям обосрался! Чё под шконкой трясёшься тут своей, а?! Целое шоу тут устроил! Вылезай, давай! Нихуя страшного, братан, похуй на твою соплю! Чё ты ещё ожидал от этого слабака?! — Уйди, нахуй! — рычит Минхо, даже не взглядывая на это чмо. — Уйди, уйди, уйди! Ли повторяет это ещё много раз. Много, очень много раз. Как же он его ненавидит… чёрт, сука! Ёбаный чёрт! Видимо, Ли и вправду уже подох. Попал в ад. Встретить в нём Хоупа — то, чего и стоит ожидать. — Это ты уйди! Сдохни, педик! Сдохни, сдохни, сдохни! Голос Хоупа превращается в непонятную, сука, смесь. Смесь из нескольких голосов, которые раздаются спереди, сбоку, сзади, со стороны. Они везде. — Сделай миру милость — убей себя сам! Обеими руками Минхо хватается за голову. И трясёт ею, пытаясь перекричать всех, кого слышит. Только бы они замолчали. Блять! — Ненормальный! Сдохни нахуй! Но это мало помогает. В один момент они всё же пропадают. По-прежнему в слезах, Минхо лежит, сильно зажмурившись. Он приближает к себе колени и обхватывает их. Совсем как шизик. — Минхо! Снова слышится голос. Снова слышится голос. Снова слышится голос. — Минхо, господи! Минхо! Юнхо бросается на пол и пытается вытянуть трясущегося парня из-под кровати. Он хватается за бедро и замечает, как по штанам расползается тёмное, мокрое пятно. — Боже мой, Минхо… Что случилось?.. Чон подхватывает его за плечи и укладывает обратно на кровать. Взгляд цепляется за порванные ремни, а потом переходит на кровавый след, тянущийся до параллельного кровати угла комнаты. На всякий случай Юнхо всё-таки кое-как привязывает, кажется, отрубившегося Ли, и выбегает из комнаты. Спустя несколько минут он возвращается с охапкой чистой одежды и постельного белья. Бормоча себе под нос, Чон осторожно застилает кровать под Минхо, а затем переодевает парня, который пока так и не очнулся. Ненадолго Юнхо снова удаляется и на этот раз приносит с собой ведро и тряпки. Принимается оттирать все жидкие субстанции, которыми сейчас украшен пол комнаты. По всему видимому, Лино перекрыло уж слишком сильно. И мужчина не знает, что вообще с этим делать. Конечно, выломать дверь и убежать далеко он не сможет, но оставлять всё так — не вариант. Вдруг ему будет ещё хуже, а в домашних условиях это может стать только опаснее. В голову закрадывается только одна идея — переговорить с профессионалом. Мужчина выходит из комнаты, достаёт телефон и набирает чей-то номер. В ответ слышатся только бесконечные гудки. Рот Юнхо искривляется в нервной улыбке, и он чешет в затылке, прохаживаясь по подвалу. Набирает ещё несколько раз, но безрезультатно. Отчего-то даже захотелось бросить мобильник прямо в бетонный пол. — И что же случилось с этим Юнги… — проговаривает он и входит обратно к Минхо. Он садится рядом с парнем, задумчиво упираясь в него взглядом. И всё-таки странно! Наверное, в тот вечер, перед отъездом шефа, что-то произошло. Вёл он себя странно, пока ждал этого доктора Мина, да и после их встречи Юнхо больше на Юнги нигде не натыкался и ничего от него не слышал. Удивительно, ведь он с таким энтузиазмом рвался попасть в тусовку Хоупа, и горел таким желанием начать на него работать. Если всё сложилось между ними не очень хорошо, то заебись. Всех прикормленных врачей шеф уже просрал — кого убили, кого убил он сам. Кто-то вообще предпочёл свалить к другим. Вызвать кого попало Чон сюда не может. Это слишком рискованно, да и условия такие себе, сами понимаете!.. Так, про Юнги. Может, он попросту занят, а телефон где-то далеко? Ситуации разные бывают, и Юнхо это понимает как никто другой. Поэтому мужчина решает написать сообщение — краткое и срочное. Его стратегия срабатывает. Мобильник сразу звонит.///
Он начал пить ацетилсалициловую кислоту ещё за несколько дней до этого момента. Она хорошо разжижает кровь, не даёт ей сворачиваться. Тяжёлая, прочная дверь в кабинет заперта. Снаружи — надёжный замок, который реагирует только на отпечаток пальца. Только на его отпечаток пальца. Немного колотится сердце, как перед любым ответственным моментом в жизни. Джисон хорошо подготовился. Он всегда был далёк от медицины, но сейчас заранее прошерстил весь интернет на тему кровеносной системы. Выучил все самые крупные сосуды и нашёл их на себе. Подойдя к зеркалу, он ещё раз проверяет. На шее заметно пульсирует, наливаясь кровью, венка. На самом деле, это артерия, сонная артерия. Джисон осторожно проводит по её длине кончиком пальца и чувствует, как толкается в её узких, тонких стенках поток крови. Так отчаянно и старательно, как будто телу очень сильно хочется, чтобы сердце и дальше гоняло кровь по всем сосудам, чтобы лёгкие делали вдохи и выдохи, чтобы тело жило. Но Хан лучше всех знает, что это обман. Он больше не пойдёт на поводу жалости к себе. Его тело уже давно не хочет, чтобы он в нём жил. Самыми разными способами оно пыталось выгнать его на протяжении двадцати трёх лет. Самое забавное, что в этот момент никаких обид уже не осталось. Чувство несправедливости по отношению к себе, ощущение злости и разочарования, мысли о неправильности происходящего — всё это потеряло смысл. Смысл остался только в осколке, нагревшемся от его тепла. Первый порез Джисон наносит так тщательно и аккуратно, будто это — очередная линия в его бесконечных чертежах, которая должна быть безукоризненно прямой. Только теперь вместо 3D-модели его собственное предплечье. Он начинает выше сгиба локтя и останавливается только на запястье, сжимает кулак. Красная жидкость вытекает тонкими ручейками. Она как лёгкая капель весной, такая же невесомая и блестящая. Джисону даже не больно. Джисону уже совсем не больно. Расслабленная бездумная улыбка трогает его губы. Наконец-то он решился на что-то стоящее. Второй порез Хан старается сделать ещё глубже. — Джисон! — раздаётся приглушённо вместе со стуком в дверь. — Почему на полу кровь?! Джисон никогда не был особо жизнерадостным. Сейчас он немного жалеет об этом. Наверное, всё было бы легче, если бы он относился к этому легче. Большинство людей таково, что начинают ценить что-то только тогда, когда это «что-то» подходит к концу или когда это «что-то» у них могут отобрать. И сам Хан ничем не лучше. Психиатр как-то сказал ему, что больше всего боятся потерять жизнь и страдают от страха смерти те, кто не успел ещё ничего сделать; кто и не жил по-настоящему, а потому так боится сдавать проверяющему пустой лист. Бесконечные волнения, болезни, страхи, паника, тревожность, боль, отсутствие сил, нежелание вставать с кровати, почти полное отсутствие общения со внешним миром — потому что этот мир ограничивается только пределами твоей черепной коробки, твоими болями и твоими мечтами, которые ты, будто панацею от всего, вгоняешь в истерзанный мозг в надежде на улучшение. Но это не жизнь. — Джисон! — продолжает кричать Ан. — Если ты не ответишь, я буду выламывать дверь! — Прости меня, Хеджин, — тихо, зная, что она не услышит, отвечает парень. — Я люблю тебя. Но он всегда восхищался людьми, которые умеют искренне радоваться своей жизни, каждому деньку и каждому солнечному лучику, находить приключения даже в погоне за листиком, который уносит ветер. Такое чаще всего присуще только детям и Чонину. За это Джисон и любит Яна так сильно, и был готов терпеть всю его бесконечную болтовню, глупые тиктоки и безграничную гиперактивность. На этой мысли глаза внезапно наполняются слезами, но Хан быстро отмахивается от них. Остаётся лишь надеяться, что его смерть не ранит Чонина слишком сильно. Будучи ребёнком, Хан и сам это умел. В смысле, умел наполнять каждый свой день историями и весельем. Но уже тогда страх сковывал его. Он боялся ездить на велосипеде, высоко раскачиваться на качелях, плавать, быстро бегать, кататься на роликах, ходить на аттракционы, лазить на детских площадках и знакомиться с другими детьми. Но тогда у него были родители — замечательные, добрые, интересные, весёлые и активные мама с папой, которые брали его за руку и вели за собой туда, куда он боялся. И об этом он впоследствии никогда не жалел. — Джисон, чёрт тебя возьми! — голос становится громче и злее, а удары в дверь — ощутимее. — Что ты там делаешь?! Что он делает? Впервые за всё это время Хан опускает взгляд на свою левую руку и видит. Вся белая кожа на предплечье превратилась в кровавое месиво, состоящее из перечёркивающих друг друга ран. Об аккуратности он как-то забыл. Видит лужу крови на столе и полу. Большую лужу. От этого в глазах немного темнеет, и Хан нервно сглатывает. Но бояться уже нет смысла. Он отдал всю свою жизнь страху и теперь хочет забрать себе хотя бы смерть. Уйти достойно — так это называют?.. Джисон ещё не определился для себя, как это расценивать: как силу или как слабость. Вроде бы общество порицает суицид, считает его уделом слабаков. Но будем честны: чего только общество не порицает. Для этого всё же нужна сила. Нужна сила и даже определённая мудрость для того, чтобы понять, когда пришло время сдаться. А может быть и так, что всё это — просто предсмертные оправдания ещё одного слабака, который ставит себя и свои проблемы в один ряд со страданиями библейских мучеников. По большому счёту, Джисону и на это уже плевать. Его часто называли неженкой, слабаком, размазнёй, — да как его только не называли. Во всём этом столько же лжи, сколько и правды. Хан и не думает, что люди, счастливые и здоровые в той мере, чтобы сказать о себе: «меня не сводит с ума мой собственный мозг», способны понять подобные вещи. Ах, если бы он только мог отпустить ситуацию, не загоняться, не накручивать себя — ведь это так просто! Всего-то и надо не грустить и не думать о плохом, так же говорят? Но есть один небольшой нюанс: он делает это, блять, не специально. Джисон никогда не старался найти себе новых проблем и болячек — по какой-то охуительной случайности они всегда находили его сами. И если вы думаете, что ёбаный биохимический сбой в работе мозга и тотальная дисфункция нервной системы, который читается во всех ёбаных анализах и результатах МРТ, — это «беда бездельников и лентяев», что панические атаки лечатся свежим воздухом и глицином, и что ебучая бессонница и кошмары пройдут, если поменьше сидеть в телефоне — то пошли бы вы на хуй… Джисон прерывисто вздыхает и в непонимании прижимает к груди ещё один кроваво-мясной обрубок, в который теперь превратилась его правая рука. Слишком увлёкся, перенервничал. Он почти без сил падает в своё кресло, наконец осознавая, что вместе с литрами крови из него всё это время вытекала и жизнь. Улыбка снова растягивает сухие губы, и он прикрывает глаза, баюкая у груди свои истерзанные руки. Похуй. Похуй на людей и их мнения, на всю несправедливость и на всю боль, на всё, что с ним случилось, хорошего и плохого, — плевать. В конце истории это уже совсем неважно. Хеджин громко матерится и в ярости отбрасывает в сторону лом, которым всё это время пыталась разнести этот ёбаный замок. Ёбаный замок! Она в отчаянии запускает пальцы в волосы и даёт себе перевести дыхание. Мысли лихорадочно бьются в мозгу. Надо вызывать какую-нибудь там службу, которая выпилит эту блядскую дверь?.. А кому звонить? Ментам? Или какой-то там службе спасения?.. Сука! А если он просто уснул?.. Но не спит же он настолько крепко, чтобы не услышать весь этот концерт?! Женщина падает на пол, спиной к этой злоебучей двери, и почти вслепую тыкает в последний номер из недавно набранных. — Минги, — голос её звучит хрипло и жарко, и Ан прокашливается, вновь запуская пальцы свободной руки в волосы, — что там с Минхо, он в адеквате? Ему срочно нужно домой… ну так свяжись с Юнхо, если ты, блять, не дома! Это срочно, я потом объясню!.. Сон что-то там бубнит в ответ, но женщина уже сбрасывает звонок. Сейчас времени правда нет, и она уже ждёт ответа от следующего: — Намджун, ты не мог бы приехать? Прямо сейчас. Дело срочное, объясню уже на месте. — Думаю, смогу, — отвечает собеседник спокойно. — Что-нибудь из документов нам по… — Нет, нет! — наскоро перебивает его Хеджин. — Просто приезжай, — и сразу же кладёт трубку. Электропила вроде бы всё ещё валяется где-то в сарае. Ан поднимается на ноги и чувствует, что её немного морозит и трясёт, несмотря на недавнюю физическую активность. Возможно, это просто бред, а возможно, последние слова Джисона всё-таки были подозрительными.///
Минхо резко открывает глаза. По комнате проходится рёв. И издаёт эти звуки скручивающийся от голода желудок. По-прежнему тошнит. В голове ощущение, словно по ней стучат огромным молотом. Всё тело затекло. И ломит, ломит, сука. Ломит! Сколько ещё? Сколько ещё, блять, надо это терпеть? Всю оставшуюся жизнь?.. Ли пытается перевернуться и стонет. Тихо и протяжно, как будто это — его последнее издыхание. Он бьётся головой о снова намокшую от пота и слюней подушку, но резко останавливается. Кишки заходятся ебейшим спазмом, а к горлу подкатывает горькая хуйня. Минхо пытается сглотнуть и чувствует, как эта горечь мерзко обжигает глотку. Немного отвернувшись в сторону, Ли выблёвывает желтоватую жидкость. Он откидывается назад, но тупое, блять, дерьмо опять подступает. Его выворачивает. Так сильно, что парень почти задыхается. И приступы не заканчиваются, хотя блевать по сути нечем. Вся футболка и простынь вязнут в его слюнях, смешанных с желчью. Спустя несколько минут это всё-таки заканчивается. Хочется пить. Минхо открывает рот и изо всех сил пытается выдавить из себя имя Юнхо. Только воздух, проходящий по горлу, застревает где-то там, внутри. И дальше выйти не может — слишком, сука, больно! — Ю-юнхо… — хрипло произносит он. Правда, настолько тихо, что и сам себя не слышит. Голова кружится, а отяжелевшие веки тянутся вниз. Лучше бы сдохнуть. Кто-то дотрагивается до его лба, и он сразу вздрагивает. Приподнявшись, Минхо оглядывается вокруг, но ничего не видит. Всё вокруг плывёт, кружится… Он откидывается обратно на подушку и прикрывает глаза. Однако боковым зрением замечает. Справа, на стуле, где обычно сидит Юнхо, откуда-то взялась женская фигура. Ли зажмуривается и слегка трясёт головой. Но она никуда не уходит. Он вглядывается и понимает, что это — его мать. Взрослая женщина смотрит на него, улыбаясь, и тянется руками к лицу парня. — Минхо, дорогой, — звучит такой знакомый, родной голос, который он так давно не слышал. — Что ты с собой делаешь?.. — М-мама?.. — шёпотом произносит Ли, как ни странно — не чувствуя той боли в горле. — Мой милый, славный Минхо, — она опять притрагивается ко лбу сына, но теперь он даже не вздрагивает. Перед глазами больше ничего не плывёт. Наоборот, всё вокруг гаснет. На тёмном фоне выделяется только её как будто подсвеченный силуэт. Как она здесь оказалась? Неужели Юнхо выяснил, где живут родители Ли?! — Я так сильно по тебе скучаю, любимый, — продолжает женщина. — Почему ты исчез? Ты удалил все свои страницы, поменял номер… Мы с папой подумали, что ты умер. Почему же ты бросил нас? — М-мама, — голос Ли дрожит, и он запинается, чувствуя, как щиплет глаза. — Я просто не смог вернуться… простите меня. Я не смог… Красивые, ровные и острые черты лица — совсем как у самого Минхо. Густые, чёрные волосы и такие же ресницы. Он не видел её так давно, но с тех пор она совсем не изменилась. Только стали более явными тоненькие морщинки на щеках. Лина всегда много улыбалась. — Убей меня, мама, — умоляет он, почти задыхаясь. — Ты сбежал не за тем, чтобы умирать, — мягко говорит Лина и гладит грязные, сальные волосы сына. — Ты сбежал затем, чтобы жить — просто подальше от всего, что тебе пришлось пережить, дорогой. — Лучше бы я умер ещё тогда, — как будто не слыша её, твёрдо отзывается Минхо, — лучше бы они тогда уничтожили меня до конца! Я уже не человек, мама. Просто, блять, одна разбившаяся часть от человека, который на самом деле сдох! Прижавшись щекой к тёплой ладони матери, Минхо заходится в истерике. Из глаз водопадом льются горькие слёзы, а внутри всё перепирает, преграждая путь воздуху. — Я думал… я думал, что Джисон поможет мне справиться с этим… что я забуду, хоть какую-то часть из той хуйни, но я не могу забыть! Мне больно, мама, каждый ёбаный день мне больно! И противно! За то, что я такой! И мне так стыдно, до чего всё это дошло! Я не хочу этого, убей меня, мама! Убей меня, пожалуйста! — Прошу, милый, перестань, — улыбка сходит с лица Лины. — Всё обязательно наладится. Ты проделал огромный путь, чтобы этого достичь, Минхо… Не нужно думать о смерти, ты должен жить, любимый. — Я устал… Юнхо сидит около дивана в гостиной и смотрит в пустоту. В руках он держит телефон, который висит так, что норовит выскользнуть из длинных пальцев мужчины. — Джисон… — шепчет он и закрывает лицо ладонями. Зачем же он это сделал?.. И как обо всём рассказать Чонину?.. Воображение сразу рисует ужасную картину, в которой Йене действительно становится плохо. Если он настолько сильно переживает разрыв с Сынмином, с которым, по сути, может увидеться в любой момент, то от этих новостей… Упаси господь! Горькие слёзы с новой силой катятся по щекам, как только Юнхо вспоминает, каким молодым был Хан. Может, стоит сказать Чонину, что произошёл несчастный случай? Нет, это точно не скрасит ситуацию — отреагирует так же, как и на правду. Или выставить, что Джисон просто уехал в отпуск? Нет, ну должен ведь он из этого отпуска вернуться! А переехал насовсем? Останутся вопросы по поводу Минхо — ведь он никуда не уехал, и не факт, что поступит именно таким образом. — Боже, бедный Минхо! — проговаривает Чон и опять закатывается рыданиями. Как же переживёт это он? Опять начнёт пить и допьётся до той степени, что откачивать будет бесполезно?! Сложная, очень сложная жизнь! Но только вот сложной её делают глупые люди, которые не думают об остальных! Раздаётся звонок — кажется, приехал Юнги. Юнхо еле поднимается с пола, на ватных ногах подходя к двери и утирая слёзы. — П-привет, — Мин проходит внутрь с пакетом и железной стойкой для капельницы. Чон лишь кивает в ответ и жестом подзывает доктора за собой. В абсолютном молчании они проходят по коридору в направлении лестницы, ведущей в подвал. Ненадолго Юнги останавливается у входа в открытую гостиную и смотрит на диван, тяжело сглатывая подошедший к горлу ком. Вдруг перед ним показывается Юнхо, который тянется в массивным дверям, чтобы их закрыть. И Мин замечает слёзы. — Всё в-в пор-рядке? — интересуется он по пути. — Не очень, — не оборачиваясь, Чон качает головой и сразу замолкает. Наконец они доходят. Юнхо открывает дверь, и взгляд Юнги сразу цепляется за молодого человека, лежащего на кровати. Бледное лицо, впавшие щёки. Сначала он даже не понимает, Минхо это или нет. — С-сколько он уже т-так? — Шесть дней, — рапортует Чон и подходит к парню. Трогает лоб — жар вроде бы спал. И вляпывается в вязкую жидкость. Юнхо сразу тянется к шкафчику, из которого достаёт средства и тряпку. Он тут же замачивает испачканные части постели и одежды Минхо — аккуратнее, стараясь его не разбудить. Ради чего всё это?.. — Сегодня, кажется, с ним что-то серьёзное было, — тихо начинает рассказывать Юнхо. — Я аж сам испугался сильно, поэтому тебе сразу звонить и начал. Ну, я читал про ломку всё, что можно было, но такое, наверное, упустил. Он каким-то образом вырвался из ремней. Не знаю, что дальше делал, но нашёл я его уже под кроватью этой. Он трясся очень… — М-может, галлюцинации, — спокойно предполагает доктор и приближается к пациенту. — Это н-нормально д-для такого сос-с-тояния. Мин ставит стойку вместе с пакетом около кровати. Из последнего он достаёт прозрачную пачку с жидкостью. — Н-ну, прокапаем, и б-будет ему полегче, — объясняет Юнги. Юнхо согласно кивает и ничего не говорит. Затирает простынь и кусок одеяла, иногда грустно обводя взглядом спящего Ли и тяжело вздыхая. — Г-готово, — спустя пару минут отчитывается доктор, установивший капельницу. Чон поднимает голову и впервые за всё это время взглядывает на Юнги. Мужчина непонимающе хмурит брови и прищуривается. — Ого, у тебя новый стиль? Зима на носу, холодно будет!.. Мин быстро проходится ладонью по обритой почти под ноль голове и чешет в затылке, пожимая плечами. — Д-да, я д-давно хотел… Он немного отходит, осматриваясь по сторонам в поисках места, куда можно присесть. Но, кроме кровати, на которой лежит Минхо, стула, на котором сидит Юнхо, и тумбочки, на которую садиться — не очень, Юнги ничего больше не находит. Поэтому мужчина остаётся стоять, сомкнув руки за спиной. — Всё как-то слишком хуёво в последнее время, — вдруг начинает Чон, откидывая тряпки и убирая средства обратно в шкафчик. — Я уже не знаю… — Ч-что хуёво? — уточняет Мин. — Дела, — отвечает Юнхо. — А ты что, не в курсе всего вообще? — Ч-чего именно? — Ну, про бизнес наш. — Н-не очень п-понимаю, о чём ты, — таращится на Чона доктор, слегка покачиваясь. — Ну как, помнишь же? Сначала у нас Пусан отжали, потом Андон… а теперь уже и Ульсан, прости боже! Три города уже потеряли, три! Да вдобавок и японцы отказались помогать… Непонятно, что дальше вообще будет, — отмахивается от этих слов Юнхо. — Этот Бобби, чтоб его!.. И шеф тоже, слишком странно он себя ведёт, ты не замечал? — Ага… — Хотя, — задумывается мужчина, — чего я тебя спрашиваю? Ты ж только недавно к нам присоединился! Просто сразу скажу: раньше он хоть вспыльчивым был и все дела, но не настолько ёбнутым, прости господи… Сейчас с ним что-то совсем не то происходит — ничего не хочет и думает, что все проблемы сами себя решат!.. — Я с-слышал, что японцы — серьёзные люди… — Да не то слово! — перебивает его Чон, который, кажется, сейчас находится в порыве гнева. — Наша последняя надежда! И всё… прокакали! Не знаю, что этим японцам надо вообще, мы им никогда не отказывали и всегда по максимуму денег отваливали. Ничего не жалели! А они, сволочи!.. Юнги молчит. Прищурившись, он пробегается взглядом по комнатке и опять чешет в затылке. Значит, всё и впрямь хуёво. Правда, оно и неудивительно — странно, что Хоуп до сих пор держится на плаву, учитывая, как сильно он не дружит со своей головой. Внимание переключается на Минхо, который начинает елозить на кровати. — Воды? — спрашивает у него Чон, который уже держит в руках стакан с трубочкой. Ли стонет, пытаясь раскрыть глаза. Окончательно проснувшись, парень упирается взглядом в стоящего напротив доктора. — Ебать, что он с тобой сделал?.. — хрипит он, и лицо искривляется в отвращении. Юнги лишь пожимает плечами, снова трогая короткие, колючие волосы. — Почему с тобой вечно что-то происходит? И почему спасать тебя приходится именно мне?..///
Дверь оказывается не заперта. Ключи от машины Намджун всё ещё держит во вспотевшей ладони, и в пальто нараспашку буквально влетает в дом. — Хеджин? Хеджин! Сердце колотится в предчувствии чего-то нехорошего, очень нехорошего. От волнения в груди всё сдавливает, и Ким заходится удушающим сухим кашлем, зажимая рот рукой. — Намджун, я здесь! — раздаётся откуда-то сверху оклик Ан. — Иди на второй, бегом!.. Юрист едва не задыхается, пока преодолевает лестницу, и сгибается почти в поклоне, опираясь обеими руками в колени, когда наконец оказывается перед Хеджин. Не сразу он замечает, что она делает, но тут внимание мужчины привлекает тяжёлый громкий звук — это Ан резким движением откидывает на пол пилу по дереву (которая, к слову, пролетает всего в десятке сантиметров от Кима). И снова ему не удаётся даже открыть рта, когда женщина в остервенении срывает с лица защитные очки, чтобы воскликнуть: — Да выламывай же ты, блять, эту чёртову дверь!.. Паника, которая так отчётливо звучит в её крике, ожидаемо бодрит и мобилизует. Юрист сразу выпрямляется и сосредоточенно осматривает дверь, на которой, огибающая замок, появилась большая пропиленная дорожка. Наконец он бьёт ногой рядом с замком и слышит, как протестующе скрипит и трещит толстенный дорогущий дуб. — Хеджин, — так и не отдышавшись, выдавливает из себя Ким, — объясни мне, в чём дело… — Я не знаю, — вскинув брови и грызя пальцы, откликается Хеджин. — Я боюсь, что Джисон мог что-то натворить. Он не открывает мне и даже не отзывается, а на полу я видела кровь. После этих слов Намджун останавливается так резко, будто ему сказали, что за дверью — бомба. Ким бьёт ногой ещё раз, и ещё, и ещё. Пока дверь наконец не поддаётся и большой кусок дерева, побеждённый, не проваливается внутрь комнаты. Хеджин отталкивает задыхающегося мужчину и протискивает руку в образовавшуюся щель, судорожно шаря пальцами замок. Металлический щелчок. И Ан застывает на пороге, зажав рот обеими руками, и с громким стоном втягивает в себя воздух. — Блять, боже, Джисон… Джисон… Намджун боится заглянуть в дверной проём. Он плотно прижимается спиной к двери и с шумом пытается отдышаться, широко раскрыв рот. Непослушная рука утирает со лба холодный пот. В голове начинают мелькать старые картинки. Которые Ким хотел бы больше никогда не видеть. Семнадцать лет назад. Крохотная, убитая квартира Джунри. Сынмину ещё не исполнилось и трёх годиков. Вечером, после работы, Намджун, как всегда, приехал к своей младшей сестре с огромными сумками продуктов. Обычно он привозил еду и готовил её сам. Больше четырёх лет Джунри боролась с депрессией, и ей было тяжело заниматься домашними делами. Было тяжело даже ухаживать за своим маленьким сыном. Комнатушка встречает тишиной. Сынмин, как всегда, не выпуская из рук своего любимого плюшевого лисёнка, выходит встретить своего дядю. — Сынмин-и, привет! — улыбается мужчина, присаживаясь на корточки перед ребёнком. — Почему у вас так тихо и темно сегодня, а? Мама куда-то ушла? Ким прекрасно знал, что Джунри не выходила даже в магазин. — Мама в ванной, — отвечает малыш, трепля лисёнка за уши. — Давно? — С утра. Хлипкую дверь в уборную он выбил с двух ударов. Джунри была в платье. В том, которое они с Хонджуном подарили ей на прошедший день рождения. — Сынмин-и, — почти шёпотом сказал Намджун, не оборачиваясь, чувствуя, как горло сдавливает горький острый обруч, — я так замёрз по дороге, заваришь мне чай, пожалуйста? Он послушно ушёл. Ничего не увидел. Не увидел, что вода в ванной красная. Ким упал на колени, до боли сжав руками ржаво-алый бортик ванной. Кровь на столе и на полу. Джисон. Намджун снова замирает на пороге, хватаясь руками за голову. Джисон так бледен. Он в испуге глядит на две фигуры, вставшие на входе в его кабинет, и пытается подняться с кресла. — Не подходите, — командует Хан так тихо, что слова угадываются только по движениям губ. — Не подходите… Он падает и на четвереньках, медленно, мучительно отползает в угол, самый дальний от двери, не выпуская осколок из рук. — Что ты натворил?! Зачем?! Зачем, Джисон?! Зачем?! — уже переходит на крик Хеджин и всплёскивает руками. За парнем тянется длинный кровавый след через всю комнату, и он забивается в угол, прижавшись спиной к стене, будто израненный и загнанный зверь, которого всё-таки догнали. — Я прошу… — снова заговаривает Джисон, и Хеджин замолкает, только давясь всхлипами, — умоляю… Не подходите, дайте мне уйти. — Уйти?! — снова ревёт Ан, в бешенстве ударяя кулаком по двери и доламывая её. — Ты вообще понимаешь, что ты творишь?! Ты в своём уме, блять, Джисон?! — Я больше не могу, — выдыхает парень, глядя ей прямо в глаза. — Намджун, звони в скорую, — игнорирует его слова Ан. — И сходи за аптечкой. Я тебе, блять, не дам никуда уйти. Юрист так и стоит, замерев на одном месте, и не сводит пустого взгляда с точки в пространстве, расположенной чуть выше головы Хана. Хеджин яростно встряхивает его за плечо: — Намджун! Скорая! Аптечка! — Сейчас, сейчас… — заторможенно откликается он, хлопая себя по карманам в поисках мобильника. — И давай сюда свои руки, их надо перевязать, — трясущимся, но таким решительным голосом снова командует Ан, уверенно делая несколько шагов в комнату. — Нет, нет, не подходи ко мне… — Джисон бессмысленно пытается отползти и ещё сильнее вжаться в угол, хотя дальше уже некуда. — Прекрати, блять, быть таким эгоистом! — кричит Хеджин, и, помимо воли, из её горла вырывается громкий всхлип. — Блять, сука, какой же ты идиот!.. Она приближается ещё больше, и Джисон сжимает в руке осколок: — Не подходи! — кричит он в ответ. — Заткнись, сука! — практически рычит на него женщина. — Сейчас ты поедешь в больницу, а сразу после неё — в ёбаный дурдом!.. — Нет! Оставь, отпусти меня, отпусти!.. — Вертолёт уже в пути. Намджун возвращается с аптечкой. Хеджин матерится сквозь зубы, почти бежит к нему. Джисон начинает рыдать. Джисон бьёт себя осколком по горлу. Аптечка со стуком падает на пол. Хеджин останавливается. Джисон выдыхает со странным свистом; его глаза закатываются, а тело обмякает. — Блять!.. Женщина с размаху падает на колени прямо перед ним. Её руки дрожат, пока беспорядочно и бессмысленно хочет прикоснуться, хоть как-то помочь, но не может приблизиться. — Малыш… — со стоном выдыхает она. Сейчас он выглядит почти так же испуганно и беззащитно, как в тот день, когда Намджун впервые привел Хеджин сюда, в этот самый дом. Ещё тогда адвокат говорил, что Джисон не справится в одиночку и ему нужна помощь. Отдавать столь огромный бизнес непонятным людям, когда хозяин просил помочь его сыну… на такое Ким никогда бы не пошёл. Ей тоже нужна была помощь. Убила не того человека, когда выполняла заказ. Убежать из страны, спрятаться… Она не знала, что делать, но ничего уже было не исправить. Брат её хорошей подруги, Намджун, предложил сделку: откупиться от заказчиков, которые открыли на Хеджин охоту, и выйти замуж за Джисона, когда тот достигнет совершеннолетия, чтобы законно участвовать в бизнесе и поддерживать его. Подделывать документы Ким отказался. Но тогда такой расклад устроил молодую девушку даже больше. Бросать родных и всю свою жизнь ей не хотелось. Хан совсем недавно начал разговаривать с ней на «ты». Совсем незадолго до свадьбы, которую нужно было устроить для всех бизнес-партнёров и СМИ. Постоянно стеснялся, хоть она ему и твердила, что ничего такого в этом нет и они должны привыкать. Они не полюбили друг друга так, как муж и жена, но всё было хорошо. Потребовалось слишком много лет, чтобы выиграть доверие Джисона и подружиться с ним, однако у неё это получилось. Всё было хорошо. Пока с год назад не появился этот ёбаный Минхо, разрушивший идиллию и покой, которые всегда царили в их доме. Вместе со всеми этими… личностями, которых Ли притащил тогда вместе с собой. Теперь он разрушил и её котёнка. Маленького, хрупкого и ранимого Джисона. Женщина всё-таки собирается с силами и рваными движениями укладывает Хана себе на колени. Дрожащей рукой она зажимает страшную рану на его горле и чувствует, как горячая кровь сильными толчками сочится со всех сторон из-под её плотно прижатой ладони. Вдруг со стороны Джисона раздаётся странный булькающий звук, и из приоткрывшегося рта выливается кровь. Ан громко стонет, запрокинув лицо к потолку, а тело её сотрясается от беззвучных рыданий. — Намджун, блять! Давай сюда бинты!.. Ким повинуется и спешит исполнить просьбу. Он двигается будто в замедленной съёмке и смотрит куда угодно, только не на умирающего парня. — Помоги мне, — снова приказывает Хеджин. Она боязливо отводит руку от его шеи, и кровь равномерными толчками льётся из его горла, заливая футболку. Пробил артерию. Когда Хеджин запихивает марлевый тампон прямо глубоко в рану, её лицо передёргивает от отвращения. Белая вата пропитывается кровью меньше чем за секунду. — Заматывай, только не слишком туго, — командует она юристу, пытаясь выровнять дыхание. Девушка приподнимает безвольное тело Джисона повыше, чтобы он не захлебнулся своей же кровью, которая теперь будет стекать прямо ему в глотку. Но она уже не думает, что такая предосторожность что-то изменит. Намджун, плотно сжав губы, с посеревшим лицом наматывает бинты слой за слоем. Он молчит, не издаёт ни звука. — Теперь руки, — хрипло и тихо говорит Ан. Эта тишина почти оглушает. Она практически абсолютная, и в ней так хорошо слышно их жаркое дыхание. Дыхание только двоих. — Мой маленький, глупый Джисон, — бессвязно шепчет Хеджин, поглаживая волосы парня, — глупый котёнок, малыш… Со стороны, нарастая с каждой секундой, слышится какой-то новый звук. Прилетает вертолёт. — Аккуратнее. Намджун с предельной осторожностью подхватывает Хана на руки. Он такой лёгкий, почти ничего не весит; и от этого становится только страшнее. Юрист с трудом сглатывает тугой ком в горле и старается ни о чём не думать, когда первым выходит из комнаты и направляется на крышу дома, куда и приземлилась скорая. Хеджин обгоняет его, чтобы отпереть дверь. Джисона сразу подключают к куче каких-то аппаратов. Ан отвечает на вопросы врачей, вытирая перемазанные кровью руки о свои штаны. Ким садится в вертолёт вместе с ними. Он смотрит только на свои сцепленные в замок руки, опустив голову вниз, и, кажется, вообще ничего не слышит. Не смог помочь. Не смог уберечь. Старался изо всех сил, столько лет, и ничего не смог. — Пульс падает. Хеджин закрывает лицо руками. Нельзя было оставлять его одного, наедине со всеми этими мыслями. Ни на одну ёбаную минуту. И если ёбаный Минхо всё ещё не сдох, она нахуй убьёт его своими руками. — Сердце остановилось.
