<start! ВЫБОР>

падает с листком… нет, смотри! на полдороге светлячок вспорхнул. ~мацуо басё~

      Минги выходит из своей подразъёбанной тачки. Нервным движением ерошит колючие волосы на затылке и выдыхает облачко пара. Прохладно, нахуй.       Проблем в последнее время — по самые помидоры, как сказал бы Юнхо. Заебло со всем этим возиться.       Поднявшись на нужный этаж, Сон нажимает на дверной звонок. Не открывают. Нервно постукивает ногой по полу.       Заебло.       Наконец дверь приоткрывается, и не успевает Минги даже шагу ступить, как ему в ноги летит, как, блять, пушечное ядро, какой-то жирный коричневый кусман чистой ярости.       — Блять, Куки!.. — вскрикивает Минги.       Пытается стряхнуть с себя ёбнутого кота, который, по ощущениям, уже разодрал ему всю ногу под джинсами. Наконец Сону удаётся отопнуть охуевшую овчарку хоть немного подальше, где мразину тут же подхватывает охуительно красивая и не менее бесстрашная бабёнка.       — Привет, Биби, — сдавленно произносит Минги и болезненно потирает оторванную ногу.       — Привет, — откликается она, легко заставляя ёбнутого жирдяя мурчать у неё на руках, будто котёнка, — Лино готов, и Крис сейчас подойдёт. Он… немного занят. Проходи.       Биби удаляется вглубь хаты, и Минги, тяжело сглотнув, ковыляет за ней. Хата встречает лёгким безумием: всё разноцветное, то тут, то там растёт всякая зеленушка, свет приглушён, и похоже на какую-то кальянку… да тут всё нахуй в натуре пропахло кальяном.       Криса он находит на диване, с джойстиком в руках и кальянной писькой в зубах. Так вот чем он занят, ага… Рядом с ним — ещё одна охуенная мадмуазель, Союн. С ними обеими Крис мутит уже не первый год и мутит серьёзно. Союн лишь кивает гостю в знак приветствия, не отвлекаясь от игры.       — Минги, — окликает его Кристиан.       Сон прогуливается взглядом по хате в поисках того, за кем сюда и притащился. Но чё-то не находит. Задрот Крис тем временем отлипает от телика и обращается к своим бабам:       — Позовёте его?       — Я схожу, — соглашается Союн.       Биби тоже куда-то сливается, а Крис жестом приглашает Минги присесть на его тахту или чё это вообще такое. Сидушка настолько низкая, что коленки Минги оказываются почти на уровне ушей. Было бы ржачно, если бы не было как-то пиздец тревожно.       — Ну чё, — начинает он хрипловато, — как всё было, с ним нормалёк?       — Ну-у, — спокойно тянет Крис, размышляя, — да мы его особо не замечали даже…       Зато Минги на пару с Юнхо за эту неделю успели выебать себе все мозги мыслями о том, что же им делать с Лино. Конечно, если он как-нибудь там помирится с Ханом, то всё будет заебись и делать дальше нихуя не придётся. Если же нет…       — Не знаю, просидел почти всё время в комнате, — припоминает Крис. — Он больше с Куки общался, мне слова три, может, сказал…       Если нет, то надо будет его куда-то пристраивать, чё-то думать. Была идея его подлатать и отправить в Пусан — отвоёвывать, бля, проёбанное.       — Несколько раз пытался сбежать, особенно в первые дни, но я его поймал, — продолжает тот. — Откуда силы, не знаю. По-моему, он и не ел у нас ничего…       Искать ему квартиру — ведь с шефом у них теперь контры нихуёвые, в одном доме не поживёшь, да и опасно это — и всячески обустраивать челу новую жизнь.       — А в целом ничего так, приятное вышло соседство, — заканчивает Кристиан и глубоко затягивается своей курилкой.       Минги кивает и уже нашаривает в карманах конвертик с баблом. Хоть кентуют они уже давно, обходятся такие услуги дорого. Даже немного жаба душит, когда отдаёт Крису капусту. Но бля… столько говна, сколько они трое — Минги, Юнхо и Минхо — прошли вместе, мало с чем сравнишь. За столько лет они трое стали настоящими братьями, а такое дороже любого бабла. Даже когда бизнес и всё остальное безостановочно катится в пизду.       Наконец-то подруги выводят Лино. С опущенной башкой и той же спортивной сумкой, которую ему в дорогу собрал Юнхо. Он на Сона не смотрит, и Сон тоже не хочет на него смотреть. Аж внутри всё перекручивает от того, насколько он дохлый; ещё хуже, чем был до отъезда сюда.       Если они не помирятся, то для Лино не будет нихуя.       Минги залипает и просыпается только тогда, когда Кристиан забирает из его крепко сжатого кулака теперь смятый конверт.       — Спасибо, дружбан… — на автомате откликается Сон и дёргано поднимается с ёбаного пуфика.       — Не за что. Приезжайте ещё, — отзывается Крис, и хуй поймёшь — угорает или нет.       Как-то уже совсем расстроенно и рассеянно Сон кивает ему и сопровождает неловким жестом обращённое к Лино:       — Ну, кхм… пошли, что ли.       — Пока-пока, — мягко мурчит Биби, безмятежно брызгая духами длинные волосы.       Минги подхватывает сумку Лино и первым идёт на выход; вроде как слышит, что Лино плетётся за ним. В носу остаётся густой запах лотоса, а на душе — какая-то, блять, хуйня.       Йена тихо сидит в тачке на заднем. Это настолько нахуй непривычно, что нагнетает только больше. Лино усаживается рядом с малым, а Минги садится за руль и двигает вперёд. Ощущение, будто хуярят они трое на похороны.       От этих мыслей Сон ловит мерзоватые мурашки по хребту. Хоть похороны по итогу и не состоятся, ощущение всё равное хуёвое — как пепел на дне стакана.       Йена тихо таращит в окно с наушниками в ушах. Лицо у него бледное, а глаза красные — на этот раз не от выдроченных ради лишней пачки чипсонов слёз. Юнхо пытался рассказать всё это помягче, но… да хуле тут вообще сделаешь. Лино заметно трясётся, вжавшись в угол между сиденьем и дверью; Минги по-прежнему не видит его лица и не хочет.       Лёгкое дребезжание плохо держащихся на своём месте предметов и характерный шелест шин по асфальту. И собственное прерывистое, шумное дыхание; Минхо чувствует, будто задыхается. Одновременно ноль и множество мыслей; расширяющаяся, всепоглощающая пустота. Ладони и лоб в испарине, с них стекает пот. Минхо слабо дёргает за ручку, но Минги заблокировал двери. Минхо хотел бы выйти отсюда на ходу.       Никогда в жизни Минхо так не боялся посмотреть кому-то в глаза.       Частная клиника в несколько этажей. Чистая и дорогая — настолько, что чувствуешь себя случайно заползшим сюда тараканом.       Минги сверяется с чем-то в мобиле и пилит в сторону лифтов, случайно проебав вежливый оклик персонала о бахилах. Чонин быстрым шагом идёт за ним — он так и не вынул наушники и не произнёс ещё ни слова; Минхо плетётся в самом хвосте.       Наконец компания заходит в лифт, Сон нажимает на пятый. Он чувствует на себе даже немного ответственности — ведь этих двоих всё случившееся ёбнуло явно куда сильнее, чем его самого. Поэтому Минги опускает тяжёлую руку Йене на плечи и типа подбадривающе похлопывает.       — Всё нормалёк будет, — как-то до ёбеной матери неловко в тишине лифта говорит он, глядя на Лино. — Вот увидишь, брат.       Минхо его не удостаивает ни ответом, не реакцией — всё так же пялится в пол, и лица совсем не видно из-за отросших волос.       Сон протяжно выдыхает. Нужный этаж. Он на удивление легко ориентируется в светленьких больничных коридорчиках и уже скоро видит на горизонте Хеджин, которая нервно расхаживает взад-вперёд, сложив руки на груди — ждёт их.       Она замечает его и крепко обнимает, быстро и нервно целует в губы. Потом притягивает к себе Йену и молча чмокает в лохматую макушку. А потом видит Лино, и выражение её лица меняется за секунду:       — А это говно ты нахуя сюда притащил?! — громким шёпотом выплёвывает Ан.       Минги ожидал чего-то такого. Поэтому быстро встаёт между ними двумя и приобнимает свою женщину.       — Ну, им же надо во всей хуйне разобраться, и…       — Тут не в чем разбираться, — резко перебивает его Хеджин, по-прежнему прожигая Минхо ненавидящим взглядом. — Этот еблан ничего не заслуживает…       — Сидите тут, — машет двоим Минги, отводя разъярённую Ан всё дальше по коридору. — Щас с врачом перетрём и вернёмся.       Чонин и Минхо одновременно падают на ближайший диванчик. Первый задумчиво ковыряет крохотную трещинку в кожаной обивке, а второй думает о том, что, должно быть, всё же сдох в подвале хоуповского дома и вся эта хуйня — прощальный салют его гнилого мозга.       Ли закрывает лицо ладонями и складывается пополам, задыхаясь. Он всегда ненавидел себя, но настолько сильно — ещё никогда. Единственный, кого он любил, и единственный, кто любил его. Минхо не было рядом, когда он был нужен. И за это он не простит себя никогда; не сделает этого и Хани.       Зубы громко стучат друг о друга, а все мышцы стягивает, как во второй день ломки, который Минхо ещё отрывчато помнит. Внезапно ладонь ложится ему на спину.       — Эй.       Через плечо и сквозь пальцы Минхо оглядывается на Чонина, который протягивает ему один наушник. Минхо выпрямляется и берёт его; напрягает всё тело в попытках сдержать дрожь, но без толку. Чонин придвигается к нему вплотную и теснит к подлокотнику. На удивление, это помогает. Из наушника играет грустная песня какой-то женской кей-поп группы.       — Знаешь, — заговаривает Ян и сразу замолкает на долгие полминуты, — эх, блин… Нам надо теперь намного-намного-намно-ого лучше следить за нашим Джисоном. Чтобы он всегда хорошо себя чувствовал и у него были чипсы и вообще всё, чего он захочет, согласен? Кстати, я первый пойду, ты же не против?       Минхо вообще не уверен, что он туда пойдёт, так что едва заметно кивает; впрочем, его одобрение Чонину и не нужно.       — Ну всё, чё, идите, — из-за угла коридора выруливает Минги на пару с Хеджин, которая всем видом показывает негодование. — Только докторша сказала: по одному и под присмотром. Типа не перегружать…       Ян решительно поднимается на ноги, не глядя спихнув оба наушника и плеер Минхо на колени, и громко шмыгает носом. Взгляд его направлен куда-то в пустоту, а бледное лицо выражает решительность.       — Я первый, — ещё раз повторяет он. — Минги, куда идти-то?..       Сон с опаской косится на Ан и Лино, явно не решаясь оставить их двоих сейчас наедине. Он что-то мычит в ответ, но по воле случая его спасает выглянувшая из-за того же угла докторка.       — Иди с тётей!.. — впопыхах и с явным облегчением он пихает Йену в нужную сторону. — Она проводит…       Чонин молча следует по коридору за своей провожатой, с нарастающим с каждым шагом испугом озираясь по сторонам. Какие-то картинки на стенах, таблички, плакаты… вот что-то про гастрит вроде бы. Он на пару секунд тормозит, но незримая сила тянет его дальше, заставляя запнуться о собственную ногу и чуть не упасть.       — Вы целы? — спокойно уточняет молодая женщина.       — Блин… — ещё несколько шагов Чонин прыгает на одной ноге. — Тётушка, успокой меня как-то, мне не по себе!..       Женщина коротко улыбается и невесомо кладёт руку ему на плечи. Она похожа на кошку, а руки у неё очень мягкие — почти как у Юнхо. Чонин прижимается щекой к её плечу и, скосив глаза, читает надпись на бейджике — «доктор Нин Ичжо, психиатр». Что-о-о, нафиг?..       — С вашим другом всё хорошо, — мягко объясняет она. — Всё самое страшное уже позади, а впереди — только выздоровление.       Губки Чонина надуваются, а глаза в момент наполняются слезами. От слова «страшное» ему становится, нафиг, ещё страшнее!.. Но он заставляет слёзы впитаться обратно в глаза и активно кивает на слова тёти, растирая веки пальцами.       — Я готов, пошлите… — полушёпотом выдыхает он.       Сначала Ян видит только очертания силуэта на больничной койке. Тот сидит и что-то чертит в блокнотике длинными прямыми линиями. Кораблики, наверное, — что же ещё… Потом силуэт оборачивается на него, и Ян видит абсолютно спокойное лицо своего друга. Такое спокойное, что даже как будто… пустое, блин. Он изменился: сильно отросли волосы и совсем смылась краска, вот только выглядит он… лучше, чем когда они виделись в последний раз! Да, ведь тогда у Джисона была депрессия, а сейчас он не такой бледненький и, кажется, даже щёки стали помягче!.. Но всё равно, блин, всё равно нафиг: какой же он маленький, какой же он… бедненький!..       — Джисон!.. — стонет Чонин и неожиданно для самого себя начинает плакать.       — Господин Хан пока не сможет вам ничего сказать, его раны ещё недостаточно зажили, — тихо объясняет оставшаяся на пороге тётя Нин; Йена сквозь слёзы видит белый квадрат пластыря на шее Джисона и плачет ещё сильнее. — Но вы можете рассказать ему всё, что хотели…       Поскуливая, Чонин на всей скорости несётся через палату и запрыгивает на койку, всем весом приземляясь на Хана — как и привык это делать.       — Аккуратнее, господин!.. — в непритворном испуге докторка делает несколько торопливых шагов в их сторону.       Джисон останавливает её жестом руки, показывая, что всё в порядке.       — Джи-исон!.. — воет Чонин во весь голос, обливаясь слезами, и хватает его за обе руки, утыкается головой то в плечо, то падает ему на колени. — Прости меня, мой маленький, мой бедненький, прости меня, Джисон!.. Джисон!.. Джисони!.. Прости меня, ладно!.. Простишь?.. Прости, ну пожалуйста!.. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!..       Хан смотрит на мальчишку в замешательстве и пытается дотянуться до своего скетчбука. Но такой возможности ему не дают: теперь Ян усаживается ему на колени и без остановки расцеловывает лицо друга, по большей части просто размазывая по нему свои слёзы. Джисон, смирившийся со своей участью, размеренно поглаживает его по спине, и на какое-то время Чонин даже успокаивается — только с тяжёлыми всхлипами переводит дыхание, утирая глаза рукавом розового свитерка.       — Прости меня, блин, — спустя пару минут говорит он уже тише. — Боже… Пипец, я только и думал, что о Минни и о хёне… только о том, как у меня всё фигово и хреново… А если бы… если бы я хоть спросил: «а как у тебя?», то… просто жесть! Я не могу перестать об этом думать, о том, что мне на всё, кроме себя, пофиг было, а тебе что было так пло-охо, а я, как дурак тупорылый, нифига не понял! Ни-фи-га не понял!..       На этих словах рыдания снова берут своё, и Ян с тоненьким скулением зажимает лицо обеими ладонями, уже совершенно красный. Докторка бесшумно наполняет стакан холодной водой. Пока Чонин пытается справиться со своими чувствами, Джисон всё же добирается до скетчбука и вооружается карандашом. Он что-то в нём пишет, прижавшись щекой ко вздрагивающему плечу друга, и, когда всё готово, несильно тыкает его карандашом в бок.       — Ай!.. Ты что?.. — потерянный взгляд опухших глаз Яна перемещается на Хана, а потом — на блокнот, на который тот показывает.       На странице с несколькими маленькими рисунками выделяется надпись:

«чонин, ты мой самый лучший друг, и я тебя люблю. прости, что я так сделал».

      Ян читает короткую записку, и его губы начинают неконтролируемо дрожать. Не издав ни звука, он снова бросается в объятия Джисона и крепко-крепко сжимает его. Куда-то в его плечо он выдыхает:       — Я больше не буду таким глупым. Я буду хорошим другом.       Минги в сотый раз за день почёсывает репу и тяжко вздыхает. Да, такие темки и такой базар ему никогда легко не давались.       — Я еле её уговорила, чтобы отпустили нас сегодня домой, — вполголоса рассказывает Хеджин. — Без взятки, конечно, не обошлось, но что поделать…       — Да хуле, — поддерживает беседу Сон.       — Ага, — продолжает она. — Хотели его из этого отделения в психушку, блять, потом перебросить…       — Да скока можно нахуй, домой уже пора, — кивает Сон.       Минхо вынимает наушники. Слушать музыку Чонина ему сейчас почему-то совсем не хочется. На движение с его стороны со скоростью почуявшей кровь акулы реагирует Ан. Лицо её снова ожесточает гримаса злости, смешанной с презрением.       — Что, блять, подслушиваешь? — интересуется Хеджин. — Интересно, что тут было, пока ты бухал и развлекался?       Минхо молчит. Вместо него заговаривает Сон:       — Да брось, он же не развлекался там или чё-то…       — Скажи мне просто по-человечески: как тебе совести хватило приползти сюда сейчас?       Минхо молчит. Совесть его действительно не мучает, и никакого стыда он не испытывает.       Испытывает он только ненависть. Такую сильную, как термоядерный удар. Которая на месте, где стоял человек, оставляет лишь его тень, — и ни кусочка больше. Уничтожает, просто стирает с лица земли; работает чище, чем кислота или самый опытный киллер.       Эта ненависть грызла его больнее ломки и уже съела всё подчистую. И направлена она всегда была только на себя самого.       — Да ему просто похуй!.. — с ясно слышимым торжеством шипит Хеджин. — Я, блять, так и думала!..       — Э, у него кровь носом, — вклинивается Минги.       Ли фокусирует взгляд и сквозь накатывающую сверху чёрную пелену смутно видит на своих коленях и на полу под ними небольшую красную лужицу. Потом чувствует солёное на губах. Опять.       Если ты правда думаешь, что мне похуй, то ты ошибаешься, — думает Минхо.       Я бы отдал ему своё сердце, свою кровь и всё, что могу отдать, безо всяких сомнений, — думает Минхо.       Только в нём такая гниль никогда не приживётся, — думает Минхо.       Минги суёт ему какую-то бумажку, и Ли машинально прижимает её к носу. Перед глазами совсем ничего не видно.       — Кисунь, я ж тебе уже сто раз пояснял, — с деланной непринуждённостью заговаривает Минги, — не так оно всё было. Да Лино ничё плохого ваще, он ж сам, можно сказать, всё это время там…       — Если постоянно бухать и долбить, в какой-то момент станет хуёво, — со злой иронией подхватывает Хеджин. — Пиздец открытие к тридцатому году жизни!.. Да, Лино?       Всё отчётливее доносятся шаги дальше по коридору. Вскоре на горизонте показывается с ног до головы зарёванный Чонин в сопровождении докторки Нин.       — Мы помирились! — радостно сообщает он, не прекращая плакать. — Мы помирились!.. Вы рады?!       — Да вы ж и не ссорились-то нихуя… — задумчиво бубнит себе под нос Минги, но остаётся неуслышанным.       — Ещё посетители к господину Хану будут? — уточняет Ичжо. — Я не пущу сегодня больше одного человека, прошу это понять. Господину Хану нужно как следует восстановить свои ментальные силы и, раз уж вы отказались от дальнейшего лечения в нашей клинике, соблюдать дозированный режим общения очень важно…       — Как раз один ещё и будет, ага… — быстренько вклинивается Сон.       — Минги, нет, — с ледяной сталью в голосе произносит Ан.       — Да чё «нет»-то? Кисунь, — он подхватывает Минхо с диванчика и тут же чуть не роняет, перехватывая покрепче. — Кисунь, надо им уже проясниться ж между собой…       — И кому же это надо?       — Ну ссорятся, ну мирятся, ну чё… Ты ж сама знаешь, как оно всё и бывает… — впопыхах говорит он, даже не особо улавливая смысл своих же слов, и спешит увести Лино куда подальше, будто Хеджин правда может его схватить и никуда не пустить. Попутно он обращается к докторке: — Вот и посетитель… Вы ведите, я провожу, сам заходить уж не буду…       Ичжо обводит испачканного кровью мужчину, который находится явно не в самом лучшем состоянии, подозрительным взглядом, но лишних вопросов не задаёт. Так принято в лучших клиниках. Особенно если жизнь дорога.       — Прошу за мной.       Не помня себя, Минхо оказывается перед дверью нужной палаты. Минги ненадолго отпускает, и Минхо помимо своей воли делает несколько шагов назад, практически ничего не видя. Падает.       — Да что ж тебя, бля, ноги не держат… — беззлобно ругается Сон, снова подбирая его за шкирку.       — Возможно, стоит отложить визит? — деликатно говорит Нин.       Держит ладонь на дверной ручке. Дверь чуть приоткрыта. За ней — полоска яркого света. Будто там рай.       — Да не-не, нормалёк, это он всегда такой…       Докторка лишь пожимает плечами — никаких лишних вопросов — и полностью открывает дверь.       — Давай, иди, — громкий шёпот Сона в самое ухо. — Да давай, иди!.. Ну давай я пойду?!       Он подталкивает Минхо в нужном направлении, и тот, тяжело дыша, оказывается в самых дверях, руки врозь — опора. Ничего не видно, темень в глазах. Потные ладони скользят вниз, теряет опору. Если бы сейчас все силы, последние огрызки, направить на то, чтобы увидеть; что всё хорошо, что больше не нужен, — то затем можно и наконец сдохнуть.       Ну пожалуйста.       Сердце хуярит мотором, кровь в голову, тупая боль, бьёт, чтобы выбить нахуй последние капли перегнивших мозгов.       Страшно. Так страшно.       Минхо пропускает громкий хриплый выдох. Внезапно взгляд фокусируется, и он видит Хани.       Он выглядит внимательным, собранным. Любимые блестящие глаза округляются. Такой же, но такой другой. Его губы немного приоткрываются. Что-то скажет?       Что ты сделал с собой.       Хани приподнимается с кровати, опираясь на её металлическую спинку. Минхо видит то, чего не хотел видеть. Бесконечные пластыри на предплечьях; белые прямоугольники, как надгробия.       Что ты сделал с собой.       Глаза щиплет и режет от слёз, которые пытается сдержать. Джисон видит полностью сломанного человека и физически, содранной заживо кожей, чувствует боль.       Что ты сделал с собой.       Он проигрывает в борьбе со слезами и тут же слышит встревоженный голос докторки Нин:       — Господин, вам лучше уйти… прямо сейчас!       Секундный ступор, а затем Сон снова хватает Ли за шкирку и утягивает в коридор. Когда Хани больше не может его видеть, Минхо теряет сознание.

///

      Приходит в себя Минхо уже в машине. Понимает, что лежит на заднем. Пытается приподняться, но не получается. Даёт себе ещё немного времени. Разницы уже нет. В машине — полная тишина, только играет какая-то попса. Что за. Вроде бы мелкий такое старьё не слушает. А уж Минги вообще такое не слушает. Но этого быть не может…       Минхо всё же заставляет себя сесть и ощущает уже привычную тошноту; в глазах темнеет, уши закладывает. Но даже сквозь это он слышит голос:       — А я надеялась, ты подох.       Ли вглядывается в водительницу и узнаёт в ней Хеджин. С пассажирского на него оборачивается Хани.       — Уж не знаю, почему, но Джисон сказал, что ты возвращаешься с нами. Но если ты ещё хоть раз проебёшься, я тебя сама убью.       И Минхо знает, что она правда это сделает. Он настолько рад, что даже боится поверить в это.

///

смотри-ка, соловей поёт всё ту же песню и пред лицом господ! ~кобаяши исса~

      — Ну что, созрел?       В тёмной подворотне стоят двое. Узкий переулок в чёрт пойми какой части Сеула. Точно не в самой благополучной.       Вокруг — практически никого, за исключением крыс, наверное. Кто-то постоянно проскакивает по мусорным мешкам, а ещё периодически прошныривают подозрительные парни в капюшонах. Явно наркоши или дилеры.       Юнги затягивается поглубже и обращает взгляд на собеседника, который, так-то, ждёт ответа. Но не торопит.       Над ним согнулся тот тощий паренёк с ебучими кислотно-зелёными волосами, на которого Мин наткнулся в толчке. В тот самый вечер, когда почти сдох дружок Хоупа, Лино.       Сегодня Юнги должен ответить, готов ли он работать на другого… шефа. Очередного уёбка — гадать тут нужды нет.       — Слушай, ну, мы это… — паренёк оглядывается по сторонам и сплёвывает. Мерзость. — Мне, короче, побыстрее боссу доложить надо…       Чем тот босс лучше нынешнего? Доктор не знает. Но знает то, что Хоупа ему остановить нужно во что бы то ни стало. Это он для себя, кажется, точно выбрал. И идея пока только одна.       — Н-ну, да, с-созрел.       — Заебись! — растирает ладони паренёк и протягивает руку Юнги. — Тогда замётано. И добро пожаловать!       Мин выдаёт что-то подобное улыбке и сразу закуривает ещё одну сижку.       — Тогда выкладывай, чё у тебя, это, полезненького там есть…       — Мне это т-тебе прям т-тут выкладывать?       — Ну, да, я боссу всё передам, не переживай, — паренёк смеётся и пихает доктора в плечо.       Становится не по себе. Юнги жмётся и чувствует в горле колючий ком. Послушать «полезненькое» и завалить его прям тут, в этом от начала до конца обоссаном переулке, и спихнуть вон к тем чёрным мешкам, — раз плюнуть. Особенно для таких. И особенно при таких вот условиях.       — П-почему я должен т-тебе доверять? — прямо в лоб выдаёт Мин, нахмурившись.       Паренёк, кажется, немного охуевает и теряется. Но вопрос-то, впрочем, весьма справедливый.       — Чё, думаешь, я тебя завалить собираюсь? — с округлёнными глазами начинает он, но тут же начинает смеяться. — Бля, чел, не так всё это работает, я тебе сразу скажу. Мы людьми не разбрасываемся, щас не в том положении совсем. Поэтому не ссы и давай…       Он тянется во внутренний карман куртки, и Юнги ощущает, как хуярит в эту секунду сердце. Но в руке оказывается не пистолет или нож, а толстенный конверт.       — Я ж тебе просто так это отдать тоже не могу, пральна? И это не так у нас работает, — машет в разные стороны пачкой бабла паренёк.       Может, пистолет или нож были бы… вариантом попроще.       — Л-ладно, — насколько это сейчас вообще возможно, Юнги старается выдохнуть и чуть расслабиться. — П-пока м-могу сказать т-только то, что в нескольких г-городах рядом с П-пусаном Хоуп уже н-ничего не к-контролирует. Я с-слышал, к-как его люди обсуждали то, как им в-вернуть Андон и Ульсан…       — А-а, да ну нахер! Что, подраться с нами захотели, а? — весело перебивает собеседник. — Ну нихера, передам, передам…       — А ещё, — продолжает Юнги, — они лишились поддержки японцев. Если я п-правильно понял, то это была их п-последняя надежда…       — Ха, бля, допрыгались! — ликующе вскрикивает паренёк и протягивает Мину конверт. — Вот и первая зарплата. Нихуёвенько, а? Я ж говорил, что мой босс — самый щедрый, никогда и лишней воны не зажлобит! Это, кстати, — он кивает на деньги, которые уже держит Юнги, — только начало. Будешь ещё больше получать!       — Д-да, слышал такое уже… — почти шёпотом произносит Мин.       — Ну, бывай, чел! — паренёк ещё один раз ударяет Юнги по плечу. — Потихоньку, на связи.       Мин провожает его взглядом, стоя посреди пустого переулка. Заморосил дождь.       Из кармана звучит короткая мелодия. Юнги скорее тянется за мобильником и видит сообщение, которого он ждал весь вечер. Для этого пришлось впервые в жизни пойти на подобную вещь — поднять на уши всю больницу. Но сейчас не об этом.       Хоуп разрушает всё, к чему прикасается. Успеть прикоснуться к Сумин он не должен.       Мин набирает присланный ему номер и спустя пару гудков слышит хриплый мужской голос.       — Н-намджун? З-здравствуйте, это д-доктор Мин, к-коллега в-вашей племянницы Сумин…

///

о цикада, не плачь! нет любви без разлуки даже для звёзд в небесах. ~кобаяши исса~

      Намджун измеряет шагами комнату. И каждый раз, когда он проходит мимо сидящего за заваленным журнальным столиком Хонджуна, тот резко подскакивает и лезет ему под руку.       — Ну, что там? Что там, а?.. — с округлёнными до невообразимых размеров красными глазами он пялится на брата.       Ким лишь отмахивается, продолжая внимательно слушать то, что говорит ему собеседник по ту сторону мобильника.       Целый вечер они сидят и обзванивают больницы, морги, полицейские участки, да и вообще все места, куда обычно звонят, если кого-то ищут. Они вот ищут Сумин, которая вторые сутки не появляется дома и не отвечает на звонки.       Намджун продолжает ходить, а Хонджун — подскакивать. Когда рядом падает женская сумочка, он и вовсе визжит. В гостиной, где они сегодня разместились, появилась Джинсоль.       — Как дела? Есть новости? — на ходу спрашивает она, не видя, что Намджун разговаривает, и падает на диван рядом с младшим Кимом.       — Нет!.. — воет Хонджун и трясёт головой. — Мы всех обзвонили и ничего…       — У меня тоже ничего, — как будто заранее ожидая такого ответа, отзывается Джинсоль. — Чонгука попросила подежурить на улицах, сама покаталась по окрестностям и без результатов…       — Спасибо… да, большое спасибо, я понял, — наконец голос Намджуна звучит громче.       Ким оборачивается на жену и брата с таким видом, словно только что услышал самое ужасное, о чём только можно подумать. Бледный и взъерошенный, мужчина оглядывает уставшим взглядом всех присутствующих и быстро отворачивается, потягиваясь за стаканом воды.       — Господи! Да говори же ты уже, чёрт тебя подери! — вскакивает Хонджун и даже топает ногой, выражая всё своё негодование и уже обливаясь слезами.       — Минни нашлась, — кратко оповещает близких Ким и заходится приступом кашля, пока наконец не продолжает: — Она у Хосока. Только что звонил её коллега, который видел, как он забирал Минни с работы.       Джинсоль и Хонджун так и сидят в гробовом молчании. Слышны лишь всхлипы Кима, которые, кажется, стали только чаще.       — Блять! — всё-таки взрывается Джинсоль, всплёскивая руками. — Как она вообще могла у него оказаться?! Неужели он её силой затащил?! А она вообще жива, Намджун?..       — Да, — кивает тот. — По крайней мере, видели два дня назад её живой. Хосок, конечно, конченый псих, но… Мне сказали, где он живёт, поэтому я поехал.       От напряжения, повисшего над троими, тихие всхлипы Хонджуна переходят в настоящую истерику.       — Я с тобой, — произносит Джинсоль и мигом накидывает на себя пальто, валяющееся сбоку на диване.       — Нет, не нужно, дорогая, — останавливает её Намджун и смотрит на наручные часы. — Оставайтесь все дома. Жизель скоро уйдёт, вдруг Сонхи не сможет уснуть.       — Да хватит ныть! — весь свой гнев женщина тут же обращает на продолжающего рыдать Хонджуна. — Это же твоя родная племянница, ты, тряпка! Тебя даже не взять с собой никуда, как на тебя надеяться?! Как бы ты своей сестре в глаза посмотрел после этого?! Сраный полицейский, за которого мне приходится договариваться с его же коллегами!..       — Джинсоль, пожалуйста, хватит…       — П-простите… — жалобно и почти шёпотом выдавливает из себя Хонджун.       Так он ведёт себя всегда. Примерно с того дня, как умерла Джунри. На новости о её смерти он почти никак не отреагировал — только очень долго молчал. А потом стал странным и слишком ранимым. Намджун хлопает его по плечу и молча целует покрасневшую от эмоций жену.       Сумин.       Она — всё, что осталось от Джунри. И теперь последнюю частичку сестры пытается отобрать у них Хосок, который разрушает всё, к чему прикасается. Кулаки Намджуна машинально сжимаются, и он выносится из квартиры, даже забывая накинуть на себя пальто.       Всю дорогу он пытается ни о чём не думать. Но не получается. Зачем он снова появился в его жизни? Чем мог Намджун заслужить такое наказание? Неужели всё действительно возвращается ёбаным бумерангом? Но ведь он ничего не сделал — только лишь старался всех защитить.       Правда, получается, это, честно говоря, не очень хорошо.       Мысли постоянно возвращаются туда, назад во времени. К Тэхёну, за которым Намджун носился по всему Сеулу. По его же просьбе, чтобы вызволить, блять, из рук этого дьявола. Сколько дерьма они пережили…

///

      На входе в хоромы, которые отстроил себе Хосок, Намджун натыкается на здоровенного лысого охранника. Золотой зуб во рту громилы отсвечивает так ярко, что на секунду ослепляет.       — К кому? — грубым тоном обращается к гостю здоровяк.       — Хосок здесь? — так же грубо реагирует Ким.       Кулаки сжимаются крепче, и он чувствует, как больно ногти впиваются в ладони. Охранник молча окидывает Намджуна оценивающим взглядом и тянется рукой за спину. Видимо, чтобы схватиться за пистолет, а то мало ли. Ким всё ещё ждёт ответа. Хочется оттолкнуть эту обезьяну и ворваться внутрь, поскорее добраться до Сумин и забрать её отсюда.       Может, стоит уехать в другой город? Или другую страну?       Секунды превращаются в вечность, пока из-за спины охранника не раздаётся ещё один мужской голос. Громила сдвигается, и Намджун замечает, что к ним приближается мужчина в фартуке и с улыбкой на лице.       — Где Сумин? — выпаливает Ким, как только новопришедший останавливается рядом, и даже продвигается вперёд.       Улыбка разом исчезает с лица мужчины. Какое-то время он просто молча таращится на Намджуна, пока не хватается за сердце и:       — Господи боже! Так я и знал! Так и знал!..       Намджун, кажется, и вовсе перестаёт дышать. Неужели… произошло самое страшное?.. Из всего, что он только мог себе вообразить. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но сделать ему этого не дают:       — Ой… довели до греха, — машет головой мужчина и пятится назад, как будто ища позади себя стул, — проходите, господин Ким, проходите… Что уже поделать… Сейчас будем решать, что делать с нашими этими… Ромео и Джульеттой, храни их бог!..       Ким молча следует за неизвестным, снова пытаясь отогнать от себя все мысли.       — Нихуя себе! Эу, ты чё тут забыл?!       В одних трусах Хосок подскакивает с дивана и орёт настолько громко, что голову Намджуна пронзает тупая боль.       — Где Сумин, Хосок? — голос Кима звучит так твёрдо, что у любого по телу побежали бы мурашки.       Переключившись с ахуя от такого резкого появления, Хоуп начинает хлопать в ладоши и смеяться. Как ёбаный Джокер.       — Где-где, нах?! В пизде! Хуле ты припёрся сюда?!       Слетевшая с катушек тварь.       — Где Сумин, Хосок? Я знаю, что она здесь…       — Ну, так раз знаешь, чё спрашиваешь?!       — Это нихуя не смешно, — Намджун снова сжимает кулаки, только теперь из ладоней, кажется, проступает кровь. — Отдай мне мою племянницу.       Хосок падает на диван и ставит ноги на журнальный столик. Ебать умора! Он продолжает смеяться и в какой-то момент хватает пульт, чтобы переключить на другой канал. Так Чон проводит несколько минут — смеётся и смотрит телик, а ещё бормочет себе что-то под нос, как будто ни в чём не бывало. Словно вокруг него нет ничего. И никого.       — Да чё тебе, блять, надо?! — вдруг Хосок снова подскакивает на ноги и делает резкий выпад в сторону Намджуна.       Намджун оступается, потому что не говорил ни слова. Он замечает бешеный взгляд Хосока — такой, какой бывает у животного, больного бешенством. Не хватает только пены у уголков рта. Но ненависть перевешивает любой страх, и так же твёрдо как прежде, Ким настаивает:       — Верни мне мою племянницу.       — Сука! Катись отсюда нахуй, я тебе ничё возвращать не должен! — Хосок кидает в Намджуна пульт. — С ней уже сделали всё, что хотели, нахуй, поэтому вали отсюда, я тебе сказал!       Вместо того чтобы сделать ещё один выпад, Чон резко оборачивается и машет руками.       — Чё ты сказал?! — он опять обращается к Киму, который снова ничего не произносил.       — Хосок, давай спокойно поговорим, — теперь Намджун переходит на более мягкий тон, прекрасно понимая, что Хосок либо переборщил с наркотиками или чем он там увлекается, либо и правда окончательно сошёл с ума. — Я просто приехал сюда, чтобы забрать мою племянницу, Сумин. Мне сказали, что она здесь. Покажи её, я…       И Намджун запинается. Он просит его, чего не хотел бы делать никогда в жизни. И сознание в очередной раз проваливается назад к Тэхёну.       — Вот и наши Ромео и Джульетта!       Ким оборачивается и видит. Сумин. Он хочет шагнуть в направлении к ней, но бессонная ночь и двое суток на ногах дают о себе знать. Обессиленный, Намджун падает в кресло, которое удачно оказывается рядом.       — Эу, Юнхо, бля! Нахуй ты сюда их приволок?! — возмущается Чон и несётся прямиком на мужчину.       Именно этот крик, этот голос как будто вселяет в Кима силы. Он поднимается и обращается к Сумин:       — Пошли, Минни. Мы едем домой.       — Ой, дяденька Намжук! — внезапно заговаривает Чонин, держа Сумин за руку. — Здравствуйте! Как классно, блин, что ты приехал! Мы с Минни и Юнхо как раз хотели что-нибудь прикольное сделать… торт, да, Минни?       — Да, — безэмоционально соглашается та, не сводя взгляда с Намджуна.       Правда, во взгляде этом Ким рассмотреть и заметить ничего не может. Выглядит Сумин обычно. Один только её вид — целой и, главное, живой — заставляет исчезнуть ту острую боль, что преследовала его все последние дни.       — Куда едем, ёпты?! — непонимающе озирается на него Хосок, чьи руки сейчас упираются в бока. — А ну-ка уведи их отсюда, бля!       — Да подожди ты! — возражает Чонин и отмахивается от хёна. — Дяденька Намжук, может, ты чаю хочешь? Не слушай этого быдло, нафиг! Юнхо, угомони его, он меня опять так уже достал!..       — Завались, Йена! — рычит на него Хосок и, кажется, готовит тапок. — Уведи их, нахуй, я тебе сказал!       — Разорался, господи… — причитает Юнхо, всё же выводя детей из комнаты.       Намджун срывается с места и несётся за ними. Но тапок, прилетевший прямо в его голову, заставляет Кима остановиться.       — Чё, так ты по какие яйца сюда припиздил, дружище? — расслабленно, наслаждаясь своим положением, произносит Хосок. — Нихуя я тебе не отдам, можешь пиздовать обратно!       Намджун оборачивается и быстрым шагом приближается к валяющемуся на диване Чону.       — Ты её похитил! — выпаливает он, тыча пальцем на дверь, за которой скрылись Сумин, Чонин и Юнхо. — Ты это вообще понимаешь?! Ты знаешь, что тебе за это светит?!       Хосок не выдерживает и заходится очередным приступом смеха. Ёбнутый. Ёбнутый. Ёбнутый.       — Мне похуй! — в порыве эмоций отвечает он.       — Нет, блять, ты ещё не понимаешь, с кем связался, — угрожающе тихо произносит эти слова Намджун, который, кажется, окончательно потерял над собой какой-либо контроль. — За похищение человека тебя могут посадить на десять лет, а за все сопутствующие преступления, которые вряд ли даже получится сосчитать, тебе светит как минимум пожизненное, Хосок. Ты хочешь этого?       — За что, эу?! — Хосок на секунду тормозит, издевательски вытаращив глаза и скорчив испуганную рожу. — Как же мне по-о-охуй!       И он смеётся.       Язвительно, громко, мерзко.       — Тебе пора сдохнуть, — не сводя с него глаз, всё так же тихо продолжает Ким. — Ты портишь и разрушаешь всё вокруг себя. Просто сдохни.       Смеётся.       Намджун чувствует, как першит в горле. Накатывает приступ. Он закашливается, отворачиваясь от Хосока, и отходит в сторону.       — Бля, ну какой же угар! — хлопает себя по колену Чон. — И это говоришь мне ты, нахуй, захлёбываясь в своих соплях! Смотри прям тут не сдохни, мне этого нахуй не надо! Да и племяшку расстроишь!       Грудь прожигает резкая боль. И с каждым вдохом она становится только сильнее. Только бы и правда не умереть прямо тут, перед этой мразью.       Ким больше ничего не говорит. Насколько это возможно, он пытается выпрямиться, и идёт в сторону выхода. Нужно найти Сумин и увезти её отсюда. Пошло всё к чёрту.       — Куда ты ломанулся, эу?! — кричит ему в спину Хосок, но Намджун никак на это не реагирует.       Едва его рука касается дверной ручки, как по комнате разносится пиздец какой громкий и резкий звук. От которого всё внутри сворачивается. На секунду он думает, что пуля прилетела в его спину. Этого и можно было ожидать. Но затем слышит, как с потолка сыплется штукатурка.       — Хосок, ты просто отвратительное животное, — оборачивается Ким и впивается в Чона, стоящего с пистолетом посреди гостиной, свирепым взглядом. — Тебе ещё ни разу не становилось больно от того, что всем, кого ты любишь, если это вообще возможно, ты доставляешь только боль? Ты когда-нибудь об этом думал?! Сначала я смотрел за тем, как ты ломал жизнь Тэхёна… Теперь ты взял этого бедного мальчишку… И решил добраться до меня? Забрать всё, что у меня есть?!..       Теперь ничего не говорит Хосок. Он как-то бешено озирается по сторонам, вроде бы бормоча себе что-то под нос, пинает диван и откидывает журнальный столик. Последний разбивается на тысячи маленьких кусочков.       — Да пошёл ты на хуй! Да пошли вы все на хуй! — орёт Чон и топчет босой ногой стеклянные осколки. Из ступни уже проступает кровь, но он продолжает: — Я вас ненавижу, ненавижу, суки!       Намджун с трудом сглатывает, наблюдая за развернувшейся сценой. И уйти он не может. Ему становится стыдно — не за то, что он ему сказал. А за то, что он сейчас чувствует. Ким хочет засмеяться, но дверь за его спиной отворяется.       — Что тут происходит?! — строгим тоном кричит Юнхо и сначала замечает обрушившуюся штукатурку. — О-ох, мамочки! Это что… — и затем его взгляд, кажется, добирается до самого интересного: — Шеф, ты совсем одурел?! Господь мой бог!       — Отъебись! — огрызается на него Хосок и быстрым шагом выносится из гостиной.       — Что случилось? — следом в комнату забегает испуганный Чонин, а за ним показывается Сумин.       Ким молча хватает племянницу за руку и думает только о том, чтобы побыстрее уйти из этого дурдома. Но Минни начинает вырываться — да, точно, она не любит, когда её трогают. Намджун извинится, обязательно это сделает, но, пожалуйста, Сумин, дай нам отсюда убраться.       — Мне больно, — обычным при этом тоном заявляет она.       — Дяденька! Дяденька! — Чонин подносится к Киму и помогает Минни выбраться из его захвата. — Вы чего, дяденька, блин! Она же такая тоненькая, вы её сломаете, нафиг, и как мне потом жить-то?!..       — Нет, Сумин, я прошу тебя, поедем домой…       — Как домой?! — всплёскивает руками Ян, непонимающе косясь то на свою девушку, то на её дядю. — Мы же и так дома!       — Дядя Намджун, я не хочу, — безэмоционально отзывается Минни. — Всё нормально, правда. Ты же мог у меня с самого начала просто спросить.       Намджун закрывает лицо ладонями и машет головой. Появляется ощущение, будто всё вокруг — дурацкий кошмар.       — Мы любим друг друга, поэтому я останусь здесь, — заключает Сумин и пытается выдать какое-то подобие улыбки.       — Я тебя тоже очень-очень люблю, моя дорогая Минни, блин! — тревога сменяется у Чонина радостью, и мальчик начинает прыгать от эмоций на месте. — Я тебя очень-очень-очень люблю!       — Но, Сумин… — не сдаётся Ким, не обращая на Яна внимания, — ты понимаешь, что Хосок за человек? Я прошу тебя, подумай ещё раз и лучше иди собираться…       — Я знаю, какой он, — кивает она и теперь уже действительно улыбается. — И я знаю, какой Чонин. Он — очень хороший.

///

      Намджун вдыхает прохладный воздух. В груди жжёт, но он закуривает. Ким никогда не пробовал наркотики, но сейчас ощущение такое, будто всё, что произошло этим вечером — примерно тот самый трип. О них он слышал. В том числе и от Тэхёна.       Он оборачивается и смотрит на дом Хосока. Теперь Минни будет тут. По крайней мере, на какое-то время. Звучит так странно, что до конца по-прежнему не верится.       Но Юнхо, кажется, адекватный — с ним хотя бы удалось поговорить. И поговорили они об условиях. Лучшая часть сделки — то, что два дня в неделю Сумин всё же будет оставаться дома. Ещё два она проводит на ночных дежурствах. Поэтому время её пребывания рядом с Хосоком сокращается, как минимум, раза в два. Такое дело, в целом, можно считать наполовину выигрышным. Но доработать кое-что ещё нужно.       На самом деле, дорабатывать нужно ещё много чего. В последнее время всё стало каким-то… не тем, что хотелось бы оставлять после себя. Наверное, нужно поторопиться.       Как же не хочется умирать.