<start! ВЫБОР>

— Вы работали надзирателем в колонии строгого режима с 2003 по 2010 год? — Ну, я. Дом престарелых, общая комната. Вокруг много столиков, а за столиками много стариков. Кто-то играет в шахматы, кто-то решает кроссворд, кто-то разговаривает. Перед Чонгуком — столик, а за столиком — старик. Сидящий в инвалидном кресле, одетый в пижаму, которая застёгнута не до конца — под ссохшейся, жёлто-бумажной кожей груди видно все рёбра, а в районе ключиц — центральный венозный катетер. По левую руку от него Ким, с омерзительной жалостью на своей опухшей роже разглядывающий помещение. Толку от него никакого. Но не взять его с собой сегодня Чон не мог. — В 2003 году, — продолжает Чонгук, — в вашу колонию поступил заключённый Чон Хосок. Это имя вам о чём-нибудь говорит? — Чон, Чон, Чон… — тупо повторяет старик и звонко причавкивает беззубым ртом. Бесит. — Знал бы ты, сколько я этих Чонов повидал там… Больше десяти лет уж прошло. Ну, был Чон один там. Оружейный магазин ограбить хотел, да возьми и себе полноги с дробовика снеси, как с добром убегал… не зажила культя у него, так и подох в камере своей… Дальше он уже не слушает. Ли Хисын, Пак Сонхун и Ян Чонвон. Чону не составило труда пробить всё о троих бывших надзирателей колонии, узнать их телефоны, адреса, семьи. И даты смерти. Ян умер четыре года назад от аневризмы, а Пак ещё в 2008. Остался только Ли. — У него были рыжие волосы, — добавляет деталей Тэхён. — Возможно, это поможет вам вспомнить лучше? Если дадите несколько минут, я… я найду фото… — Я и тебя-то еле вижу, — сухо усмехается Хисын и закашливается со странным булькающим звуком. Ким явно пугается и ищет глазами кого-нибудь из медсестёр. Но уже через несколько секунд старик сплёвывает на пол комок слизи и спокойно причмокивает. Тэхён прикрывает глаза, с облегчением выдыхая, а лицо Чонгука не меняется ни на миг. — Чон Хосок был обвинён по нескольким статьям, — продолжает Чон, несколько повысив голос. — Наркотики, убийства, поджог. Вспоминаете? — Помню я одного такого, — медленно, жуя слова как липкую кашу, заговаривает Ли. — Чон то был, не Чон… уже не скажу… Тэхён подскакивает на стуле и коротко оборачивается на своего спутника. Вот и оно? Только спутник его остаётся спокоен, никак не показывает своего внутреннего напряжения. По пути сюда он вынюхал почти целый грамм, и теперь у него нервный тик. — Обкололся, да как начни видеть кругом чертей каких-то… И уж один чёрт ему больно не понравился — возьми да зарежь, а потом… потом как протрезвел, понял, что мамашу свою то по горлу… — не оно. — А был ещё похожий случай, так там муж жену… — Это не то, о чём я вас спрашиваю, — пресекает его Чон. — Чон Хосок. Вспоминайте. Вспоминай, сука. И тут совершенно неожиданно Ким оказывается полезен хоть в чём-то и вспоминает сам: — В дветысячи пятом году, — бесячим трясущимся голосом начинает Тэхён, — девятнадцатого октября, он… он пытался… Продолжить Ким явно не может и вместо слов выдавливает из себя только жест. Такими же трясущимися, как его блеющий голос, пальцами Ким подхватывает со стола лежащую рядом с судоку ручку и медленно изображает удар себе в грудь. — Тогда Чон Хосок пытался убить себя, — сухо заключает Чонгук и снова переводит тяжёлый взгляд на старика. — Вспомнил? Лицо старика приобретает странное выражение, и даже в белёсых глазах проблёскивает что-то, похожее на осмысленность. Скрюченные пальцы с иссиня-зелёными венами повторяют жест Кима. — Чон Хосок, — громким шёпотом повторяет Хисын. — Я знаю, знаю, что это был за… Ким резко подскакивает со своего стула так, что тот валится на пол. Чонгук лишь сжимает кулаки. — Так расскажи мне всё, что ты помнишь, — приказывает он старику. — Самый обыкновенный нож, можете себе представить? Самый обыкновенный столовский нож, которым не разрежешь даже кусок горячего масла. Почти в самый первый свой день он, видать, его умыкнул. И почти два года, два года затачивал о камень в своей камере. Так сточил, что остался не нож — игла скорее. И этой иглой он, — Ли жестом указывает на Кима, — прямо в грудь, прямо в сердце!.. Не думали, что выживет парень, но это настоящее чудо — всего миллиметра не хватило, откачали… Такого я ни до, ни после не припомню: уникальный был случай, не думали мы, что после такого выживают… И знаете, лучше бы не откачала его тогда… Тэхён крепко, до боли сжимает ладони между коленей, понурив лохматую голову вниз. Глаза уже наполняются слезами. С самого первого дня и два года его Хосок знал, что убьёт себя, и ждал этого дня. И какая же сука — он, Тэхён, — потому, что слепо ненавидел с самого первого дня, а потом — еще 7 339 впридачу. Накатывает приступ мигрени. — После этого его перевели в ШИЗО, — продолжает Чонгук ровно. — После этого архивные записи обрываются. Что было в ШИЗО? — Спроси проще: чего не было в ШИЗО, — отвечает Ли и заходится лающим смехом-кашлем. — Ты и ещё двое надзирателей, Пак Сонхун и Ян Чонвон, отвечали за тот блок, где содержался Чон Хосок, — не реагирует Чонгук. — Рассказывай мне всё, что помнишь. — Лечили мы его, что же ещё мы могли делать, — недовольный таким грубым тоном, заговаривает Хисын. — Здоровый человек разве будет бить себя ножом в грудь, скажи на милость? Нет-нет, только псих!.. Вот и началось: барбитураты, димедрол, галоперидол… ничего другого там не найдёшь — всё-таки, это тюрьма, а не больница. Штатный психиатр наш всем выписывает: по четыре укола в сутки, как сейчас помню. А ты сделаешь восемь того, и даже самый здоровый на стенку полезет… а если восемь другого, то проспит трое суток кряду, а то и вовсе не проснётся… Старик снова смеётся, а на лице Чонгука впервые появляется намёк на эмоцию — он едва заметно хмурится. Ли заговаривается? Как это следует понимать? — Что вы имеете в виду? — глухим тоном заговаривает Ким. — Вы… не придерживались инструкции по лечению?.. Старик смеётся смеётся ещё сильнее и снова давится этой ёбаной слизью. Пусть уже захлёбнется ей, но только немного позже. — Лечить их? Это… зверьё?! — переспрашивает Хисын, явно развеселившись. — Всё равно не поможет, да и толку? Таких обычно уж и не выпускают, так и кончают в тюрьме… да и кому нужны они? Эти звери? А? Никто к ним и не приходит, даже к вашему этому… Чону Хосоку… Ни разу! Ни одна живая душа, ни звонка, ни письма!.. Только, вот, полиции и нужны они, а больше… — Зачем вы это делали? — голос Тэхёна звучит неожиданно твёрдо и громко; так, что голову от этого пронзает новая вспышка боли. — Даже если так: это люди. И он человек. Разве это можно назвать забавой?.. — Послушайте меня, я там отработал почти двадцать пять лет, столько лет жизни я там провёл, — не даёт ему договорить Ли. — Там людей нет, там только звери. И надзиратели, которым среди этих зверей скучно. Ким с шумом отодвигается от стола и складывает руки на груди, рвано выдыхая; кажется, что он обнимает себя в попытке успокоиться. Но замечает это Чонгук лишь краем глаза: до чувств едва знакомого старого алкоголика ему сейчас, на удивление, совершенно нет нахуй дела. — Так вы трое издевались над ним? — обращается он к Ли. — Что вы ещё делали? — Мы его воспитывали, — отвратительная беззубая ухмылка. — Колония — исправительное учреждение, слыхал такое? — Как вы его воспитывали? — Да как пойдёт, — с деланым безразичием ведёт головой старик. — Начинает кидаться — показываем, кто на самом деле тут сильней. Игнорирует отбой — так пускай вообще не спит, пока не упадёт. Не хочет есть, что дают, — так хай вообще не ест, пока на коленях просить не начнёт… ну, как-то так оно и было. Нелёгкая, конечно, работу, но с шокером оно и попроще… с буйными такими оно ж как — только так, только так… Да и то, знаешь… не всегда. Не всегда оно так… Челюсть старика начинает дрожать и ёрзать; если бы у него ещё оставлись зубы, он бы сейчас ими скрежетал. Землистое лицо заливается красным. — Твой Чон Хосок, — взгляд заплывших глаз направлен на Чонгука, — убил… Сонхуна! В груди Чона разливается что-то, максимально приближенное к нежности или любви; а может, так ощущается справедливость. Хосок не мог годами молча терпеть издевательства. Его брат отомстил. Он всегда отвечал. Потому что у этих трёх мразей не было никакого права причинять ему столько боли; какую-либо боль. Это право есть только у Чонгука. И как же, сука, жаль что двое свиней уже давно сгнили, а последняя уже догнивает и, того и гляди, развалится на вонючие куски сама. — И как же он вышел по УДО спустя два года после того, как убил надзирателя? — спокойно раздаётся вопрос. Только спустя полминуты Чон понимает, что это спросил он сам. В области ширинки становится теснее, и он раздвигает ноги пошире. Старик, насупившись, всё смотрит куда-то в сторону, как будто обиделся. У Чонгука дёргается левый глаз. Он со всей силы бьёт рукой по хлипкому столу. На фоне кто-то что-то роняет, а ещё кто-то хватается за сердце. — Господин полицейский!.. — раздаётся разгневанно со стороны медсестры. — Нельзя же так пугать наших пациентов!.. — Отвечай мне, свинья. — Мы испугались! — всплёскивает руками Хисын, путаясь в капельничных трубках, которые свисают с него, как паутина с любой старой развалюхи. — Мы испугались, доволен?!. Мы не сказали никому, что он убил… на другого сказали, повешали того!.. — Что же вас так напугало? — вклинивается Ким, про существование которого Чонгук уже даже успел забыть. — Ведь недавно вы говорили, что даже не считаете заключённых за людей. Старик упирается костлявыми руками в подлокотники своей коляски и наклоняется вплотную к столу, почти выплёвывая: — Да потому что он — настоящий… дьявол!.. Губы Чонгука трогает едва заметная улыбка. — Сонхун зашёл к нему в камеру, — продолжает Ли, — один был, видно чего не доглядел… Этот зверь на него и набросился. Хоть и со связанными руками, но жаль без намордника — перегрыз бедняге глотку, парню было едва-едва за двадцать… Потом мы с Чонвоном уж забежали, да поздно… столько крови я не видел больше никогда, за всю жизнь… Лошадиную дозу лекарства мы в него вогнали, лишь бы вырубить… всё бился, сломал мне руку, мразь… Я много чего повидал, но разгрызанное горло и… я всё никак не мог вырвать трахею Сонхуна у него из зубов, представляете?.. Такая тоненькая, серенькая трубочка… Тэхён массирует пальцами левый висок, глядя в никуда, и не думает ни о чём, кроме того, как же сильно болит голова. Тревожность никуда не исчезла, однако сейчас Тэхёну всё равно. Это неприятное чувство от накрыл тяжёлым одеялом — тупое опустошение, от которого тело кажется совершенно бессильным, безвольным. Хотелось бы выпить и прилечь, а до всего остального пока нет дела. — Вы назвали его дьяволом, — безразлично заговариет Ким, — Так вы, должно быть, верите и в Бога? Во всю библейскую концепцию. — Ни один Бог не хочет, чтобы молодым парням разгрызали глотки ни за что. — А чтобы трое надзирателей издевались над одним заключённым — хочет? — задаёт встречный вопрос Тэхён и впервые за очень долгое время смотрит прямо в лицо Ли. Хисын, кажется, думает о том, что двое его сегодняшних посетителей ничем не лучше чем тот, ради которого они сюда приехали. Кажется, разговаривать с ними он больше не хочет. — Сестра! — сипло кричит старик и пытается отъехать назад на своей инвалидной коляске, но его тонки руки слишком слабы для такого. Медсестра появляется почти мгновенно. — Вы уже договорили, аджосси? А я вас как раз уже хотела звать, у нас всё готово к вашим процедурам. Сегодня будет красная химия. Напоследок взгляд белёсых глаз скользит по оставшимся за столом фигурам и останавливается на Киме. — Не переживай, — произносит старик, — за свои грехи я уже расплатился.

///

Всю дорогу они едут молча; не играет даже музыка. Прислонив голову к холодному стеклу, Тэхён сидит на переднем сидении и смотрит за окно. Снова идёт дождь. Скорее бы всё окутал снег, ведь смотреть на мир зимой намного приятнее, чем сейчас. Он прокручивает в голове всё, что они сегодня услышали от того надзирателя. Мгновенно его захватывает злость, как только Тэхён вспоминает, какие издевательства приходится терпеть заключённым. Какие издевательства пришлось терпеть его Хосоку. Бедный Хосок. По щеке стекает слеза, и Ким незаметно её смахивает. Ему становится так стыдно за то, о чём он думал на протяжении стольких лет. О том, что Хосок его бросил, когда на самом деле переживал настоящий ад. Хочется хоть что-нибудь сделать, лишь бы не чувствовать этого сейчас и когда-либо ещё. Но, наверное, все эти эмоциональные муки сойдёт за подходящее наказание. Внезапно машина останавливается. Не успевает Тэхён повернуться к Чонгуку, как тот резко вылетает из салона. Осмотревшись по сторонам, Ким понимает, что находятся они… он даже не знает, где именно. Становится не по себе, но всего на секунду. Пульсирующая боль в голове по-прежнему не даёт покоя. Наконец Чон возвращается. Стряхнув с головы мелкие капли дождя, осевшие на коротких волосах, он вдруг заговаривает: — После такого надо выпить. Я живу недалеко. И всё это звучит не как вопрос. Но в ответ Тэхён лишь безмолвно кивает — может, из-за боли он прослушал, что сказал ему Чонгук. А переспрашивать тут, кажется, нечего. Во всяком случае будет неловко. До квартиры полицейского они добираются быстро. Она у него очень маленькая — меньше, чем можно себе представить. Правда места в ней как будто бы даже много, думает Тэхён. Но кажется так лишь потому, что мебели в квартире практически нет. Комната, в которой, наверное, спит Чон, чем-то напоминает Киму его собственную спальню. У Тэхёна она вся заставлена холстами, а у Чонгука — коробками с бесчисленным количеством папок. Где-то посередине валяется одинокий матрас, наспех застеленный рваным пледом. Ким следует за Чоном вглубь помещения. — Второго стакана нет, — резко, словно перед самым ухом кто-то провёл слишком твёрдым мелом по школьной доске, раздаётся голос Чонгука. Тэхён замечает, как из внутреннего кармана куртки тот вытаскивает бутылку красного вина. Причём того самого, которое чаще всего пьёт преподаватель. Ким тихонько опускается на белую табуретку и продолжает разглядывать всё вокруг. На кухне мебели тоже практически нет: только раковина, плита, холодильник и небольшая тумбочка. Стол и одна табуретка — выглядит так депрессивно, словно тебя неожиданно засунули в чернушный фильм. И становится противно; вот бы помыться. Чонгук протягивает Тэхёну бутылку, держа в руке наполненный напитком и единственный здесь стакан. Наверное, гости у полицейского бывают очень редко. Или вообще не бывают. Ким делает глоток и чувствует, как алкоголь приятно разливается по телу. Немного отступает и головная боль. С приступами мигрени таблетки часто не справляются. В такие моменты на помощь приходит вино. Хотя, может, он просто оправдывает очевидную проблему. Тэхён опирается спиной о стену и отставляет бутылку. Как дикий зверь, её тут же хватает Чон. И Ким замечает, как загораются его глаза. — Почему он вас полюбил? — хитро прищурившись, начинает вдруг полицейский. Пока все внешние звуки, будь то треск одиноко висящей лампочки или человеческая речь, воспринимаются непонятным шумом. Тэхён виснет, как старый компьютер, и Чонгуку, кажется, уже хочется стукнуть его по ебучей лохматой макушке. — Что, простите? — наконец прогружается тот. — Чем ты ему так сильно понравился? — настойчиво продолжает Чон, крепко сжимая в руке стакан. Чонгук уверен: Ким понимает, о чём его спрашивают. Прекрасно понимает, блять. Но вот такие провалы, эта неловкость, непонимание и потерянность — оно подогревает. Нет, даже заводит. И в мыслях появляется кое-что ещё. Вот бы занюхнуть. — Я… я не совсем понимаю, — пялится на Чонгука Тэхён. Полицейский усмехается и опрокидывает очередную порцию вина, больше не подливая напитка гостю. Он злобно скалится и не сдаётся: — Я тоже не понимаю. Никогда не понимал. Чем это опущенное говно лучше него? Пусть и двадцать лет назад — чем оно было лучше тогда? Почему он выбрал его, а не своего маленького, родного брата? Ведь вместе они прошли через столькое, ведь они — одна кровь. Большую часть своей сознательной жизни Чонгук жил и по-прежнему живёт только этим. Вопросами, на которые так, сука, хочется найти ответы. И вот он здесь — тот, кто даст их, хоть немного, совсем немного, какую-то часть, но, может, от этого станет легче. — Чем ты, блять, лучше меня?! Чонгук подскакивает на ноги и бросается на Тэхёна. Жёсткий кулак ударяет в щёку Кима. Тяжёлое прикосновение в одно мгновение рассекает тонкую кожу, и по щеке уже течёт кровь. Полицейский ударяет ещё раз, и ещё раз, и ещё раз, заваливая обмякшее тело преподавателя на пол. — Он — мой брат, — рычит Чон, проливая слюни на свою жертву. Такую долгожданную. — Я всегда его ненавидел. И тебя, тварь, я тоже ненавидел. На секунду полицейский останавливается и хватает Тэхёна за воротник рубашки. Одной рукой он держит тело преподавателя, а другой — смахивает вино и стакан со стола, куда укладывает Кима. Почему он выбрал его?! — И себя я, блять, ненавидел! — всё так же злобно рычит Чонгук. Внутри всё закипает ещё хлеще. Он ждал этого так долго, что уже потерял всякую веру. Отыметь и понять, что чувствовал Хосок, когда ебал эту шлюху; понять, чем именно эта тварь стала ему дороже родного брата. Отнять. Чонгук должен отнять всё, что было и есть у Хосока. Убить. И убить его, чтобы закончить все свои страдания. Чонгук заламывает руки Тэхёна и, придерживая запястья, стягивает с него брюки. Всё ещё крепко сжимая запястья преподавателя, Чон вынимает из кармана коробочку и быстро занюхивает белое вещество. А потом входит… с такой лёгкостью… Шлюха, шлюха, шлюха!.. Внезапно полицейский чувствует, как подступает тошнота. Он будто просыпается и отпрыгивает от бессознательного мужского тела. Становится так мерзко, невыносимо мерзко. Что он наделал?..

///

На улице совсем пусто, хотя дождь уже закончился. Тэхён идёт вдоль моста и вдруг останавливается, принимаясь закуривать сигарету. Река Хан на закате необычайно красива, и в таком свете он писал её не один раз. Бывало даже приходил с мольбертом прямо сюда, почти на это место, чтобы написать весь пейзаж так — с натуры. Хосок никогда не рассказывал о том, что у него есть брат. Тэхён вообще не знает, какой была его семья. И каким был он сам Ким тоже начал уже забывать. Может, это и к лучшему. Хотелось бы забыть всё, что связано с человеком, который разрушил его жизнь. Здесь всегда спокойно, даже когда дует холодный мерзкий ветер и течение кажется таким опасным… Всё равно чувствуешь умиротворение. Может, это — знак свыше?.. Идеальное место для того, чтобы окончательно умереть.