<start! ВЫБОР>

печального, меня сильнее грустью напои, кукушки дальний зов! ~мацуо басё~

      Светлый кабинет в такой же светлой клинике. Из мрачного — только лицо Намджуна.       Дело ли в бездушно ярком освещении, или в общей специфике таких мест — но в них всегда чувствуешь себя ещё более больным. Однако в случае с Кимом это даже не иллюзия.       Доктор Им сосредоточенно просматривает документы и завершает это дело коротким и почти неслышным, но чрезмерно тяжёлым в этой стерильности вздохом. Результаты его последнего КТ. Сам Намджун их никогда не смотрел. Не хотел.       — Не хочу вас расстраивать, господин Ким, но, судя по результатам, ситуация ухудшается даже вопреки терапии.       Намджун кивает.       — Течение заболевания, к сожалению, стало более агрессивным. На данный момент поражено уже семьдесят четыре процента лёгких. Это значит, что ХОБЛ перешла в четвёртую стадию…       Как будто в подтверждение слов пульмонолога, Намджун чувствует нарастающий хрип в лёгких и закашливается. Доктор берёт паузу, но заговаривает после неё уже Ким:       — Что это значит? — Намджун спокойно смотрит в лицо доктора и всё-таки озвучивает вопрос, который надеялся никогда не задать: — Сколько… сколько мне осталось?       Доктор Им прячет взгляд во всех лежащих перед ним бумажках, снова их изучая. Молчание затягивается, и никакие звуки жизни не доносятся до этой приветливо-светлой гробницы. В глазах медика появляется то выточенное годами профессиональное сочувствие, от которого у Намджуна начинает кружиться голова:       — Мы сделаем всё, чтобы вы смогли встретить этот Новый год со своими близкими, господин Ким.       На это Намджун уже ничего не отвечает — только вновь кивает. Не знает, что сказать. Что вообще принято говорить в таких ситуациях? Вдруг в этот момент кажется, что ему на плечо ложится маленькая тёплая ладонь. Джунри?..       — Это ни в коем случае не повод останавливать терапию и сдаваться, — тем временем продолжает доктор. — Разумеется, я уже подготовил обновлённый план лечения. Будем переходить к более радикальным методам, так мы затормозим развитие заболевания на максимально доступное нам время. Это поможет нам выиграть недели, а возможно, месяцы…       Нет. Намджун знает, что значит «радикальные методы». Радикальные методы — это трубки в горле и в носу, несъёмный катетер, постоянные капельницы и операции. Уж если ему осталось не так много, то оставшееся точно не стоит тратить на безвылазное пребывание в больницах.       Намджун никогда не позволит себе остаться таким в памяти своей семьи.       — Благодарю вас, доктор Им, — Ким не вполне уверен, перебил он доктора или нет. — Думаю, что это лишнее. Раз итог уже предрешён, то я предпочту провести это время дома, в покое, рядом со своими близкими.       Короткая пауза. Доктор Им, видимо, недоволен. Конечно, бороться за каждую человеческую жизнь до последнего, даже когда от этой жизни остаются всего лишь крохи, — прямая обязанность каждого врача. Но и у Намджуна есть выбор.       — Ваше право, господин Ким, — наконец соглашается врач. — Но я всё равно вынужден настаивать на том, чтобы вы продолжали хотя бы консервативное лечение по старой схеме. Всеми силами старайтесь избегать любых обострений: простуды, вирусы, любые переохлаждения — сейчас всё это может стать последней каплей. Можете писать или звонить мне в любое время.       — Спасибо вам, доктор Им, — отвечает Намджун и уже поднимается со своего места. — Я сделаю всё, что в моих силах.       Ведь он совсем не хочет умирать.       Ким садится в машину и по привычке закуривает. Какая теперь разница? Трогается в путь. Его ведь ждут дома.       Так ожидаемо и так неожиданно. Но как же так? Неужели он никогда не увидит, как его сын получает диплом, а дочь оканчивает первый класс?       Неожиданно для себя самого Ким останавливает авто и выходит на улицу. Сразу видит такой знакомый мост. Река Хан. В такую погоду она кажется серой и глубокой, такой холодной и чуждой этому мегаполису.       Смерть страшна тем, что делает таким одиноким. Это то, что чувствовала Джунри, когда всё-таки решилась? Его бедная сестра. Если бы тогда Намджун знал, что всё то время, пока обнимал её или держал за руку, пока плакала, Джунри чувствовала только этот могильный холод вместо человеческого присутствия — отдал бы ей половину своего сердца, чтобы согреть.       Он думает о семье. О Джинсоль, о Ёнджуне, о Сонхи, о Сумин, о Хонджуне, о родителях, о Тэхёне, о Джисоне. Но чувствует, что понять его теперь может одна только Джунри.

///

      Прямо у двери Намджун чувствует вибрацию в кармане. Он тянется к ручке, думая о том, что посмотрит уведомление уже внутри, но что-то его останавливает. Это Джинсоль. Спрашивает, когда он будет дома. Чёрт, она ведь просила прийти к восьми без опозданий.       В спешке Ким роняет ключи и ещё несколько минут крутится у входа в квартиру, а когда наконец входит — слегка пугается. Внезапно темнота перед его глазами исчезает и вместо неё появляются люди. Близкие и родные люди, приехавшие его сегодня поздравить.       — С днём рождения! — кричат они в унисон. — С днё-ём ро-жде-ни-я!       Намджун отчего-то даже смущается и сейчас едва ориентируется в пространстве. С широкой улыбкой он осыпает всех благодарностями и вот уже ловит бегущую на него Сонхи.       — Спасибо, спасибо…       Девочка запрыгивает на руки к отцу и целует его в щёку, а ещё что-то очень быстро говорит, параллельно распаковывая яркую коробочку. Ким задерживается на ней взглядом, рассматривая каждую черту её лица и вслушиваясь в каждое слово.       — …я так долго придумывала, ну, и вот, что-то в итоге выдумала…       Когда Сонхи начинает о чём-то рассказывать, она часто запутывается, как и любой другой ребёнок. Но выглядит это всегда слишком мило, и Намджун улыбается ещё шире, чувствуя, как подступают слёзы.       Непроизвольно фокус смещается на подходящую к ним Джинсоль, недовольную, что Ким сразу замечает. Она целует мужа и тянется к дочке:       — Всё, слезай, Сонхи, — Джинни снимает Сонхи с его рук, — дай папе раздеться, все уже так проголодались!..       Сонхи слушается и убегает вслед за остальными гостями, которые уже скрылись из виду.       — Прости… — начинает Намджун, снимая пальто, но быстро останавливается.       — Опоздал единственный раз в своей жизни, — перебивает Джинсоль, даже не взглядывая на мужа. — И именно в свой день рождения, когда вся наша квартира забита твоими родственниками и развлекать их приходится мне.       Намджун лишь пожимает плечами и ничего ей не отвечает. Только злится. Но не на то, о чём сейчас говорит Джинсоль ему, которому час назад сказали, что он вряд ли протянет и до Нового года. А на себя, как всегда, за то, что расстроил её, когда всё между ними, кажется, и так на пределе.       В столовой, где все и расположились, Намджун замечает протянутые вдоль потолка флажки с поздравлениями, валяющиеся повсюду шарики, а ещё целую доску, оформленную фотографиями их семьи…       — Ну, сынок, подарки мы тебе, думаю, позже подарим, — заговаривает седой худенький мужчина, на которого так сильно похож Намджун, — а то… пора и пир начинать!       — Вы могли бы и без меня приступать, — виновато отзывается Ким и кланяется, — извините, что так вышло, просто работа…       — Да ничего, это просто кое-кому одно только и нужно! — встревает в разговор такая же седая милая женщина, от которой Намджун, кажется, взял красивые густые брови и маленькие черты лица. — Мы с Джинни вот-вот доделали твои любимые кальби, а хоттоки до сих пор готовятся!       — Я тоже проголодалась, — замечает Минни.       Ким улыбается, молча занимая своё место во главе стола. Ёнджун, сидящий по правую сторону от Намджуна, хлопает отца по плечу; Хонджун хитро подмигивает и придерживает одной рукой играющую Сонхи, а в другой — сжимает одну из кукол девочки.       Ещё сегодня приехали родители Джинсоль, но обычно они не слишком разговорчивы — только тихо сидят и всех рассматривают, не вклиниваясь ни в какие беседы. Не сказать, что Намджун их любит, но ничего плохого сказать не может. А если точнее, то не хочет.       — Кажется, не ты один опоздал, — отрывается от еды Джинни и бросает на мужа такой явно раздражённый взгляд, вставая из-за стола.       И Намджун всё сразу понимает. Через минуту в комнате появляется промокший и, как всегда, лохматый Тэхён с длинным подарочным пакетиком в руках.       — С днём рождения, мой друг! — шепчет он на ухо Кима, который поднялся, чтобы обнять приятеля.       — Спасибо, Тэхён, — Намджун похлопывает его по плечу и откладывает подарок.       — Как у тебя на работе дела, сынок? Много её сегодня было? — заговаривает та же маленькая седая женщина, госпожа Ким Суджин, заваливая сына целой тонной вопросов. — Поздравили коллеги? Что подарили?       — Д-да, всё хорошо, мам, — отвечает ей Намджун, но его снова перебивают.       — Ну опять ты со своими вопросами о работе? Ой ты, господи! Дай человеку от от этого отдохнуть наконец! — всплёскивает руками господин Ким, на что господин и госпожа О закатывают глаза.       — Ничего-ничего, аджосси. Намджун у нас очень любит поговорить про работу, — вставляет Джинсоль, язвительно улыбаясь.       Ёнджун громко вздыхает и опускает голову.       — Что-то не так? — Джинсоль это замечает и обращается к парню.       — Нет, всё нормально, — отвечает он и возвращается к еде.       Он чувствует, как в воздухе появляется напряжённость и как с каждой минутой она только накаляется. И становится так кринжово…       — Ёнджун-и, милый, а почему Рюджин сегодня не с нами? — госпожа Ким переключается на внука, кажется, пытаясь хоть как-то разговорить всех собравшихся.       — Мы…       — Они расстались, Ёнджун-и у нас теперь один, — перебивает его Джинсоль. — Сонхи!..       Она подскакивает и тянется руками к дочери, которая только что опрокинула на себя стакан с соком, пока все вокруг громко охают. Попало и на новую белоснежную скатерть — прекрасно.       — Я нечаянно… — тихо проговаривает девочка, надувая и без того пухлые губки.       — Давай я с ней схожу, — предлагает Ёнджун, которому именно в этот момент явно хочется отсюда поскорее убраться.       — Так они с Рюджин расстались? — вдруг впервые за вечер заговаривает мать Джинсоль, когда Ёнджун вместе с Сонхи исчезают за дверью. — Жаль… она была хорошей. И из приличной семьи.       — А у меня появился парень, — внезапно звучит голос Минни, на лице которой ни одной эмоции.       — Ого! Минни, а ты нам даже ничего не сказала! — удивлённо реагирует госпожа Ким и начинает заваливать внучку вопросами: — Как же его зовут? Ты его не пригласила прийти с собой сегодня?       — Чонин. Нет, — лаконично отвечает ей Минни.       — Ну, нашему Ёнджуну трудно угодить, — комментирует тем временем Джинсоль. — И характерами, думаю, всё-таки они не сошлись.       — На парах они бесконечно спорят друг с другом. Поэтому да, с характерами — весьма верно, — добавляет Тэхён. — Всё же они совсем юные… лучше сразу понять, в чём вы не сходитесь, чем…       — Вы у них что-то преподаёте? — оживлённо интересуется господин Ким, прикинувший, что за эту тему можно зацепиться.       Теперь громко вздыхает Джинсоль. И окидывает оценивающим взглядом лучшего друга своего мужа. Лохматый, мокрый, в какой-то совсем износившейся жилетке и такой же рубашке. От одного его вида к горлу подступает неприятный ком. А от запаха, который от него доносится… об этом лучше вовсе не думать.       — А можно мне… добавки? — тянется к Джинсоль ещё один кадр — Хонджун, и от этого она даже немного пугается.       — Джинни, думаю, хоттоки уже готовы, — между прочим оповещает её госпожа Ким и быстро возвращается к разгоревшейся беседе с Тэхёном.       Джинсоль стискивает зубы, но одаряет всех вокруг привычной улыбкой и уходит из-за стола. На входе она наталкивается на возвращающихся Сонхи и Ёнджуна и замечает, что Намджун встал вместе с ней.       — Дорогая, всё нормально? — обращается он к жене, как только они оказываются на кухне, и подходит ближе, чтобы её поцеловать. — Что-то случилось? Какая-то ты сегодня слишком напряжённая…       — Что-что? — Джинсоль отталкивает от себя Намджуна и склоняется над духовкой. — Я уже дала тебе понять, что случилось…       Над ними повисает тишина, но Джинни быстро её нарушает:       — И какой я ещё могу быть, смотря на пропитую и опухшую рожу твоего дорогого друга?! — она немного повышает голос — ровно так, чтобы никто больше не услышал, но Намджун понял. — Мне после него придётся вызывать клининг, и не один раз. И вообще… — Джинсоль снова замолкает и теперь смотрит на Намджуна, как на врага, — мы же договаривались по поводу разоблачения дипфейка.       — Я не имею никакого отношения к этому разоблачению, — отвечает он так, словно повторяет это в тысячный раз или всё и так лежит на поверхности. — Я просто поделился с Хеджин контактами. И она сама сделала то, что показалось правильным ей.       — Ой, я даже не хочу про это слышать!.. — отмахивается Джинни, поворачиваясь к мужу спиной и упираясь ладонями в кухонный гарнитур. — Твои глупые отмазки… не хочу про это разговаривать. Ты и сам видишь, какое у меня настроение, хватит.       Намджун ничего не отвечает. Он просто стоит и смотрит на тонкую спину своей любимой женщины. Кажется такой хрупкой, но… вся жизнь с ней — это одно «но». Хочется рассказать ей о встрече с доктором, о том, что жить ему осталось… немного. Но не сейчас. Снова эти «но»…       Она всё так и стоит. Ждёт, что скажет ей Намджун. Интересно, чего именно она ждёт? Каких его слов? Намджун перестал её понимать, особенно в последнее время. Только вот настроение ей явно испортил не Тэхён. И не то что Намджун сегодня опоздал. Скорее, всё это лишь добавило тревоги, раздражения, чего угодно, что она чувствует.       — Прости меня, пожалуйста, — наконец заговаривает Ким. — Я не хотел портить тебе настроение. Или, скорее, делать его ещё хуже. Тем, что дал контакты… что сделала Хеджин. Джинни, я не знаю никаких деталей и не требую их от тебя. Просто… от последней поездки к Джисону и твоих свежих статей у меня сложилось такое впечатление, что мы находимся по разные стороны. Я не вынуждаю тебя изменять своё мнение, Джинсоль, но ты же знаешь, как это опасно и к чему это может привести. Игра с подобными людьми…       Намджун лишь предполагает, и как же он надеется оказаться неправым. Но это ведь Джинни… вот снова эти «но».       Джинсоль молчит. Намджун замечает, как тяжело она дышит. Ещё секунда, и она взорвётся. Но вместо взрыва и после недолгой паузы Ким откидывает в сторону прихватку, которую прежде крепко сжимала в руке, подхватывает поднос с хоттоки и мигом выносится из кухни. По телу пробегает холодок.       Все гости, кроме родителей Джинни, которые очень тихо переговариваются только между собой, мило беседуют. Намджуну они никогда не нравились, да и он им — тоже. В первую же встречу с ними Ким понял, что это за люди. Они долго говорили Джинсоль о том, что Намджун — ей не пара. Из бедной семьи, ещё и с таким пятном. Покончившей с собой сестрой, явно злоупотребляющей разными веществами.       Тэхён смеётся, и именно это сейчас отрезвляет, возвращает обратно. Отец рассказывает ему очередную байку со своего завода — истории о старой работе у Хиджуна никогда не заканчиваются и не закончатся ещё лет десять. И тут всё тело резко окутывает страх или тревога… что-то совсем непонятное.       Намджун никогда не услышит последней.       — …и тогда Сэпёк мне говорит: «Да ты в кладовке проверь, он там в обнимку с бутылкой валяется»! — господин Ким закатывается хохотом.       — В обнимку с бутылкой? — уточняет ничего не понимающая Минни. — Зачем обнимать бутылку?       — Ага, насочиняет же! — отмахивается госпожа Ким и поправляет своего мужа: — Сэпёк его и искал, господи боже, кому ж ещё придёт в голову бутылку на работу притащить, как не Киму Хиджуну!..       — Ой, да ну тебя, старая!..       Мимо на какой-то сверхскорости проносится Сонхи, а за ней бежит Хонджун. Ким смотрит на жену — та вроде бы хочет что-то им сказать, но вместо замечаний опрокидывает уже второй бокал вина. А ещё нервно стучит по столу. Родители Намджуна ей тоже не нравятся.       — Хочу поднять тост, — прокашливается именинник и протягивает стакан с виски кверху.       — Сонхи, угомонись, — останавливает сестру Ёнджун и забирает к себе на руки.       — Ура-а-а, тост! — кричит Хонджун, после слишком активных игр с племянницей свалившись прямо на колени позади старшего брата.       — Спасибо всем, что приехали сегодня, — продолжает Намджун. — Я очень рад в такой день быть в окружении самых близких и любимых, — он ласково гладит Сонхи по уже лохматой макушке и треплет густые волосы сына, — хочется выпить за то… чтобы мы почаще так собирались, все вместе; все были здоровы, солнце светило…       Намджун останавливается, заходясь приступом кашля. Как не вовремя.       — Выпьем за тебя, мой любимый и дорогой Надмжун! — вдруг восклицает госпожа Ким, с уже заслезившимися глазами смотря на сына. — Чтобы ты был здоров и продолжал помогать людям, проводил время со своими прекрасными женой и детьми… Мы тебя любим!       — С днём рождения, папа! — хлопает в ладоши радостная Сонхи и срывается с колен брата, сразу наваливаясь на Хонджуна.       — Спасибо, — благодарит родных Намджун, пытаясь отдышаться. — Я вас тоже очень люблю…       Он запивает боль в горле и груди очередной порцией виски и снова будто бы отключается. Голова идёт кругом, и все голоса сливаются в огромный шум. Отчётливо ему слышится продолжающийся стук пальцами по столу, исходящий от Джинни, сидящей рядом с ним. Он оборачивается на жену, которая тяжело вздыхает каждый раз, как мимо проносятся Сонхи с Хонджуном, и кладёт ладонь поверх её запястья.       Через минуту до Намджуна доносится и грохот, а потом — звуки чего-то разбивающегося. Уже разбившегося.       — Мама! Хватит чавкать! — кричит в эту же секунду Джинсоль и выскакивает из-за стола.       Минни сразу срывается с места и выбегает из комнаты, не произнося ни слова. Но никто этого, кажется, во всей суете даже не замечает.       — Боже, простите… — слышится виноватый голос Хонджуна, который стоит рядом с рассыпавшейся по полу землёй. — Я не хотел… правда не хотел… чёрт!..       — Хонджун, сколько тебе лет уже, а у тебя в заднице детство так и играет! — принимается отчитывать его мать. — Сонхи, малышка, иди ко мне! Всё хорошо, иди сюда!..       Пока все отвлекаются на плачущего Хонджуна и напуганную Сонхи, Ёнджун хватает со стола бутылку вина и незаметно смывается. Часто он думает, что лучше весь вечер провести на лавке под проливным дождём, чем с ними. С его семьёй, которая при каждом удобном случае найдёт способ навалить лютого кринжа.       По пути к себе Ёнджун прямо из горла отпивает сладкий напиток и думает о том, как скоротать ему этот вечер. Залипнуть в игру или свалить на тусовку?.. Правда, ни то, ни другое делать парню не с кем…       В комнате как-то слишком холодно. Осмотревшись, он замечает открытую на балкон дверь. А там — Минни, сидящую в самом углу. Ёнджун ничего не говорит. Вместо этого он подходит к ней и садится рядом.       — Ты испугалась?       — Ага, — едва слышно отвечает Минни, обхватившая руками колени.       Наверное, хуже всего в этой семейке живётся не ему, думает Ёнджун. Хотя, с другой стороны, Минни не находится во всём кошмаре круглые сутки. Не слушает бесконечные срачки родаков. Не парится насчёт того, что будет, если они разведутся. По крайней мере, именно на это и намекает всё происходящее между ними.       — Давай звёзды посчитаем? — вдруг отвлекается от мыслей Ёнджун, который знает, что делать с Минни в такие вот моменты. — Их после дождя так хорошо видно… один, два, три…       Уже не такими испуганными глазами Минни взглядывает на Ёнджуна, словно молча благодаря его.       — Шесть, семь… — подхватывает она, всматриваясь в ясное ночное небо за окном.       Внезапно на балконе показывается Сонхи, и Ёнджун пугается — девочка подкралась так тихо. Либо он просто увлёкся, что ничего не услышал. Сестрёнка молча и медленно проходит мимо него к Минни и нежно её обнимает, от чего та сразу вздрагивает, но, кажется, совсем не возражает.       Ёнджун гладит малышку по щеке.       — Блин, почему мама такая злая… — заговаривает тоненьким голоском Сонхи. — В неё как будто вселился… Бабадук…       Что же будет с ней, если они и правда разведутся?..       — Может, на работе какие проблемы, — отвечает ей Ёнджун, надеясь, что такая отмазка успокоит девочку. — Пойду проверю, что там у них. Сидите здесь.       А может, в неё и правда кто-то вселился.       В прихожей Джинсоль и Намджун уже провожают гостей. Хонджун уходит самым последним. И не перестаёт извиняться.       — Да всё в порядке, — звучит голос отца. — Купим новый цветок, не переживай.       Ёнджун слышит, как закрывается дверь и щёлкает замок. Выйдя из-за двери своей комнаты, он замечает, что Джинсоль сразу стремительно уносится в спальню.       Намджун лишь вздыхает, переводя взгляд на сына. Он закатывает глаза, явно отсылая к поведению жены, и ласково улыбается сыну. Вместе они возвращаются в столовую, ничего друг другу не говоря.       — Не хочешь ещё поесть? — обращается к нему Намджун, опускаясь на стул.       — Да нет.       — Тогда давай уберём всё.       Выглядит отец вымотанным, поэтому Ёнджун даже не пытается разузнать поподробнее, что происходит. Да и говорить он вряд ли бы стал. Чаще всего Намджун обходится чем-то типа «ничего» и «разберёмся».       Парень принимается складывать тарелки, но вдруг останавливается и ещё раз взглядывает на отца:       — Пап, я тебя люблю.       — И я тебя, сын.

///

сочла кукушка мгновения летних дней и улетела. ~морио таскэ~

      — …ну вот и наш капитан там весь Instagram свой уже историями засрал про то, как ему там бровки и масочки делают… — сквозь всеобщий гомон пробивается голос Сана, который всё никак не может довести до конца свою историю.       Громче всего слышится заразительный смех Юци, который уже почти перешёл в судороги, из-за чего девушка, кажется, в любой момент может свалиться со стула. Сидящий рядом со своим товарищем Сонхва ведёт себя чуть более сдержано и всё время норовит поделиться деталями:       — Я одну даже записал и сохранил, там…       — Да парни! — разрезает слух обиженный визг самого главного героя этой истории, Хонджуна. — Блин, парни, хорош всё перевирать!..       — Это даже бегемот Мун видел, — вспоминает Сонхва, — и он тебя за все твои бьюти-процедуры вместо дежурства отчитал так, что ты потом ещё два дня плакал. Тоже отрицать будешь?..       — Да блин, я же не вместо работы на брови ездил! — уже почти плачет Хонджун, а Юци насмерть задыхается. — Я же после них сразу в участок приехал!..       Атмосфера по-настоящему… домашняя. Рядом беседуют Хвиин и Соён, посмеиваясь о чём-то своём, с кухни доносится запах свежей выпечки, и только Ханна, кажется, не знает, чем себя занять, и поэтому постоянно косится на соседа — такого же одинокого и молчаливого в этой шумной компании. Хочет заговорить, но в самую последнюю секунду что-то останавливает. Он кажется ей интересным, но ещё — пугает.       — Будешь ещё соджу? — тоненьким голосом всё же спрашивает девушка и заливается краской от того, насколько кринжово это прозвучало.       — Да, спасибо, — даже не взглянув на неё, отвечает Чонгук.       Она кивает и убегает на кухню, думая о том, что, наверное, не стоит и возвращаться обратно за стол… Не глядя залетев в помещение, девушка на всём ходу врезается в брата. Тот чудом не роняет огромный поднос с десертом.       — Ханна? Ты чего так носишься? — как всегда, ласково посмеивается Кристофер.       — По тебе соскучилась, вот и прибежала, — девушка расплывается в язвительной улыбке и лезет в холодильник за выпивкой.       — Да ты мой за-айчик! — брат подкрадывается со спины и хватает за бока, беспощадно щекоча.       — Эй! Уйди, фу, фу, уйди!..       Бан быстро оставляет сестрёнку в покое и только звонко чмокает в макушку. Вновь подхватывает поднос, полностью заставленный десертами, которые пёк сегодня весь день, и возвращается в зал, к друзьям.       Сегодня Кристофер буквально светится, как самое настоящее солнышко. Улыбка его становится ещё шире, когда слышит весёлые разговоры и смех близких. Стараясь не отвлекать никого, он тихонько ставит поднос на стол и встаёт позади жены, ласково поглаживая её по плечу. Хвиин берёт его за руку и немного взволнованно улыбается.       — Та-ак, — первой реагирует Соён, и её внимательный взгляд прыгает то на Криса, то на Хвиин, — а я ведь знала, что совсем не просто так вы нас всех позвали!.. Давайте, выкладывайте!       Постепенно разговоры и смех замолкают, внимание гостей стекается к паре во главе стола. Кристофер, с бокалом в руке и улыбкой, обводит взглядом всю компанию. Ханна расторопно падает на своё место, и он начинает:       — Да, Соён, как всегда, абсолютно верно всё заметила, — улыбка такая широкая, что губы, кажется, вообще не шевелятся. Чонгук чувствует что-то плохое. — У нас есть одна очень важная новость… — внезапно он начинает смеяться то ли от волнения, то ли от переполняющей радости. — Милая, давай ты?       — Ох, Крис!.. — Хвиин тоже смеётся и легонько бьёт мужа по руке. Чонгук чувствует что-то плохое. — Ладно… в общем, у нас будет ребёнок, девочка. Я уже на тринадцатой неделе.       Не успевает повиснуть даже секундная пауза, когда Юци подрывается из-за стола и во весь голос кричит:       — Да ну?! Поздравляю!       Соён обнимает сидящую рядом с ней Хвиин, Сан и Сонхва подбегают к Кристоферу, чтобы его поздравить, Хонджун…       Фокус резко отдаляется. Все звуки голосов растворяются в потоке крови, который пульсацией бьёт в голову. Деревянными пальцами Чонгук опрокидывает в себя рюмку соджу. Пропускает вдох.       — Кри-ис, — внезапно доносится ноющий голос Хонджуна, весь в слезах, — Крис, я хочу быть крёстным!..       — И малышку тоже, как подрастёт, в участок пристроим на работу! — орёт развеселившийся Сан, не отлипая от Кристофера. — Будет семейная традиция четы Бан, а!..       На этом моменте Кристофер немного мнётся, его смех становится неуверенным. Он переглядывается с женой. Та немного грустно улыбается и отчего-то переводит взгляд на Чонгука. Ему вдруг начинает казаться, что он горит.       — Скоро я уйду в декрет, — говорит Хвиин, обращаясь будто бы только к Чону, — и я приняла решение больше не возвращаться в наш участок.       — Блин, как так?.. — искренне расстраивается Юци.       — Всё ведь хорошо, — взгляд Хвиин перемещается на Юци всего на секунду, а потом снова возвращается на Чонгука. — Это нормально. Люди должны двигаться дальше всегда. И я подумала, что хочу попробовать себя в чём-то новом, поднять квалификацию…       Дальше Чон уже не слушает. Он чувствует что-то очень, очень, очень плохое. Почти вслепую отходит от стола подальше, будто на безопасное расстояние, будто может снести взрывной волной.       Всё вокруг как будто померкло, сгорело, стёрлось. Остался только инспектор Бан, взгляд которого Чонгук никак не может поймать.       — И я тоже, на самом деле, — произносит он. — По выслуге лет я уже могу выйти на пенсию, так что…       Чонгук не вполне понимает, что он делает. Не переживает о том, что о нём подумают.       Больно, сука.       Он быстрым шагом, молча, выходит в прихожую. Обувается. Куртка. В подъезд.       Отвратительный, предатель.       — Чонгук, постой!.. — голос в спину. — Ты что… всё в порядке?..       Быстрым, почти брезгливым движением Чон сбрасывает чужую ладонь со своего плеча. Но почему-то всё же останавливается по его зову.       — Что произошло? Давай поговорим, зачем же вот так убегать…       — А зачем вы убегаете, инспектор? — сгоряча перебивает Чонгук. Глаза режет в преддверии слёз.       Кристофер оказывается в замешательстве, но длится оно всего несколько секунд. И правда: разве Бан не знает, какой он — его бессменный помощник, которого в какой-то степени воспитал он сам? Идейный максималист, скорее даже — радикал. Который может стерпеть очень многое, но не слабость.       — Чонгук, — начинает Кристофер мягко и даже осторожно, — я же не могу просидеть в нашем участке до самой старости, правда? Я отдал этой работе половину своей жизни. Неужели ты не думаешь, что я заслужил отдых?..       — А как же дело Хоупа? — до всего остального Чону будто нет дела.       И Крис снова теряется. Как можно ставить одно дело в противовес целой жизни? В темноте подъезда его прожигает горящий взгляд заслезившихся глаз.       — Ты сам знаешь, что с делом Хоупа, — Бан вздыхает с печальной улыбкой. — Чонгук, я потратил на него почти десять лет своей жизни. Власть слишком любит таких, как он, и слишком не любит таких, как мы. Пока это не изменится, мы не продвинемся ни на шаг. Чонгук, если честно, то я просто устал от…       — Но Хоуп убил Миён!       Он знает, что это больно. И хочет, чтобы инспектору Бану хоть на секунду стало так же больно, как ему сейчас. Чтобы он, блять, проснулся, чтобы опомнился, чтобы не смел, сука, уходить.       Уходить от него.       Чонгук ожидает увидеть ужас, но вместо этого его встречает всё та же всепонимающая и всепрощающая ебучая улыбка — лишь слегка потухшая.       — Я помню, — отвечает Бан, — и никогда не забуду. Мы с Хвиин никому не говорили про это, но… нам пришлось хоронить пустой гроб. Тело Миён так и не нашли. От этого, наверное, было ещё больнее. Раньше я мог часами сидеть у пустой могилы, приносить туда её любимые игрушки, рассказывать что-то… Больше всего на свете я хотел вернуть её. Но, мне кажется, я наконец смог её отпустить… Я не хочу никому мстить, Чонгук. Я просто хочу жить дальше.       Чон приваливается плечом и виском к стене, как будто все последние силы разом покинули его. Фокус смещается с лица инспектора на желтоватый плафон за его спиной.       — …с тех пор прошло уже больше семи лет. Всё это время я работаю с психотерапевтом, мне это правда очень сильно помогает… Да, Хвиин уходит из участка, и, скорее всего, на какое-то время ваши сессии придётся приостановить. Но у неё очень много знакомых специалистов. Поговори с ней, она с радостью поможет тебе найти нового терапевта…       — Мне это не нужно, — глухим тоном перебивает его Чон. — Я же теперь начальник отдела, откуда у меня время на терапию?       Хотел бы Кристофер хоть на толику перевести это в шутку, но стекающие по лицу Чона слёзы говорят о том, что это не лучшая идея. Напряжённость в молчании между ними растёт вместе с дискомфортом на сердце Кристофера. Не зная, что делать, он приобнимает Чона за плечи и немного встряхивает:       — Чонгук, ты справишься с этим делом гораздо лучше меня, — Бан пытается заглянуть ему в глаза, но безуспешно. — Теперь я оставляю тебе полную свободу действий и точно знаю, что ты доведёшь эту историю до конца. Я знаю, на что ты способен — ведь мы с тобой бок о бок работали так много лет… И почти в самом начале нашего пути я уже знал, что хочу передать свои полномочия именно тебе; что в один день я останусь позади, а ты пойдёшь дальше…       — Я не понимаю, — задумчиво заговаривает Чонгук, как будто всё это время они простояли в тишине.       — Чего не понимаешь? — переспрашивает Бан, чувствуя неладное.       — Как ты мог променять наше дело и меня на всё это?       Брови Кристофера невольно ползут вверх. За все годы знакомства Чонгук ни разу не позволял себе обращаться к нему в неформальном тоне, хоть Бан и не раз предлагал ему перейти на «ты».       — На… всё это? — переспрашивает он ещё более неуверенно. — На любимую жену и ребёнка?..       Когда Чонгук оборачивается на него, их лица разделяет расстояние не больше пятнадцати сантиметров. Из широко распахнутых чёрных глаз без остановки текут слёзы.       — У меня больше никого нет, — Чон переходит на почти шёпот. — Ты был для меня всем. Я… любил тебя. Как лидера и как отца. А ты променял меня.       Невольно Кристофер делает шаг назад, беззвучно. Изнутри грудь щекочет страх. В моментально поледеневших кончиках пальцев этот страх превращается в настоящий ужас. И Кристофер делает ещё шаг назад, уже намеренно.       В эту секунду ему по-настоящему кажется, что Чон может убить его.       — Чонгук, послушай… — начинает Бан так же тихо и совсем не знает, что будет говорить дальше.       — Я думал, что мы одинаково смотрим на мир, но нет, — продолжает Чон, не отрывая взгляда от Кристофера. — Ты такой же, как они все. Обычный. Обычная свинья.       Когда Чонгук проносится мимо, Кристофер вжимается в стену и даже закрывает глаза. Но Чон спускается по лестнице и уходит.       — Чонгук, постой!.. — окликает его Бан, но догонять совсем не спешит.       Его голос эхом летит по пустой и просторной лестничной клетке. А в ответ доносится только полузвериный рык и что-то ещё. Чон со всей силы бьётся черепом об стену, лишь бы заглушить в голове голос инспектора. И ещё. И ещё. И ещё.       Почти падает за руль своей машины. Трясущимися пальцами достаёт из бардачка спичечный коробок. Шумно занюхивает, а потом даже вмазывется в дёсна. Пусть подействует побыстрее, иначе Чон точно кого-нибудь убьёт этой ночью.       Педаль в пол, и он едет домой. Ночные огни смазываются в единую полоску света, как будто в космосе. В детстве Чонгук хотел стать космонавтом, а сейчас хочет выдрать кадык инспектору Бану.       Он не оплатил счета, поэтому у него отключили свет. Забыл, да электричество ему особо и не нужно. Чон стряхивает с себя лишнюю одежду и замечает, насколько сильно вспотел. К крюку на потолке он подвешивает боксёрскую грушу и бьёт. Первый, второй, третий. Удивительно, но Чонгук даже никого не представляет. В темноте это может быть кто угодно, и пусть будут все. Хосок, Тэхён, Кристофер. С ними разобраться в первую очередь. Потом всё остальное. Потом все остальные.       Короткая вибрация по голому полу. Следом ещё и ещё. Волной прошибает раздражение. И любопытство. Обычно ему никто не пишет. Чонгук отвлекается и берёт в руки телефон, где действительно видит несколько новых сообщений.

Ян Чонин: Дядька Чон привет!!! 2 привет-привет мой родной, я тебе не писал ты не растроился?

Ян Чонин: у меня ыбло очень много дел во1 мой лучший друг помнишь я тебе рассказывал джисон, чуть не убил себя я думал тоже повешусь!!!!!!

Ян Чонин: ну и приятную новость я обстановил на последние мы с Минни теперь официально вместе!!! да вот так вот у нас свой дом ахахха ну ладн о свою комната но суть в чём то, короче щас все кром5 одного хОРОШО

Ян Чонин: короче дядяшка чон нужен совет — хён кинул в меня тапкой своей вонючей прям по голове, было так больно и обидно аж до слёз (((у меня вопрос такой можем ли мы его посадить в тюрьму???? за это

      Чонгук сжимает телефон чрезмерно крепко. Это действительно первый раз, когда малолетний идиот написал ему. И как же вовремя он это сделал.       Пересохшие губы растягивает подобие улыбки. Чонгук знает, что сделает дальше.