Беспокойник

Одиночество с Антоном шагает рука об руку на протяжении уже довольно долгого времени, однако ж это не страдания и не тоска по чужой близости, ему нормально. Нормально жить одному в квартире, нормально одному по дороге с работы сворачивать до магазина, чтоб купить полузасохшую шоколадку российского производства и небольшой пакет песка, потому что прошлый ещё неделю назад закончился. Может, потому что пакеты маленькие и рвутся быстро, так что сахар почти сразу оказывается на полке, и его потом приходится соскребать оттуда шершавой ладонью, а может, потому что Антон утром, днём и вечером без конца заваривает чёрный чай из пакетиков и кладёт туда этот приторный, сваливающийся в комки песок столовыми ложками.   Арсений, наверняка, сказал бы, что у него жопа слипнется, но он ни разу не оставался на чай.   Антон раз за разом упорно ходит по одной тропинке от трамвая к пятиэтажке, там есть тротуар, но люди, как трудолюбивые муравьи, протоптали себе путь через широкий газон, а кто Антон такой, чтобы бороться с такой неудержимой стихией, как людская лень.   В следующий раз всё ломается, когда он, случайно уснув в медленно ползущем по пыльному проспекту трамвае, проезжает остановку, проезжает свой дом, тропинку, свою улицу, перекрёсток, рыночный ряд, а глаза открывает, когда советская красная-белая дорожная гусеница, распахивает свои кряхтящие двери перед горящим рыжим светом входом в метро.   Портфель неприятно оттягивает руку, когда Антон принимается переминаться с ноги на ногу, добираясь до ближайшей остановки. Рубашка с коротким рукавом весь день липла к спине от нестерпимой жары, а теперь вдруг неожиданно холодит кожу из-за вечернего спада температур.   Подходит его трамвай. Останавливается, двери коряво распахиваются, и на дорогу выползает молодёжь с плеерами в карманах. Антон стоит на месте. Двери закрываются, и трамвай отходит, снова открывая его взгляду указатель на вход в метро.   В поезде совсем не душно, потому что из приоткрытых форточек свистит тоннельный ветер, сиденья из кожзама снова добавляют жары, а Антон пододвигает к себе же поближе свои тощие коленки — чтоб по ним не ударяли чьи-нибудь пакеты — и ни секунды не жалеет, что вот так вот вдруг поехал в другой конец города. У него впереди вся свежая летняя ночь, ему давно не восемнадцать, чтоб его дёргали дежурящие коллеги, с вопросом о том, что он тут делает, а завтра воскресенье.   А на Лесной он нос к носу сталкивается с Арсением, который вылетает на него из-за угла какой-то палатки и со всего размаху врезается прямо в грудь. — Чего ты…   На него смотрят чужие голубые глаза. Шальные, яркие, весёлые. Каштановые прядки разметались на ветру, торчат во все стороны и от громкого, высокого Арсеньевского хохота забавно подпрыгивают, ударяясь о лоб.   Антон, в ступоре замерши, только и может, что смотреть на него счастливого во все глаза, открыв рот, а Арс вдруг привстаёт на цыпочки неожиданно, чтоб ещё ближе прильнуть, хватает крепко за руку, и в самые губы шепчет: — Бежим.   В следующую секунду он пулей срывается с места, Антон, спотыкаясь, чудом не валится с ног, пропахивая носом весь тротуар, и вцепляется в чужие пальцы ещё крепче, будто от этого сейчас зависит вся его жизнь. Хотя, может, так и есть — у Арсения не ноги, а реактивные моторчики, он юркой лисицей виляет между палатками, пока Антон коленками собирает на ходу все углы и пытается не выронить из второй руки свой портфель, хотя в нём из полезных вещей только бумажки по работе, мобильник он и тот носит в заднем кармане брюк. — Куда мы?! — старается он не орать, но на них всё равно оборачивается кто-то из продавцов овощей. Арсений оглядывается на бегу, у него белозубая улыбка в пол-лица, от уголков огромных глаз разбегаются тонкие смешливые морщинки, а волосы, кажется, даже шеи не касаются — словно летят за ним по воздуху, мягкие, длиннющие. Других аргументов Антону и не надо, ему вот этого всего вполне достаточно. Достаточно ветра, шумящего в ушах, достаточно осуждающих за шум взглядом владельцев местных точек, лёгкости под ногами такой, что ему кажется — вот-вот взлетят и в небо, между облаков прыгать. Ему двадцать четыре, Арсению двадцать, Антон сам ещё мальчишка, влюблённый до смерти в другого мальчишку, и ничего ему больше не надо.   Они останавливаются, только когда дыхание совсем перехватывает, а Антон начинает запинаться о ровную дорогу чаще, чем раз в секунду. Арсений силой усаживает его, надавливая на плечи, на немного поеденную жучками, выкрашенную в грязный жёлтый скамейку под кустом тёмной сирени, и сам откашливается долго, плюхаясь рядом. На немой вопрос о том, что случилось, он только под аккомпанемент не успокаивающегося тяжёлого дыхания вытаскивает из-за спины руку, показывая хорошенький, новенький плеер. — Стащил у кого-то?   В ответ мотает головой, но смотрит всё так же лукаво и насмешливо, во взгляде так и читается хитрое: «А что ты мне сделаешь, мент?». Ничего.   Из Антона ужасный милиционер, которому на свою работу до лампочки, пусть и не во всех случаях. Ему не нравятся душные кабинеты, массивные столы, бесчисленные папки «Дело номер…», не нравится курить на чёрной лестнице участка с Позом под тремя красно-белыми табличками с перечёркнутой сигаретой, не нравится давить на малолетних будущих зэков, на бывалых татуированных и беззубых, не нравятся дела под копирку, но нравятся люди. Антон любит жить, обходить вытоптанную тропинку кругом по тротуару, пропускать свой трамвай и ждать трель звонка, когда к нему в квартиру наведывается в предвечерних сумерках один единственный гость. Антон любит жизнь и её ответную любовь чувствует только вот в такие моменты, сидя в одном из сквозных дворов местных общежитий, вдыхая через раз и ощущая, как на языке появляется металлический привкус крови от долгого бега. В моменты, когда Арсений улыбается по-настоящему и безоговорочно верит в то, что он — Антон — в любом случае встанет на его сторону. — Ты меня искал?   Антону очень хочется ответить, что да, его, конечно, но врать Арсению не хочется сильнее. — Просто поехал, не зная, куда, — он опускает голову на собственную уже реже вздымающуюся грудь и опирается позади себя худыми руками на шаткую дощечку. — Даже не знал, что ты здесь живёшь. — Где ж мне ещё быть, как не в общаге, — Арсений пожимает плечами, пряча добытый плеер в рюкзак. — Не все со своими личными квартирами. — Переезжай ко мне?   Не предлагает — спрашивает, глядя безотрывно на уплывающий за крыши тёплый закат. Даже ветер, кажется, замолкает, ветка сирени, качавшаяся было прямо у лица, повисает обездвиженно, а пыль, катавшаяся резвыми комочками по асфальту замирает у высокого поребрика. — Что у тебя за каша в голове, — вздыхает Арсений. И всё вокруг снова оживает. — Греча, наверное, — Антон поворачивается к нему и ухмыляется косо, ноги как-то приятно подрагивают, и всё тело незаметно расслабляется.   У Арсения взгляд нечитаемый, то ли втащит сейчас, то ли улыбнётся, но между всем он, кажется, выбирает как всегда что-то своё и вдруг хохочет заливисто, как смеялся вот только что, недавно, крепко-крепко сжимая Антоновы пальцы в своей сухой ладони. — А у меня тогда? — У тебя оливье. С колбасой докторской, — Антон чешет затылок. — Мама такой в детстве готовила на Новый Год, мне очень нравилось.   Арсений кивает, кажется, принимая его комплимент впервые, а Антон уже сам раздумывает над тем, был это комплимент вообще, или он просто сказал первое приятное, что на ум пришло. А ещё думает, глупо ли будет, если встретив Арсения в следующий раз в участке он шепнёт ему на ушко, что тот такой же нежный, как салат мимоза, раз уж приятности через еду так хорошо заходят, а то на обычное «красивый» Арс корчится обычно сильнее, чем люди от долек кислющего лимона. — Мы, кажется, нарушили наш режим. — Чередовать участок и твою постель? — Арсений вскидывает бровь. — С полуслова меня понял… — а Антон уже и оторваться не может, цепляется взглядом за чужую едва пробивающуюся щетину на подбородке, за очаровательный нос кнопкой, но всё равно раз за разом перескакивает обратно на пушистое облако волнистых волос. — Пошли-ка. — Куда? — Антон послушно поднимается, полной грудью вдыхая сумеречную свежесть. Кругом так много места, дворы-колодцы кружатся, переплетаясь один с другим, и ведут их куда-то неизвестной дорогой. — Погуляем.   Асфальт под подошвами ботинок твёрдой серой крошкой струится по тротуару, они, не сговариваясь, выходят к проспекту, огибая многочисленные ворота узких дворов и низкие каменные балконы, на которых за перегородками тянутся крепкие бельевые верёвки с развешанными на них детскими футболками и цветными носками с рисунками.   Со спины ударяет огромное рыжее солнце, медленно ложащееся одним круглым боком за линию горизонта. Их тени впереди — длинные, забавно вытягиваются под ногами, заставляя Антона со стороны посмотреть на собственную кудрявую чёлку, мелкие кольца которой нерешительно шевелятся на ветру. У Арсения совсем наоборот —  прядки лезут на щеки, клеятся к коже у висков и шевелятся как живые. Свет ползёт по высоким стенам уходящих назад домов. — Я могу взять тебя за руку? — Антон не поворачивается к нему, боится спугнуть, боится смотреть слишком пристально, а по-другому не умеет, только уткнувшись взглядом в лицо по привычке. Вытягивает руку вперёд красноватой ладонью вверх и просто молча ждёт. Арсеньевские острые слова его не колют, обидные вымышленные спички, которыми тот кидается в него раз за разом, не обжигают, а мерцающий свет чужих глаз не сводит с ума. Некуда уж сильнее.   Ладонь у Арсения неожиданно тёплая, даже горячая, прикосновение электрическими импульсами прошивает прямиком до костей, а длинные пальцы ложатся поверх его собственных. Арсений приобнимает за локоть, шагает всё ближе, а Антон не может в это искренне поверить, потому что даже в глубине души не смел надеяться на то, что ему позволят сейчас хотя бы прикоснуться. — Обещай, что пристрелишь каждого, кто попытается до нас докопаться, — Арсений прикрывает глаза и быстрым движением толкает лбом в плечо.   Нежность капает у Антона с ботинок, приятно течёт по предплечьям и сладко качается на кончике языка. — Я не брал с собой табельное, Арс.   Он непроизвольно тянется рукой к длинной прядке, особенно упорно лезущей Арсению в лицо, и пусть его жест настороженно провожают чужие ясные глаза, поблёскивающие из-под густых бровей своими прозрачными кристаллами, воспрепятствования он не встречает. Заправляет осторожно будто шёлковые нити за аккуратное ухо и жмёт плечами, мол, так и надо, я помочь хочу. Арсений не отстраняется. — Тогда нам придётся очень быстро бегать.   Антон тихо усмехается. Нашёлся тут бегун.   На перекрёстке трамвайных путей совсем как-то пусто, и если у метро, вокруг своеобразного рынка всегда кучкуются разношёрстные компании молодёжи, то здесь они вдвоём, наблюдая за тем, как рядом с насыпью зажигаются первые уличные фонари, встречают только одинокого ленивого голубя, прохаживающегося туда-сюда вдоль пешеходного перехода.   И без того редкие автомобили словно нарочно объезжают это место стороной, а люди уж тем более не стремятся. Тут через широкий проспект только зияющий своими тёмными высоченными клёнами лесопарк да высокий железнодорожный мост. — Ты сегодня какой-то другой, — они замирают в тени моста, дожидаясь зелёного сигнала светофора с противоположной стороны. Антон мгновенно прикусывает язык после своих слов, неосознанно напрягается так явственно, что даже чужие пальцы в его руке в силах это почувствовать. — Другой? — Не такой, как обычно.   Арсений смотрит ему в глаза в упор. Серьёзный, твёрдый, но только внешне, на доньях двух его тягучих океанов плещется буря неуверенности, колючего недоверия и какой-то неясной тоски. Антон — мягкий, ласковый, порой сомневающийся, крепче сжимает его пальцы, переплетая неожиданно со своими. У Антона внутри стержень небывалой силы — кремень, алмаз, чистая скала, обтачиваемая уверенной строгостью. — Я сегодня просто свободный человек, — улыбается.   И буря в голубых глазах утихает.   Невдалеке грохочут по рельсам колёса усталого поезда, отбывающего с Кушелевки. На переходе им загорается зелёный. — Подожди, — Арсений не даёт ему сделать шаг на дорогу, тормозит в воздухе и притягивает назад. Хватает одного вопросительного взгляда, чтоб он опустил глаза в землю и, замявшись, пожал плечами.   Поезд достигает моста, а первые колёса уже стучат где-то над ними. — Когда стоишь под проезжающей электричкой, надо загадывать желание, — Арсений пытается скрыть лицо за упавшими на него волосами, но отвернуться у него так и не получается, потому что Антон ловит за подбородок одной рукой и снова приглаживает чёлку, чтоб та не прятала от него чужую детскую сказку. Арсений заламывает брови. — Загадай нам что-нибудь.   Стоя под мостом, Антон шепчет мысленно куда-то то ли в небо, то ли в металлические балки о том, что хочет, всегда видеть Арсения настоящим, но на половине мысли сбивается и, поглаживая большим пальцем чужую руку, думает — пусть тот лучше будет таким, каким он сам захочет быть. У Арса теплые руки, в широченных зрачках отражаются жёлтые фонари, а на бледной скуле лежит тонкий вьющийся локон.   Светофор во второй раз загорается зелёным. Когда конечный вагон медленно тянется за всем составом к повороту, Антон, крепко зажмурив глаза, загадывает, чтоб Арсений просто был.