Упущенные невозможности

За последние недели жизнь Сойка круто изменилась. Если раньше он часто засиживался в студии допоздна, стараясь взять как можно больше заказов, то сейчас свои вечера проводил совсем иначе: регулярно после работы, куда он теперь наведывался гораздо чаще, Сойк ходил к Джури домой, проводя с ним так много времени, как было возможно, чтобы этого не заметила Рио. Сойк все еще ловил себя на чувстве непроходящей вины и стыда, но не мог ничего с собой поделать, его просто тянуло к Джури. Он начинал скучать еще в метро, возвращаясь в свою квартиру от него, и не переставал думать о Джури все время, что находился дома. Сойк мог общаться с Рио, обнимать ее, обедать, смотреть вечерние новости, но его мысли постоянно возвращались к Джури, который тоже в это время был дома и наверняка думал о Сойке. Иногда Джури писал ему – что-то милое или, напротив, шутливо-злобное, отчего у Сойка появлялась улыбка на губах, пока он читал и торопливо строчил ответ. Рио ничего не замечала – по крайней мере, так думал Сойк. Девушка тоже периодически задерживалась на работе, что давало фору, а потом долго жаловалась на босса и его расписание и все чаще мечтала, как бросит работу сразу, стоит ей только забеременеть. Сойк с трудом сдерживался, стараясь не комментировать, а на следующий день снова шел к Джури, которого ни работа, ни босс не напрягали. Сойку очень понравилась квартира Джури: небольшая, но светлая, с малым количеством мебели, но очень удобным мягким диваном, на котором было сложно уместиться вдвоем. На стенах с белыми обоями висели распечатанные фотографии в рамках – Сойк уже знал, что не все из них были сделаны Джури, но они придавали комнате определенный уют. Даже сухоцветы в белых вазах на обеденном столе и книжном шкафу казались очень подходящими по стилю этой квартире, в которой Джури умудрялся поддерживать приятный порядок. Сойк помнил свою холостяцкую нору, в которой в свое время бывал его ученик, и признавал, что сильно уступал Джури в умении украшать жилое пространство и вообще создавать там уют. Но еще больше, чем чистая, по-домашнему теплая квартира Джури, Сойку нравился его кот. – Это Вачча, – представил его Джури, когда Сойк впервые пришел в гости, а сонный черный кот лениво выплыл пушистым облаком из-за угла. – Ва-ч-ча, – почесывая кота за ухом, весь вечер смаковал его имя Сойк, отмечая про себя, что коту удивительно подходит эта кличка. Вачча оказался котом из приюта, которого Джури взял, как только вернулся в Токио, не желая чувствовать себя одиноким. Взрослый кот оказался независимым, все чаще бегал по тесной квартире и кусал сухоцветы, нежели позволял себя гладить, но Сойку его характер сразу понравился, да и сам кот оказался вполне дружелюбен. Он всегда позволял Сойку почесать себя за ушком, а Джури в шутку предлагал покормить питомца вкусной рыбной палочкой, и Сойк приходил едва ли не в детский восторг, когда Вачча деловито поедал угощение, сидя на его коленях и оставляя на них свою черную короткую шерсть. Сойк обожал животных и особенно – кошек. В детстве дома и без того всегда было шумно, чтобы родители разрешили завести питомца, после Сойк слишком много учился и работал, чтобы ухаживать за котом, да и денег не водилось лишних. Он рассказал о своей любви к котам Рио, когда их отношения только завязывались, но Рио оказалась не большой любительницей кошек из-за аллергии. Сойк не думал, что их отношения заведут его куда-то, потому не принял это во внимание, лишь позже осознав, что завести питомца – собственного кота – у него так и не выйдет. – Иногда мне кажется, что Вачча гораздо больше любит тебя, – обиженно сообщил как-то Джури, лежа рядом с Сойком, прижимаясь к его плечу. Одной рукой Сойк обнимал его, а другой гладил черного кота, который устроился на его груди и громко мурлыкал от удовольствия. – Так и есть, – довольно отозвался Сойк, и Джури тихонько толкнул его локтем. – Вчера Рио долго чихала и угрожала вымыть всю квартиру от пыли. Джури хмыкнул, а Вачча заурчал еще громче, будто бы довольный тем, что частички его шерсти вызвали у Рио приступ аллергии. Такие вечера со временем начали казаться Сойку чем-то настолько естественным, обычным, что он уже не представлял, как было до них. Сидеть в студии, потом долго ехать на метро до дома, где уже суетилась Рио – обыденная жизнь словно покрылась дымкой, и Сойк чувствовал себя не в своей тарелке. Чего Рио, конечно, не могла в конце концов не заметить. – Может, не будешь так много работать? – как-то обеспокоенно спросила она, когда Сойк сидел и смотрел в стену, все еще чувствуя прикосновения губ Джури и его долгие и тягучие проводы. В тот вечер Вачча вился у ног, не желая отпускать полюбившегося ему гостя, а Сойк вздыхал куда-то в щеку Джури, обнимая его на прощание и слыша, как тот шепчет что-то едва различимое. Сойку казалось, что он весь и целиком был отдан Джури: его древесный парфюм шлейфом сопровождал его до самого дома, а мысли не покидали до следующей встречи, которую назначал сам Сойк, первым признаваясь в необходимости находиться рядом. Он бы мог соврать, что все дело только лишь в отличном чувственном сексе и ощущении близости, но это очень быстро перестало быть главной целью их встреч. С удивлением для самого себя Сойк обнаружил, как много общего было у них с Джури. Они любили одни фильмы, похожую музыку, ненавидели одни и те же продукты – и теперь у Сойка не возникало ни единого сомнения в том, что Джури честен с ним. Часто по вечерам они вместе курили на балконе квартиры Джури, что-то обсуждая, планируя, куда они оба хотят сходить, и время летело до такой степени незаметно за этими разговорами, что впору было пугаться. Близость с Джури казалась не только физической тягой, но и чем-то, чего Сойку не хватало во всех его прежних партнерах. И именно поэтому его очень задевало и беспокоило то, что Джури уже давно встречается с Ледой. Сойк помнил их разговор о Леде до самых мелочей, и, хотя после этого он не решался снова коснуться болезненной темы, настолько же прекрасно Сойк знал, что Леда неотъемлемо присутствует в жизни Джури как его собственная тень. Почему ему так не нравится Леда, Сойку и гадать не было нужды: он признавал за собой эту слабость и ревность. Знал, что Джури с Ледой не живут вместе – вещей, которые выдавали бы совместный быт, или фотографий Леды в квартире Джури не водилось – а Вачча, по шутливому признанию Джури, Леду презрительно игнорировал, будто не принимая и не признавая, и это приятно тешило самолюбие. При всем при этом Сойк знал и то, что Леда и Джури довольно часто видятся, проводят вместе время и, главное, вместе спят. Он безумно ревновал, и в нем что-то разбивалось каждый раз, когда Джури сообщал, что завтра они не увидятся, потому что он идет на концерт Леды или просто пообещал ему что-то. Сказать прямо, как ему не нравится, что Джури делит постель с кем-то еще, Сойк вроде бы и мог, но знал, что попросту не имел на это никакого морального права. Он вообще собирался жениться, о чем Джури дипломатично не упоминал, но о чем явно не забывал. Джури спокойно отпускал Сойка каждый вечер, зная, что его уже ждут дома, и, хотя перед этим они долго ласкали друг друга и прощались, Джури никак не выражал своей ревности по отношению к Рио. – По-моему, я общаюсь с твоей невестой даже больше, чем с Ледой, – в шутку сообщил Джури, что было не секретом для Сойка, и продемонстрировал экран своего телефона с открытым чатом, куда Рио успела прислать целую цепочку сообщений и вопросов, и Сойк хмыкнул, не сдержавшись: – По крайней мере, моя невеста на тебя не претендует. – Зато она претендует на тебя, – резонно возразил Джури и выразительно посмотрел на Сойка, но, не выдержав, рассмеялся, отбросив телефон куда-то в сторону, где недовольно фыркнул спящий кот. Запретить Джури общаться с Ледой Сойк не мог и потому только молча злился, слыша, как Джури говорит с ним по телефону. Их связь была глотком свежего воздуха для Сойка, и он нашел силы и смелость признаться в этом самому себе, но так и не сказал ничего Джури, который оказался гораздо честнее. И хотя откровенно тему бывших и нынешних они с Джури не заводили, из их долгих разговоров Сойк узнал, что с Ледой его связали в первую очередь дружеские чувства, и это было совсем не то, что связывало Сойка и Агги в их молодые годы – он слышал по голосу, видел по выражению лица Джури, что тот искренне уважал Леду, возможно, за что-то ценил, и угадывал по несказанному вслух, что тоже испытывал муки совести от их связи, которую они оба скрывали от своих партнеров. Почему-то от осознания того, что Джури так трепетно относится к тому, кто Сойку не нравился по совершенно объективным причинам, он все же испытывал нечто неоднозначное, необъяснимую смесь гордости за Джури и стыда за то, что он рушит чужие, наверняка крепкие и доверительные до этой поры отношения. "Если бы мы встретились иначе", – думал Сойк про себя, глядя на Джури, который так же задумчиво смотрел на Ваччу, что пришел полежать рядом с ними, но закончить эту мысль он никогда не решался. Если бы они могли встретиться раньше в иных обстоятельствах – но они не могли ничего изменить. – Можешь себе представить, сколько мне снились такие вечера, – тихо произнес Джури, сидя по-турецки на мягком ковре и прижимаясь к Сойку плечом. По телевизору шел какой-то фильм, который они почти не смотрели, сначала увлеченно поедая бургеры и отгоняя от них Ваччу, а после просто лениво болтая. Сойк повернул голову в сторону Джури, тут же встречаясь с ним взглядом. В приглушенном свете одинокого торшера его глаза казались совсем темными, а светлая челка – медовой, и Сойк залюбовался. Джури был определенно красив, и, хотя он сам об этом прекрасно знал, теперь Сойку нравилось ему об этом сообщать. Он промолчал, вопросительно подняв бровь, и тогда Джури продолжил: – Я по вечерам вместо математики и тестов думал о том, как было бы здорово никуда не спешить, а сидеть и смотреть какой-нибудь дурацкий фильм. Вместе. Не придумав, что ответить, Сойк впитывал эти отдаленные отголоски неслучившегося прошлого, ценя каждый момент, когда Джури делился с ним какими-то сокровенными воспоминаниями. С каждым таким разговором Сойк словно погружался в темную бездну, в которой, вопреки представлениям, не было страшно, отнюдь: в этой бездне Джури его любил, пусть и было это так давно, что впору уже забыть. – А я все гадал, почему твои тесты не могли быть безупречными, – не без улыбки ответил Сойк, и Джури махнул рукой, тут же по-хозяйски опуская ее на колено Сойка. – Я бы завалил экзамен еще сто раз, если бы мог. Ведь именно поэтому мы встретились. Он замолчал, не договорив, но Сойк и так угадал его мысли. Джури был прав: если бы тогда, шесть лет назад, он так глупо не влюбился, не провалил бы экзамен, к которому готовился почти полгода, его жизнь сложилась бы иначе. Неизвестно, лучше ли или хуже, но в ней они с Сойком вряд ли встретились бы вновь. Трагедия умного, смышленого подростка в конце концов снова свела их вместе. В комнате повисла тишина, а на экране поплыли титры закончившегося кино, но никто из них даже не шевелился, размышляя о чем-то своем. Сойк думал, как интересно сошлись их пути, и в этот миг мог откровенно признаться себе, что сожалеет о своей скорой свадьбе с Рио. О чем думал Джури, он не знал, но его размышления были заметно приятнее – Джури улыбался, не отпуская Сойка. Если бы Сойк мог кому-то рассказать о том, как он был счастлив в этот самый момент, он бы не нашел подходящих слов. Зато в груди его теплилось щемящее ощущение правильности происходящего, как будто именно в этот вечер все было так, как и должно быть уже давно. Еще не оформившаяся мысль крутилась в голове, заставляя сердце биться учащеннее, и Сойк закрыл глаза, ловя уходящий момент, в котором они с Джури наконец совпали. Заканчивался только февраль, а влажный воздух уже пах весной. Солнечных дней заметно прибавилось, было нетипично тепло для этого времени года, и Сойк, который терпеть не мог зиму, в особенности местную – бесснежную и ветреную, постоянно пребывал в хорошем настроении. – Ты почему счастливый такой? – утром за завтраком его спросила Рио, лукаво улыбнувшись при этом, и Сойк только тут опомнился, что сидит с глупой счастливой улыбкой и смотрит в синее небо за окном. – А почему мне быть несчастным? – в тон ей отозвался Сойк, внутренне при этом замирая – он думал о Джури и всякий раз не мог отделаться от ощущения, что Рио каким-то непостижимым образом об этом догадается. – С такой чудесной невестой причин быть несчастным точно нет, – строго отчеканила она, но улыбаться не перестала. – Так, теперь у меня вопрос: почему тогда ты недовольная сидишь с таким-то прекрасным женихом? – Я по утрам всегда недовольная. Тут никакой жених не поможет. Легко и мирно, совершенно непринужденно пролетали дни, и Сойк чувствовал себя счастливым – счастливым настолько, что даже не мог вспомнить, бывало ли с ним подобное прежде. О будущем он старался не думать: стыд перед Рио постепенно угас – Сойку теперь казалось, что его невеста и Джури были из разных плоскостей, как сон и явь, как реальность и фантазия, они не мешали друг другу. Страх быть раскрытым тоже немного померк, и, хотя Сойк в кошмарном сне не мог представить, что бы сделалось с Рио, узнай она правду, постепенно он научился просто не думать об этом. Жизнь была прекрасна, и Сойк старался наслаждаться сегодняшним днем. В студию он пришел тоже в приподнятом настроении. На улице стоял такой погожий день, что о работе думать не получалось. Сойк даже выкурил у входа две сигареты, чтобы растянуть формальную причину не заходить внутрь, но в конце концов сдался и нехотя переступил порог. Начинался рабочий день длиной в десять часов, зато потом его ждал приятный бонус – вечером они с Джури решили сходить в бар. Как правило, они предпочитали встречаться за закрытыми дверями для вполне определенной цели, и потому момент разнообразия – такой себе выход в люди – почему-то особенно радовал Сойка, ведь с Джури его связывал не только секс, и редкие вылазки хоть куда-нибудь были тому доказательством. Поднявшись на нужный этаж, Сойк решительно направился к знакомой двери, толкнул ее, даже не постучав, и вдруг понял, что студия занята. – Привет, – поднял на него взгляд парень, что стоял, согнувшись у компьютера, и что-то торопливо печатал. – Привет, – механически ответил Сойк и сглотнул. Перед ним стоял Леда. – О, пришел? – за спиной послышался голос Аюму, и Сойк обернулся – его напарник как раз шел по коридору, и вид у него был сонный и помятый. Выдать очевидный ответ на этот вопрос Сойк не успел – Аюму махнул Леде рукой, в которой была зажата пачка сигарет: – Я курить, если что – звони, – и, вновь поглядев на Сойка, добавил: – Будешь? – Я уже курил, – отозвался Сойк, и Аюму по-своему истолковал растерянное выражение его лица: – Леда тут немного не успел доделать. Мы договорились, что пятнадцать минут подождем. – Ты не против? – Леда вопросительно взглянул на Сойка, снова оторвавшись от своего занятия. – Нет, конечно, – пробормотал Сойк и пожалел, что отказался курить с Аюму – был такой хороший повод вежливо уйти, а теперь его напарник уже скрылся за автоматическими дверьми лифта, и Сойк стоял на пороге, не зная, как дальше поступить. – Можешь тут посидеть, ты мне не помешаешь, – Леда чуть заметно кивнул в сторону пары кресел в углу, в которых на памяти Сойка еще никто ни разу не сидел. – Ладно, – отозвался он, закрывая за собой дверь и снимая куртку. Чувство неловкости, которое возникло у него в первый миг при виде человека, о котором он так мало знал, но так много думал, вытеснило другое – любопытство. Усевшись в кресло, непринужденно закинув ногу на ногу и вытащив телефон, Сойк сделал вид, что уставился на дисплей, а сам украдкой смотрел на своего соперника, который даже не подозревал, кто сейчас находится рядом с ним. Леда действительно заканчивал работу: Сойк видел, что он сохраняет обработанный материал, попеременно заглядывая то в стационарный студийный компьютер, то в ноутбук, который принес сам. По экрану медленно тянулись дорожки музыкальных треков. Но куда больше проделанной Ледой работы Сойка интересовал он сам. Наряд у Леды, как обычно, был впечатляющим: коричневые брюки, розовая свободная рубашка на выпуск и – внезапно – тоже коричневая, под цвет брюк, смахивающая на ковбойскую шляпа, которую он не снял даже в помещении. На ком-то другом настолько странные и несоответствующие друг другу вещи смотрелись бы дико и бросались в глаза, а Сойк сообразил, как необычно одет Леда, только когда как следует к нему присмотрелся. "Как ему это удается?" – с досадой подумал Сойк. Надень Леда какой-нибудь мешок, и то выглядел бы гармонично и стильно, и это невыносимо раздражало. Второе, о чем подумал Сойк, это что Леда был красивым. Он и так знал об этом, но сейчас, впервые посмотрев на него вблизи и внимательно, через призму знания, что это – парень Джури, Сойк не мог не признать, что при прочих равных остаться равнодушным к внешней привлекательности такого человека было бы сложно и ему самому. Ожидаемо, красота Леды тоже бесила. Не без злорадства Сойк смотрел на него и думал, что такой весь распрекрасный Леда уже носит тяжелые рога – видимо, были в нем какие-то изъяны, раз Джури не влюбился настолько, чтобы не смотреть на сторону. Сойка тешила мысль, что он благодаря каким-то своим неочевидным качествам обошел этого типа, который при всей заведомой неприязни все равно вызывал слабое восхищение. "Не так-то ты хорош, жертва моды", – внутренний голос был полон яда и ехидства, и даже понимание, что этот приторный красавчик все равно обошел его, ведь был настоящим партнером Джури, а не любовником, которого никому не показывают, не могло испортить его молчаливого торжества. – Слушай, я помню, что нас знакомили, но забыл твое имя, – вдруг заговорил Леда, обезоруживающе улыбнувшись. – Прости, теперь не знаю, как к тебе обратиться. Зубы у Леды тоже были ровные и белоснежные, а сама улыбка делала его юнее лет на десять. Сойк растерялся: почему-то ему даже в голову не приходило, что Леда может захотеть к нему обращаться. – Сойк, – представился он, и Леда сделал неопределенный жест рукой, словно хотел щелкнуть пальцами, но в последний момент передумал. – Точно! На диске было написано, но я забыл. – На диске? – моргнул Сойк. – На диске LOKA, где ты был сессионным барабанщиком. Крутой у вас тогда альбом получился. – Да, было дело, – пробормотал Сойк. Меньше всего он ожидал, что Леда окажется знаком с его музыкальными подвигами. В записи мини-альбома своего приятеля Кихиро он и правда участвовал – было это лишь единожды, почти два года назад. Сперва друг попросил подменить их барабанщика на концертах, а потом они неплохо сыгрались, и Сойк записал в студии ударные партии для четырех треков, которые потом вошли в мини-альбом. Музыка, по мнению Сойка, у LOKA и правда была неплохой – не сравнить с жалкими потугами Агги на трех струнах. Но связывать себя с группой, пусть даже и хорошей, на постоянной основе Сойк уже не хотел, потому остался при скромной роли сессионного музыканта. – У меня профессиональная деформация, – снова улыбнувшись, Леда уселся в кресло за компьютером и закинул руки за голову. – Когда слушаю новый трек, сначала мысленно разбираю его на партии, а в целом могу оценить только после третьего или четвертого прослушивания. – Та же история, – отозвался Сойк и хотел добавить, что подобное свойственно многим музыкантам, но непринужденно болтать с Ледой он был не готов, потому проглотил все невысказанные слова. – Так вот барабанная партия там была особенно хороша, и я сразу посмотрел, кто играет, и увидел, что барабанщик приглашенный. Кстати, на концертах я тебя ни разу не видел. "И это к счастью", – от воспоминаний о его последнем концерте Сойка передернуло. – Я сейчас нигде не играю, – вслух сказал он. – Последняя моя группа давно развалилась, теперь только изредка стучу, если кто-то позовет. Больше для удовольствия. – Очень жаль, – искренне, как показалось Сойку, огорчился Леда. – Вот так всегда: таланты уходят в офисную работу, а бездарей со сцены не сгонишь. Назвать его слова шуткой было едва ли можно, но Сойка они почему-то рассмешили. – Я не уходил в офис, – отсмеявшись, сказал он, пока Леда продолжал весело на него смотреть. – Как видишь, продолжаю заниматься музыкой. – Это не то, – чуть поморщился Леда. – Но я рад, что ты хотя бы берешь сессионные проекты. Насмешливо подняв брови, Сойк только из вежливости не спросил, какое Леде дело до его проектов, когда тот предложил: – Может, как-нибудь сыграем вместе? Если бы сейчас Леда сказал, например, что знает о его с Джури отношениях, или заявил, что ненавидит Сойка, тот поразился бы меньше. Часто думая о парне Джури, о человеке, с которым тот много лет делил свою жизнь, Сойк нарисовал в своем воображении вокруг Леды некий зловещий ореол. В его представлении Леда был или глупым, или мрачным, каким-то малоприятным мерзавцем, который по случайности попал в поле зрения Джури и почему-то там задержался. Подкрепляли эти домыслы какие-то невнятные слухи, которые Сойк слышал о Леде, но теперь, после дифирамбов, что тот выдал в его адрес, Сойк вдруг понял, что коллеги-музыканты жаловались в основном на требовательность и придирчивость Леды. Не самые худшие качества в представлении Сойка, он ведь сам считал, что музыка – это в первую очередь тяжкий и кропотливый труд, а не бренчание по пьяни на одной струне. "Он тебя похвалил, вот ты и поплыл", – нашептывал ему здравый смысл, но даже если это было и так, Сойк ничего не мог с собой поделать. Леда ему понравился – и это было ужасно. – Почему бы и нет, – деревянным голосом выдавил Сойк. – Работаешь сейчас над чем-то? – О, я постоянно над чем-то работаю, – рассмеялся Леда. – Сейчас у меня есть команда, но я сам предпочитаю сольное творчество. Все же приглашенные музыканты – хорошее решение, когда не очень получается решать вопросы коллективно. Теперь на его лице появилось несколько виноватое выражение, мол, он сам знает, что сработаться с ним трудно, потому проще нанимать других музыкантов, чем искать единомышленников. И эта искренность, не казавшаяся напускной, разбила остатки брони, что Сойк выстроил перед этим человеком еще до того, как встретил. – Не поспоришь, – согласился Сойк, старательно отводя взгляд – смотреть в лучистые глаза Леды было физически трудно. – Что ж, быть приглашенным музыкантом я могу. – Супер, – обрадовался Леда. – Оставишь мне свой номер? Номер Сойк оставил, а Леда после этого засобирался: побросал в сумку флешки и диски, какие-то свои примочки, которые принес в студию, захлопнул ноутбук и, махнув Сойку на прощание, ушел. Аюму появился через несколько минут, и Сойк наконец оторвал себя от кресла, чтобы приступить к работе, но собраться и сосредоточиться после всего случившегося было сложно. На душе стало гадко, и, если часом ранее, думая о вечернем походе в бар с Джури, Сойк чувствовал, как в груди теплело от радости, теперь он был сам себе противен. Со стыдом перед Рио он уже некоторое время назад примирился и научился его не замечать, но сейчас появился еще один человек, заставивший Сойка почувствовать себя низко. Он не мог знать, что из себя представляет этот Леда, но при первом знакомстве тот производил настолько приятное, располагающее впечатление, что Сойк больше не удивлялся, что в нем нашел Джури. "Вопрос в том, что он в тебе нашел", – зло спрашивал сам себя Сойк. Надеялся он только на то, что Леда никогда ему не позвонит и не позовет играть вместе.