Упущенные невозможности

Аллея возле станции метро Тодороки Сойку очень нравилась – порой он думал, что она на порядок красивее известных городских парков. Иногда он предлагал Рио съездить туда, но девушка только отмахивалась: – Тащиться так далеко, а прогулка минут на десять. Давай уже когда будем там по какому-нибудь делу… Но никаких дел поблизости Тодороки не находилось, и на романтическую прогулку они так и не собрались. Поэтому, когда Джури обмолвился, что в том районе у него будет фотосессия, Сойк воодушевился: погожим весенним днем он с удовольствием прошелся бы там с дорогим человеком. Однако съемка была запланирована на середину дня, Сойку понадобилось некоторое время, чтобы разобраться с напарником и клиентом, понять, сможет ли он подвинуть свои планы, и уже буквально в день фотосессии он скинул Джури сообщение: "Ты знаешь аллею с мостом возле Тодороки?" Джури, как и в большинстве случаев, ответил быстро, но коротко: "Да, знаю, конечно". "Давай сегодня там пройдемся. Во сколько ты заканчиваешь?" – написал Сойк. На сей раз ответ не приходил долго, и он уже было задумался, не ошибся ли и не фотографирует ли Джури прямо сейчас, но через несколько минут зазвенело входящее сообщение: "Я отменил съемку, – и пока Сойк озадаченно смотрел в телефон, на экране всплыло следующее: – но могу приехать. Во сколько?" Такая сухая, почти деловая переписка выглядела нетипично для Джури. Сойк призадумался, не случилось ли что-то, но тут же приказал себе не превращаться в Рио, которой кругом мерещатся намеки да знаки, и решил, что спросит у Джури на месте, почему сорвалась его работа. К месту встречи он прибыл заранее: вышел из метро, минут десять шел по пешеходной дорожке вдоль дороги, свернул возле супермаркета и по лестнице начал спускаться вниз – как раз у начала аллеи и был тот самый красный мост, где они с Джури договорились встретиться. Погода стояла просто отличная, солнечная и теплая. Ненавидимые Сойком ветра наконец стихли, до жары было еще далеко. Сунув руки в карманы джинсов, он разве что под нос себе не насвистывал, пока ноги сами отсчитывали ступеньки, и от неожиданности на мгновение замер, когда увидел, что Джури его уже ждет. – Рано ты, – улыбнувшись, Сойк подошел ближе, и Джури, который почему-то не держал в руках телефон, как это делают все на свете, чтобы скоротать время ожидания, повернул голову в его сторону: – Привет. Людей вокруг не было, но вместо привычного поцелуя Джури только несильно сжал его пальцы и тут же выпустил. Они пошли рядом по дорожке специально неторопливо, и Сойк вдохнул полной грудью весенний, сладко пахнущий воздух. Рядом журчала речка – летом она превращалась в слабый ручеек, но сейчас, после зимы, шумела почти как в горах. Сойк слушал и не замечал, что улыбается. – Обожаю это место, – признался он. – Каждый раз, когда здесь оказываюсь, не могу поверить, что все еще нахожусь в городе. – Да, мне тут тоже нравится, – отозвался Джури. – Когда я вернулся в Японию, несколько месяцев жил неподалеку, потом переехал. Иногда специально делал крюк, чтобы пройтись здесь. Снова повисла тишина, но она не тяготила Сойка – вместе с Джури и молчать было уютно. Торопиться не хотелось, чтобы растянуть прогулку. В конце аллеи, если подняться на некрутой холм, располагался маленький храм, и Сойк хотел обязательно зайти и туда. От религии и вообще каких-либо верований и суеверий он был далек, но атмосфера священных мест его всегда завораживала. Он вдруг подумал, что никогда не бывал с Джури в храмах и не знает, как тот относится к подобным прогулкам. – Почему ты отменил съемку? – опомнившись, спросил Сойк и посмотрел на Джури, однако тот продолжал глядеть себе под ноги и как будто не слышал. Только теперь до Сойка, все это время витавшего в облаках, дошло, что Джури был непривычно молчалив, даже отрешен. – Эй, что случилось? – спросил он и теперь уже сам прикоснулся к ладони Джури, который ответил на слабое пожатие, но руку тут же отнял. Тяжко вздохнув, явно собираясь со словами, он наконец посмотрел Сойку в глаза и вдруг как-то совершенно беспомощно улыбнулся: – Отменил, потому что сил не было. – Не было сил?.. – Да. Потому что вчера я попрощался с Ледой. От удивления Сойк даже не заметил, как остановился прямо посреди дорожки, и Джури тоже. Теперь они замерли лицом друг к другу, но Сойк не мог считать эмоции, что отражались сейчас в глазах его собеседника. – В смысле? – осторожно спросил он, но в душе уже пускали корни первые ростки радости. "Не может быть, этого не может быть", – стучало в висках. Не может быть, чтобы Леда ушел, чтобы покинул их – их обоих. Хотя с Сойком Леда вообще никак не пересекался, невидимая тень рыжеволосого красавца постоянно виделась ему за каждым поворотом, когда они с Джури были вместе. – В смысле, расстался. Неправильно выразился, – теперь улыбка Джури получилась кривоватой и нерадостной. – Ты? Его бросил?.. – недоверчиво спросил Сойк. Он изо всех сил старался, чтобы его ликование не просквозило ни в едином жесте, ни в невольной улыбке. Это было бы неуместно: Сойк видел, что Джури не испытывает ни облегчения, ни веселости – сейчас у него преобладали иные чувства, а какие именно, Сойк не мог понять – Я бросил, – Джури передернул плечами и уставился себе под ноги. Его явно покоробило от того, как прозвучали эти слова. – И… И как он отнесся? – Сойк медленно подбирал слова и смотрел на опущенные ресницы Джури, который теперь водил носком ботинка по каменистой дорожке. – А как он мог отнестись? – Джури снова сделал неопределенное движение плечами. – "Расстроился", наверное, не совсем то слово, да? Резко вскинув голову, он прищурился и посмотрел на Сойка, словно пытаясь понять, о чем тот думает, а потом зачем-то задрал голову и поглядел в высокое синее небо. "Зачем?" – хотел спросить Сойк, но не успел – Джури заговорил снова. – Леда – очень хороший человек. Ты его не знаешь, но можешь поверить – это так. Может быть, это не сразу заметно, в общении он часто бывает жестким, но на деле, если с ним сблизиться… – махнув рукой, Джури как будто велел самому себе замолчать. – Короче говоря, я не мог больше его обманывать. И такая двойная жизнь не для меня. – Ты думал, он о нас догадается? – спросил Сойк и по быстрому взгляду, что бросил на него Джури, понял, что выдал нечто совсем не то, что от него ожидали. – Нет. Думаю, он бы еще долго не догадывался. Леда не ревнивый и не подозрительный, к тому же он лет с семнадцати женат на музыке и своей работе, которая занимает почти все его время. Это я не мог так дальше, – на слове "я" Джури сделал ощутимое ударение. – Понимаю, – пробормотал Сойк. Первая волна радости схлынула, и он почувствовал, что мир вокруг немного померк, словно на солнце набежало облако. – Измены унизительны, обман унизителен. Я не мог и дальше так поступать с человеком, которого уважаю. Давно надо было ему рассказать. По тону голоса Сойк понял, что Джури закончил и больше объяснять ничего не будет. Теперь уже он пытливо всматривался в лицо Сойка, а тот изучал собственную обувь. – Ты не говорил, что собираешься это сделать, – негромко произнес Сойк, прокашлялся, но что добавить, не придумал. – А разве надо говорить? – Джури изогнул бровь, и Сойку в этом почудилась недобрая насмешка. – Разве возможно какое-то иное развитие событий? Мгновенно Сойка прошило острым, почти невыносимым чувством дежавю: весенний парк ровно семь лет назад, отличная погода, он сам – ничего не ожидавший от того дня, и Джури – с отчаянием и вызовом смотрящий ему в глаза. "А как же я?" – спрашивал его тогда Джури. Этот вопрос надломленным голосом еще долго преследовал Сойка. Теперь в Джури не было затравленности – это был уже совсем другой человек, едва ли похожий на того нескладного подростка из померкших со временем воспоминаний. Джури, что стоял перед ним, не вызывал жалости – напротив, от густого, наэлектризованного молчания оторопь пробирала Сойка. "А как же я?" – спрашивал Джури из прошлого. "А как же ты?" – безмолвно спрашивал его Джури настоящий. Не нужно было пользоваться речью, делать лишние жесты, вообще что-либо объяснять. "Я выбрал тебя, – без слов говорил ему Джури своим признанием, своим взглядом, что был красноречивее тысячи слов. – Я сделал свой выбор. Я отказался от хорошего человека, которого, быть может, и не любил в полном смысле этого слова, но которого уважал, который был добр ко мне, который мне был дорог и оставался рядом долгое время. Я отказался от него и выбрал тебя. А что же ты теперь?" Даже образ Рио не промелькнул перед его глазами. Сойк думал о другом, как будто обо всем в целом: о свадьбе, о своей семье, о родителях и сестрах, о долгих ожиданиях и приготовлениях. О ресторане, который выбирали из пяти десятков, о бесконечных фотосессиях и нарядах, большую часть из которых пришлось покупать, и теперь они занимали вешалки в шкафах, чтобы, скорей всего, никогда больше не быть использованными. О трехъярусном белом торте, как в американских фильмах, с фигурками жениха и невесты – он стоил целое состояние, и начать готовить его должны были за три дня до свадьбы. О друзьях и знакомых – о сотнях шуток его приятелей, как Сойка захомутали и что настоящие рок-звезды если и женятся, то только на фанатках, и уж точно не в тридцать лет. О детях, которых так хотела Рио, но которые представлялись смутными образами в тумане. И почему-то о коте, которого Сойк никогда не заведет, потому что у Рио аллергия на шерсть. Его размышления прошил алой нитью вопрос: вернут ли деньги за свадебный ресторан, если снять бронь сейчас, всего за два месяца? И Сойк тряхнул головой, гоня его прочь, потому что абсурдно было думать в такой момент о каком-то паршивом ресторане. Из агонии мыслей, одна другой ужаснее, Сойка вернул в реальность Джури, который вдруг добродушно рассмеялся: – Я вижу, ты в шоке. И похлопал Сойка по плечу, как обычно утешают или приветствуют хороших приятелей. – Да, неожиданно это, – пробормотал он, все еще не находя в себе сил смотреть на Джури прямо. – Странно, – пожал плечами тот. – Мне казалось, наоборот, к тому все идет. И пока Сойк гадал, что сказать на это, Джури кивком указал вдаль, куда уходила узкая дорожка: – Пойдем дальше. Ты знаешь, там есть храм? Совсем небольшой такой, недалеко отсюда. Мне он очень нравится. Зайдем? Обхватив ладонь Сойка, он улыбнулся ему ободряюще и зашагал вперед, и Сойк позволил себя вести, сжимая пальцы Джури, чувствуя при этом, что собственная рука стала влажной от пота. Как возвращался домой, Сойк не запомнил – проделал весь путь автоматически. Вроде бы в вагонах метро было много свободных мест, но он не садился, никого не видел перед собой и только каким-то чудом не заблудился в переходах со станции на станцию. Даже мысленно Сойк не желал признаваться себе, не хотел озвучивать вопрос, который повис сегодня между ним и Джури, и при этом понимал, что давать ответ придется. Расставшись с Ледой, Джури сделал то, на что Сойк никогда бы решился первым: сделал выбор, расставил приоритеты, и теперь пришла очередь Сойка делать ход. Чувство горечи перемешивалось с обидой на Джури, которая была нелогичной, однако Сойк все равно испытывал ее. У них все было так хорошо – так зачем портить? "Не трогай, если работает", – часто приговаривал Аюму, когда они засиживались в студии. Сойку было хорошо с Джури, последние недели он пребывал в такой эйфории, которую не припоминал за собой даже в годы подростковых влюбленностей. Он понимал, что длиться вечно это не будет, и, конечно, никогда не забывал о Рио и о свадьбе, но, если бы Джури ему позволил, оттягивал бы неизбежное как можно дольше. Все в таком же отрешенным, полусомнабулическом состоянии он добрался до квартиры, вытащил ключ и, когда уже приоткрыл дверь, услышал звонкий смех. У Рио были гости, и Сойк только теперь вспомнил, что сегодня его невеста взяла отгул. – Что-то я уже не уверена, что это была хорошая идея. Почему мы сразу принт не заказали? – спрашивала у кого-то Рио. – Потому что Мэй – мазохистка, – сердито отрезал женский голос, и Сойк с удивлением понял, что принадлежит он Маки. Девушки снова засмеялись, и Сойк, аккуратно прикрыв за собой дверь и беззвучно разувшись, прошел по коридору к комнате. Он не прятался, но компания в гостиной его не заметила. Рио, ее лучшая подруга Наоки и обе сестры Сойка сидели на полу, который, как в первый миг показалось, был застелен белым ковром. Лишь через секунду Сойк понял, что это был никакой не ковер, а картонки с ажурным тиснением, и запоздало узнал их – красивые карточки Рио выбрала для свадьбы, чтобы написать на них имена приглашенных и расставить на столах. – Да садились бы, где хотят, – отмахивался Сойк, когда Рио совала ему под нос то розовые, то бежевые образцы. – Нет, ну только мужчина может сказать такое! – возмущалась Рио. – Как ты себе это представляешь: усядется моя тетя, университетский профессор, за одним столом с твоим Агги, и что будет? – Думаю, Агги неплохо проведет вечер. Он в любой компании свой, да и женщин постарше любит, – подмигнул ей тогда Сойк, но Рио шутку не оценила. – Свадьба будет испорчена, если тетю увезут с инфарктом еще до первого танца! Какие-то карточки Рио в итоге выбрала, и теперь, очевидно, пришло время их подписывать. Списки гостей были составлены и утверждены, кто из дальних родственников не сможет приехать, тоже было известно, но аккуратно оформить почти сто пятьдесят карточек в одиночку было непростой задачей, и, видимо, для этого Рио пригласила подруг. Привалившись плечом к дверному косяку, Сойк смотрел на компанию девушек, а те, увлеченные, по-прежнему не замечали, что уже не одни. – Подписывать карточки от руки – прекрасная древняя традиция, – поучительно произнесла Мэй и подняла бокал. Только тут Сойк обратил внимание на открытую бутылку шампанского и еще несколько бокалов, что стояли просто на полу. – Нет такой традиции, – отрезала Маки. – Есть. А ты злишься, потому что писать красиво не умеешь. – Я пишу лучше тебя. – Ага. Так, значит, это мои испорченные карточки там лежат? – Лучше всех пишет Наоки, – примирительно произнесла Рио и подхватила с пола одну из карточек, чтобы показать остальным. – Если бы у вас в школе преподавала такая же ведьма, как у меня, вы бы тоже с закрытыми глазами рисовали шедевры иероглифов, – отозвалась Наоки, не отрываясь от дела и выписывая очередной вензель на карточке. – Эй, вообще-то я училась у той же учительницы! – рассмеялась Рио. – Но пишу все равно не очень. Она тоже сделала глоток, а потом они с Мэй со звоном сомкнули свои бокалы и выпили еще немного, пока Маки задумчиво перебирала уже подписанные карточки. – А кто положил тетю Нори в эту стопку? – вдруг спросила она. – Тут же уже есть бабуля Харука. – Э… Наверное, я, – Наоки приподнялась на локтях и заглянула в карточку. – А что? – Их ни в коем случае нельзя сажать рядом! – Но почему? – растерялась Наоки. – Я подумала, что раз это ваши родственницы, обе пожилые и наверняка знакомые, им будет хорошо сидеть за столом вместе… – Вот именно, что они слишком хорошо знакомы! – перебила ее Мэй и вдруг захохотала. – Ой, вот это умора! Лучше уж сразу взорвать ресторан, чем подпустить бабулю Харуку к тете Нори. – Лучше их вообще в разных концах зала посадить, – пробормотала Маки без тени улыбки и переложила карточку в другую стопку. – Или в разных ресторанах! – Да что случилось с этими вашими бабулями? – пока сестры веселились, Наоки и Рио только переводили недоуменные взгляды с одной на другую. – О, это замечательная история, – выпрямившись, Мэй скрестила ноги на полу, готовая рассказывать. – Называется "Сорок лет ненависти", – поддакнула ей Маки. Историю про тетушку Нори и бабулю Харуку Сойк, как и любой член их семьи, слышал уже тысячу раз и знал наизусть. На самом деле ничего интересного или забавного в ней не было. Бесконечно давно бабуля Харука сделала замечание тете Нори о том, что ее дети плохо воспитаны и манипулируют ею. Ничем не выдающийся инцидент забылся бы в тот же день, если бы тетя Нори не была помешана на своих отпрысках и продвинутых методах их воспитания. Она оскорбилась так, будто бабуля не упрекнула ее, а плюнула в лицо, разругалась с ней в пух и прах и с тех пор не разговаривала, даже если приходилось пересекаться на каких-то больших семейных мероприятиях вроде свадеб и похорон. Со своей стороны, бабушка Харука тоже была не робкого десятка и даже в мыслях не допускала, что кто-то посмеет повысить на нее голос, а потом пойдет разносить подробности ссоры всем соседям и знакомым. Ненависть, которой она воспылала к тетушке Нори, была не меньше горы Фудзи, и, регулярно подпитываемая и накручиваемая, полыхала она ярче пожара даже спустя несколько десятков лет. Можно было сказать, что все это не смешно, но Мэй была хорошей рассказчицей: она жестикулировала и играла голосом, как настоящая актриса, а Сойк, глядя на нее, даже не сомневался, что передававшаяся из уст в уста история сохранила мало реальных фактов. Ни его самого, ни сестер еще на свете не было, когда это случилось, а если бы и были, все равно никто не знал, что именно говорили друг другу бабуля Харука и тетя Нори, кроме непосредственных участниц ссоры. Да и те, должно быть, уже позабыли, из-за чего разругались почти полвека назад. – И тогда тетя Нори как закричит, – рассказывала Мэй, переходя на визгливый тон, изображая упомянутую тетю: – "Да сам Ватанабэ пишет, что дети не терпят запреты до пяти лет!" А бабуля Харука как гаркнет в ответ: "А ты не пробовала пользоваться своими мозгами, а не Ватанабэ?! Может, он придурок по жизни, этот твой Ватанабэ!" Рио и Наоки, которые слышали этот рассказ впервые, покатывались со смеху, пока Маки лишь слабо улыбалась и, слушая вполуха, продолжала подписывать карточки. Неожиданно сердце Сойка сжалось от боли. У него была дружная и веселая семья, но до этого дня ему еще никогда не приходилось видеть со стороны картину такого абсолютного счастья. Он словно смотрел фильм, но на экране играли не известные на весь мир актеры, а реальные люди, которых он знал и любил. Гармония и покой – вот что приходило на ум, когда он видел своих родных сестер и Рио – его Рио – которую они тоже полюбили. И Сойк, пусть сейчас и стоял в стороне, тоже был частью этой картины, неотъемлемой частью. Он попытался представить, как сейчас выйдет на середину комнаты, пол которой усыпан свадебными карточками, и скажет: "Я не могу на тебе жениться, Рио. Прости". Лица девушек вытянутся в недоумении и неверии – конечно же, они не поверят сразу, что он говорит серьезно. Мэй улыбнется, и на ее щеках появятся знакомые ямочки. "Рё, да ты башкой стукнулся", – скажет она и засмеется, а через мгновение смех застрянет в ее горле. Маки будет молчать, она окаменеет и не шелохнется, потому что быстрее сестры поймет – брат не шутит. А Рио… Рио какое-то время будет сидеть без движения, и только глаза ее наполнятся слезами, которые беззвучно потекут по щекам. А потом она сорвется с места и побежит прочь из квартиры. Наверное, Сойку надо будет броситься за ней следом, если найдет в себе силы. Но даже если он догонит ее, схватит за руку, развернет к себе заплаканным лицом, что он скажет ей – женщине с разбитым сердцем? "Я полюбил другого"? Голова мгновенно разболелась от этих мыслей. Даже женщина-разлучница в такой ситуации стала бы сущим кошмаром для Рио и для семьи. А что будет, когда все узнают, ради кого Сойк порвал с девушкой, которую все его родные успели полюбить? Никто не помешает Сойку соврать, что он отменяет свадьбу просто потому, что посчитал себя не готовым, передумал, переосмыслил, или выдумает еще какую-нибудь мифическую причину. Но и никто ему не поверит. Крайне редко люди уходят от некогда возлюбленного человека в никуда, и, как правило это случается с парами, где отношения давно исчерпали себя, где нет невидимой привязанности, где проблемы покрывают другие проблемы и нет просвета и веры в будущее. Уж точно не уходят в никуда от очаровательной невесты, с которой жили душа в душу несколько лет, даже не ссорились никогда и совсем недавно восторженно планировали сперва свадьбу, а потом и всю дальнейшую жизнь до старости. Скрыть Джури от семьи не получится. После разрыва с Рио Сойк окажется под прицелом пристальных взглядов всех родственников – начиная от сестер, заканчивая той самой бабушкой Харукой, о которой сейчас с таким вкусом рассказывала Мэй. Да и Джури был не тем человеком, которого можно спрятать за закрытыми дверьми и никому не показывать. Мнение собственных родителей он имел в виду и не видел ничего постыдного ни в своем образе жизни, ни в предпочтениях. На семейные обеды приглашать Джури не станут, но так или иначе все узнают, что в прошлом вечно проблемный Рёске взялся за старое и бросил свою милую невесту из-за крашенного мальчишки. – Сойк! От неожиданности он вздрогнул и тут же увидел, что Рио чуть бокал не выронила, заметив его. – Ты откуда здесь? И давно стоишь? – переполошилась его невеста, а остальные девушки дружно повернули к нему лица, как будто уже ждали каких-то признаний в неверности их подруге. – Привет, Рё, – помахала ему Мэй. – Привет, – хрипло отозвался он и прокашлялся. – Я это… Только пришел. – А чего подкрадываешься? – деланно возмутилась Рио и шагнула к нему, чтобы поцеловать. – Что может быть интереснее, чем подслушивать женские сплетни? – попробовал пошутить Сойк, подставляя щеку для поцелуя. – Ты почему так рано? – Студия была уже занята на вечер, – соврал Сойк. – А вы чем занимаетесь? – Мэй рассказывала нам про бабушку Харуку, – хихикнула Наоки. – …а должна была подписывать карточки вместе с нами, – ворчливо продолжила Маки. – Я подписала больше всех! – возмутилась Мэй. – Слышишь, Рё, почему у половины твоих приятелей имена такие дурацкие? – Наша Мэй – сама вежливость… – Нет, ну правда дурацкие, что я сделаю? – Сказал человек, который назвал сына Мотоки. – Что? Нет, вы ее слышали? – взвилась Мэй. – Мотоки – отличное имя! В честь дедушки Кохэя. – Ну, может, сто лет назад, когда дедушка Кохэя появился на свет, Мотоки и считалось нормальным именем… Глядя на сестер, Сойк едва ли прислушивался к их спору. На него навалилась незримая тяжесть, и больше всего он желал оказаться как можно дальше от этого места и от этих людей. – Нам нужен еще час. От силы – полтора, – шепнула ему на ухо Рио и улыбнулась. – Потом я вся твоя. Онемевшими губами Сойк улыбнулся ей в ответ. "Свадьбы не будет, Рио. Я хочу быть с Джури". – Хорошо, – кивнул он и из вежливости громче спросил: – Может, как-то вам помочь? – Изыди, – махнула рукой ему Мэй. – Ты пишешь как курица лапой. Осталось не так много запасных карточек. Вон, Маки уже десять штук испортила. Подмигнув ему, Рио пошла обратно к подругам, а Сойк, прежде чем выйти из комнаты, еще раз окинул взглядом идиллию в гостиной. "Я не смогу. Я просто не смогу", – обреченно думал он, пока тихо притворял за собой дверь, а потом на негнущихся ногах шел на кухню. Сойк собирался сделать себе чаю, но с куда большим удовольствие выпил бы что-нибудь покрепче.