Останься

Тяжелее всего было смириться с мыслью, что они больше никогда не проснутся вместе. Было такое пару раз после их тусовок. Просыпались наутро и первое, что видели, лица друг друга. А теперь Никита проснулся и не открывал глаза, не хотел. Не мог. Потому что знал: он не увидит сонного лица напротив себя. И от этого было погано. Да все равно бы у них ничего не вышло, хули разнылся-то. Слишком разные, слишком противоположные. Глаза открыть всё-таки пришлось и это стрёмно. Все, что увидел Никита — обшарпанный потолок каморки, в которой ночевал. И больше ничего. И больше никакого Дани. Никогда. Кто же знал, что смириться с этим так и не получилось. Кто же знал, что однажды Никита Бойко будет жалеть о том, что не смог кого-то простить. Но он не смог. И вряд ли сможет. Никита резко встал с раскладушки и не удержался, шарахнул по стене рукой. Такое простить просто нельзя. Нельзянельзянельзя. Он же обещал себе. Он слово дал, что подыхать будет, а к этой пиздец красивой паскуде не подойдёт больше никогда и ни за что. Но почему же так погано, так тоскливо и так хотелось забыть об этом тупом обещании? Все, что между ними было, это гребанные взгляды, поцелуи бухими в стельку и пара утр вместе. Между ними ничего не было. Между ними было все, о чем Никита в своей тупой никчемной жизни мог только мечтать. Сука. Снова этот скулеж побитой собаки. Снова блять. Проснуться было сложно. Но заснуть будет ещё сложнее. Так по-пидорски, так сопливо. Так непохоже на Никиту. Он вышел из подсобки и направился на крыльцо: курить хотелось просто до жути, иначе он точно кого-нибудь прибьет, как и говорил Вадимыч. Сука. Вот что Даня с ним сделал, а. Никита затянулся и медленно сквозь зубы выдохнул дым. Влюбил. Заставил поверить. А потом сердце разбил. Банально, не правда ли? Не он первый, не он последний, с кем так поступили. — Поговори со мной. Пожалуйста. Сука. У вселенной крайне херовое чувство юмора. — Не о чем. — Никита выбросил сигарету и развернулся, чтобы уйти. Макеев не дал ему это сделать, схватив за плечи. — Никита. Я должен тебе всё объяснить. — Ничего ты мне не должен, — стряхнул руки Макеева со своих плеч. — Я тебе никто. — Ты ошибаешься. — Макеев, уймись, пока хлебало тебе не разбил. И лучше на глаза мне особо не попадайся, а то ведь Вадимыч же сказал, я бешеный, могу и убить. — Никит… — Все бля, отвали. Никита уходил и душил в себе мысль о том, что он все испортил. Снова. Что это правда конец. Что вместе им больше не заснуть и не проснуться гребанное никогда.