ШонТон: приключения в России

Прежде чем погрузиться в увлекательное путешествие по столице Германии, Шон решил покормить нового приятеля завтраком. Так они отправились в одно из знакомых ему кафе, где было вкусно и по цене демократично — KIRA’S Café. Дверь за спиной героев тихо закрылась, оставив за порогом шум улицы. Пахло в этом месте всегда чудесно: аромат свежесваренного кофе прекрасно дополнял околдовывающий запах выпечки, создавая невероятно соблазнительную для обоняния композицию. Антон, вдыхая полной грудью, выдохнул и облизнулся. — Не это ли запах Рая? — спросил он томно. — Погоди растворяться в наслаждениях, пока не попробовал на вкус, — с улыбкой ответил ему немец. Антон согласно кивнул, осматривая пространство помещения. Заведение было сравнительно небольшим, но уютным. Первым делом взгляд юношей упал на длинный стеклянный шкаф, где за стойкой-прилавком, облицованной темным деревом, высились горы десертов. За витриной виднелись румяные круассаны, эклеры с хрустящей глазурью и фруктовые тарты. На самом краю прилавка, рядом с выжженной на дереве надписью «KIRA'S», качался гелиевый шарик в форме сердца — его нежно-розовая глянцевая поверхность переливалась, отражая свет потолочных ламп. — Посмотри, — прошептал гот, указывая на витрину, — это же произведения искусства. Шон кивнул, улыбаясь, но его внимание привлекло движение за спиной: официантка в белом фартуке, задумчиво улыбаясь, опрыскивала растения, стоящие на подоконнике и высокой напольной подставке. Это место сравнительно недавно открылось, ведь работало с 10 утра — людей было немного, заняты были лишь пара столиков. — Кофе и… Может, яичницу? Здесь подают также вкусные вафли с вишней. Чего бы тебе хотелось? — спросил немец, уже направляясь к прилавку. Бариста, пока попутно обслуживающая и кассу и принимающая заказы, не без любопытства слушала речь на незнакомом для нее языке. — Вафли — звучит просто изумительно! — восторженно хлопнул в ладоши Антон, — Кофе тоже здорово, поможет проснуться. Только крепкий я не пью… Если можно, латте с каким-нибудь сиропчиком. Можно еще и со льдом. Шон кивнул, сделал заказ на чистом немецком, окончательно поразив этим девушку — та ожидала, скорее, ломаный английский. Виду она, конечно, не подала, принимаясь готовить кофе и передавая заказ на кухню. Юноши прошли дальше, оказываясь в зоне для посетителей: несколько круглых столиков, на которых стояли незаженные свечи в прозрачных стаканчиках, были окружены зелёными креслами с высокими спинками. На дальней стене тянулась композиция с искусственным вертикальным садом, в центре которой была золотистая буква К. — Здесь, — он указал на свободный столик у окна, где сквозь занавески пробивались лучи утреннего солнца, — мне нравится это место. Антон опустился на мягкое сиденье, и его взгляд упал на соседний стол: пара стариков макала круассаны в шоколад, листая газеты и что-то оживленно обсуждая. «Было бы здорово на пенсии также…» — подумал он, переводя взгляд на своего сегодняшнего гида. — Ты чувствуешь? — Шон наклонился к готу, и его голос перешел почти в шёпот, — Здесь время течёт иначе. И правда: даже воздух здесь казался другим — словно бы густым, как мёд, и сладким, как обещание чего-то несбыточного. Где-то играла тихая джазовая мелодия, а в углу, за стеллажом с глиняной посудой, прозвучал чей-то легкий смех. Он улыбнулся. Это место создано для того, чтобы терять счёт времени. — Чувствую, — согласился Антон, снова заглядывая в глаза собеседника. «Это те же ощущения, что и от твоего взгляда… Когда смотрю в твои глаза, кажется, что могу в них раствориться…» — подумал Антон, но вслух решил не произносить — это было бы слишком откровенно и неожиданно — с их знакомства прошло от силы полтора-два часа. Было между ними что-то особенное, какое-то притяжение, которое они оба чувствовали и осознавали где-то в глубине. Это магнетическое ощущение создавало между ними атмосферу, подобную старой доброй дружбе или едва забытой нежной влюбленности — будто они уже знали друг друга раньше и вот, спустя много-много лет, вновь отыскали и были не в силах оторваться сейчас, когда судьба их свела. Тарелки и чашки поставили на стол с тихим стуком, возвращая к реальности. Юноша с голубыми глазами замер, глядя, словно завороженный, как перед ним возникает блюдо: золотистые решетчатые вафли были посыпаны сахарной пудрой, будто белоснежным снегом. В ячейках покоились вишни, сочные и тёмные, как капли запекшейся крови, а сверху — струйка карамельного сиропа, медленно стекающая к краю тарелки, оставляя за собой темно-янтарный след. Его латте прибыл в высоком стеклянном стакане, в котором медленно терялись темные завихрения эспрессо, смешиваясь с кремовой молочной основой. Лед на поверхности блистал в лучах ламп и утреннего солнца. Когда он сделал первый глоток через черную тонкую трубочку, соленый привкус слегка обжег язык щипком, а следом накатила сладость, густая и тягучая. — Это как… — гот прикрыл глаза, — как если бы сахар и море поссорились и решили помириться на твоём языке. Люблю соленую карамель. — Сахар и море? — улыбнулся немец, — Интересный выбор пары противоположностей. Разве сахар на фоне моря кажется не чем-то… недостаточно величественным? Почему не сахар и соль? — Если сахар — недостаточно величественен для моря, то что же тогда будет его настоящей противоположной парой? — Земля? — предположил вполне очевидный вариант немец. — Суша, конечно, противоположность воде — но если мы говорим о солености моря, то разве пресная земля будет ей достойной парой? Что было бы сладким и величественным одновременно? Мне кроме сахара на ум ничего не пришло — он удивителен в этом плане, будучи достойным и солонки с солью, и даже соленого моря, — тут Антон ненадолго прервал поток мыслей, глядя в стакан, в глазах его мелькнула какая-то странная и грустная мысль, и он продолжил, — Впрочем, нам ли судить о тех, кто кого достоин, если они раскрывают свою суть в паре друг с другом? Если в их тандеме есть смысл, то не столь важно, насколько в понимании велико море или невелик сахар — они оба имеют значение. Все имеет значение — нужно лишь посмотреть под правильным углом. — Интересно… Ты по-своему прав. И вышло оригинально, мне нравится, — принял рассуждения черноволосого любопытствующий. Шон уже погрузил вилку в глазунью. Яичница лежала на тарелке, словно солнечный диск, с хрустящими краями и нежной сердцевиной, а сверху — веточка укропа. Зелень придавала блюду летнюю свежесть, а желток, пробитый вилкой, растекался по белку, смешиваясь с ломтиками авокадо и обжаренным беконом. Его капучино был в изящной керамической чашке. На кофейной пене белел аккуратный рисунок — завиток, похожий на спираль галактики. Он сделал глоток, и по его губам пробежала дрожь: кофе был горячим, но не обжигающим, с лёгкой горчинкой, которая тут же растворялась во вкусе молока. Они наслаждались завтраком, молча обмениваясь взглядами и улыбками. Когда с едой было покончено, они, допивая напитки, обсуждали дальнейшие планы. — Как тебе идея отправиться в замок Шарлоттенбург? Это неподалеку. Красивая старинная архитектура и прекрасные сады, — предложил немец. — Мне нравится! Всегда мечтал побывать в замке, — согласился гот. Расплатившись и поблагодарив персонал, они направились к известной достопримечательности. Замок Шарлоттенбург был популярным у туристов местом для посещения — летний дворец в стиле барокко с огромными садами и залами, где хранятся прекрасные картины, гобелены, скульптуры и впечатляющая коллекция фарфора. Замок объединил в себе различные архитектурные направления, господствовавшие на протяжении длительной истории его существования. Там они провели несколько часов, наслаждаясь величественным дыханием прошлого. — Когда я думаю о том, что это сделали люди… я искренне восхищаюсь. Восхищаюсь человеком. Люди способны творить нечто невероятное и прекрасное. В истории каждой страны есть много моментов, заставляющих усомниться в разумности человека, повергающих в шок… по-настоящему разочаровывающих событий и фактов. Сколько жестокости и ненависти может хранить в себе человеческая душа — страшно подумать. И только искусство позволяет хоть немного забыть об этом, влюбить тебя в человека — возгордиться им, — уже покинув стены замка, говорил Антон. Они шли мимо мемориальной церкви кайзера Вильгельма — руин разрушенной во время Второй мировой войны церкви 90-х годов 19 века с современными пристройками. Ненадолго остановились, рассматривая старое, но красивое строение. — Несомненно, искусство само по-себе прекрасно, — согласился Шон, — но все это творит человек — все тот же человек, что вполне может оказаться и жестоким, страшным по натуре своей. Умение чувствовать и передавать прекрасное — не всегда гарант отсутствия отвратительного внутри. Ведь… И мухи тоже любят мед. — Верно подмечено, — задумчиво закивал гот, — твои мысли мне близки. Но я скорее о другом. Просто изучая историю, ты часто имеешь возможность оценить лишь действие и его результат — которые, зачастую, имеют негативную окраску. Искусство позволяет погрузиться в чувства человека — оно может отражать в себе настроение целого народа в определенную эпоху. Его ценности, взгляды, идеалы. Словно бы увидеть саму душу. И те люди, что способны это передать — будь то на холсте, через камень или через музыку — они меня восхищают. — Если так… — улыбнулся немец, — это здорово. Тогда и меня они восхищают. Как насчет пойти туда, где представлены работы современных творцов? — Современное искусство, конечно, не так вдохновляет, — чуть засмеялся Антон, — но, возможно, я к нему слишком предвзят. — Попробуем дать ему шанс, — подмигнул немец, ведя уже вполне себе полноценного туриста в художественный музей. Они пришли в Urban Nation — музей современного искусства, известный своими стрит-артами, скульптурами, фотографиями, а также муралами на стенах городских зданий. Этот музей был открыт в Берлине в 2017 году как революционный проект по популяризации уличного искусства среди широкой аудитории. Когда Антон шел в него, он имел совершенно иные, действительно предвзятые представления о современном искусстве, упуская, например, тот факт, что стрит-арт — тоже его часть — и не только. Увидев расписанное здание, он потерял дар речи. — Это невероятно! — восклицал он, оказавшись внутри, — я и представить себе не мог, что мы увидим это — не какую-то непонятную мне геометрию, а действительно дух нового времени. Пространство музея было оформлено с особым вниманием к деталям, сочетая яркие красочные работы уличных художников, скульпторов, фотографов с нестандартными и неоднозначными. Шон лишь улыбался. Прежде он здесь уже был с другом, но для них это не было тогда чем-то столь удивительным. Искренняя яркая реакция нового приятеля почему-то была ему приятна — возможно, ему просто приносила радость возможность видеть его сияющие глаза и улыбку, возможность удивить его. Почему бы и нет? Разве видеть такое — не истинное удовольствие? Не в том ли наслаждение, чтоб подарить кому-то эмоции — а потом созерцать их? Они долго бродили по музею, а как время близилось к вечеру — заглянули в другое кафе, перекусили. — В Берлине на самом деле очень много разных мест, куда бы стоило сходить, — сказал Шон, — Но все, увы, за один день не посмотреть. Однако я должен тебе еще кое-что показать. — И что же? — Увидишь, — и снова он подмигнул, но в этот раз Антон уже знал — его снова ждет яркое, незабываемое впечатление. Они пришли к Бранденбургским воротам — триумфальному сооружению в центре Берлина, его самой известной достопримечательности. Последние лучи солнца, словно чей-то нежный взгляд, скользили по камню Бранденбургских ворот, окрашивая их в теплый янтарь. Небо над Берлином растаяло в оттенках красного и оранжевого — будто кто-то аккуратно размазал акварель кистью, оставив при этом края облаков чуть синевато-посеребренными. Колесница богини Виктории на вершине арки ловила последние искры заката: окрашенные светом в золото ее крылья вспыхивали, будто подожженные изнутри, а колеса, казалось, вот-вот сорвутся в полет. Свет стекал по бронзе, оставляя за собой мерцающие следы — как будто время решило подарить ей еще один миг, чтобы блистать. Внизу, у подножия, тени удлинялись, словно растекались по брусчатке. Где-то рядом люди смеялись, разговаривали, шептались, но звуки гасли в воздухе, словно боясь нарушить хрупкую гармонию. А закат все плавился. Оранжевые полосы на небе сменялись лиловыми, и ворота, огромные и роскошные, будто вдруг стали частью сказки — не памятником, а порталом, за которым таится свобода и волшебство, что прячутся в обычных вечерах. Антон стоял и думал: «Вот он, момент, ради которого стоит жить. Когда мир замирает, чтобы напомнить — красота всегда рядом. Просто надо успеть поднять голову». Шон молчал — он украдкой смотрел в голубые глаза, которые не могли оторваться от прекрасного зрелища: казалось, они улавливают каждый миг, влюбленно запечатлевая в подсознании. И в этом свете, где камень казался теплым, а небо — бесконечно близким, даже самая простая история начинала пахнуть романом. — Спасибо… Я словно сделал глоток свежего воздуха после прозябания в своей трясине. Знакомство с тобой… Этот волшебный день… Словно чудо, — произнес Антон, легко и нежно улыбаясь. Глаза юноши все еще отражали в себе увиденную красоту. Немец улыбнулся. И вот, последние лучи солнца растворились во мраке ночи. Юноши переглянись. — Теперь можно и по пиву, — сказал Шон. — Нет, ну я точно в Раю, а ты не иначе как мой ангел, — просиял гот. — Либо страшный искуситель, — и оба громко засмеялись, удаляясь прочь от сказочного места. Они пришли в Schleusenkrug — пивной сад, где также подают шницель, сардельки и другие местные деликатесы под навесом. Место было украшено гирляндами и выглядело по-своему уютно и красиво. Они сели за столик, взяли пиво и закуски. — Вау, это вкуснее всего, что я пробовал! — имея ввиду алкоголь, восторженно сообщил Антон. Шон улыбнулся, попивая холодное пиво. — Значит, ты не виделся с друзьями целый год? Почему? — вдруг спросил немец, вспоминая слова гота по пути в аэропорт, когда тот восстанавливал хронологию событий. Антон неловко почесал шею, наблюдая, как пена в большой кружке спешно растворялась. — Так вышло, что… Много всего навалилось… Закончили учиться, все знали, чего хотят, а я… Так и не определился. У меня всегда было чувство, словно бы со мной что-то не так. Я либо слишком импульсивен, и делаю все по зову сердца — бездумно и спешно, либо слишком склонен плыть по течению — не предпринимая ничего, что действительно могло бы изменить мою жизнь к лучшему. А может и то, и то вместе — да, пожалуй, так: я делаю глупости, а потом не спешу что-то менять. Я все еще чаю надежду найти то, что окажется по-настоящему моим. Шон слушал внимательно, отмечая, что немного понимает, о чем говорит Антон. — Я тоже долго не мог понять, что бы мне действительно нравилось делать. Вернее, может, я и понимал, но мой отец не принимал мои желания и мысли к сведению, можно сказать, отрицал их возможное существование, ну или же, скорее, их право на существование. Потому я словно бы жил чужой жизнью, делал не то, что нравится, а то, что требуется. И в один момент мне показалось, что я теряю сам себя. — И что ты сделал тогда? — Я сломался. Осознанно сломался. Чтобы создать себя заново, — с горечью в голосе сказал Шон, — теперь я другой. Мне плевать на мнение отца. Я занимаюсь тем, отчего получаю удовольствие. Встречаюсь с теми, кто мне нравится. Теперь я свободен. — Вот как, — грустно улыбнулся Антон, — я бы навряд ли так смог. Ведь чтобы сломать что-то, надо это что-то сначала создать. А я чувствую себя немного… пустым. Словно чистый холст, на котором едва виднеется неуверенная карандашная разметка. Я боюсь над ним начать работать, что уж говорить о том, чтоб потом взять, избавиться и начать работу заново? Есть многое, к чему я привык — и это многое тянет меня к себе вновь и вновь. — Я думаю, в этом и есть вся наша жизнь — создавать что-то, менять и уничтожать, — делая большой глоток, предположил немец, — Ты боишься жить? — Иногда я не понимаю, что это вообще значит, — облокотившись о стол, сказал гот, — жизнь — это тот самый круговорот, где ты работаешь ради денег, которые потом тратишь на отдых от работы и базовые потребности? Ну и те потребности, конечно, которые позволяют немного отвлечься от этой унылой действительности, по типу всяких безделушек. Эта модель жизни такая распространенная, что кажется единственной верной. Но она такая бессмысленная. — А ты хочешь, чтобы в жизни был смысл? — Конечно. Этого хотят все, но не все осознают — некоторые его облачают в банальные и примитивные радости. Это не для меня. Я бы хотел действительно насладиться этой жизнью — всем, что она может дать. Я хочу работать там, откуда не будет хотеться бегать на постоянные перекуры, хочу создавать что-то, что будет людям нравится, что будет оставаться в их сердцах и воспоминаниях, бывать в разных местах и… быть любимым и нужным, пожалуй. Я хочу увидеть свой смысл — понять и ощутить его. Не хочу, чтобы моя жизнь крутилась исключительно вокруг денег — существовать большую часть времени и жить в перерывах от работы. — Любимая работа и любимый человек — вполне приемлемые и очевидные желания, — улыбнулся немец, — просто ты делаешь из них что-то фантастическое, недостижимое. Чтобы найти свое дело или обрести вторую половинку — надо пытаться, рисковать, пробовать. Иначе всю жизнь можно потратить на одни только рассуждения — а чем это намного лучше того, чтобы всю жизнь «существовать»? Антон немного смутился, ведь Шон был прав. — На самом деле… я ведь пытался… — прошептал черноволосый, а потом улыбнулся, оставляя печаль позади, — Буду пытаться вновь! Отныне я буду наслаждаться каждым мгновением. Пробовать новое. И рисковать. Сегодня самый подходящий день, чтобы дать себе это обещание. «Ведь сегодня мой День рождения. Наверное, сама судьба подарила мне эту встречу — и дала этот знак» — подумал гот, но это он уже не озвучил. — Постараемся сделать наши жизни лучше и ярче! — чокаясь пивными бокалами, решили юноши.