Мой ручей столкнётся с морем

      Ангелина одним глотком допивает остывший уже кофе и наблюдает, как Сашка, запыхавшись, влетает в офис — в который уже раз за неделю. У Сашки волосы вьются похлеще, чем обычно — похоже, попала под дождь, когда шла от метро, — светлая кожанка вся в каплях, а щёки и нос красные от прохлады. Вроде бы лето скоро, а солнце греет ровно настолько, чтобы снять пальто и пуховики — на большее не хватает. Саша взъерошивает одним движением волосы, пальцами в них путается, и Ангелина чуть щурит глаза — она знает ощущение этих мягких кудряшек подушечками пальцев, и отчего-то прямо сейчас хочется ещё. Когда Саша доползает до своего места, глухо с ней здороваясь, Ангел подмечает, что у той на правой руке костяшки красноватые — опять курила у входа или по дороге. Ангелина не то чтобы за ЗОЖ всем сердцем, но в особенно плохие дни ворчит даже на Сашкины сигареты, а в остальные просто подмечает детали. Например, что Саша курит совершенно “неженский” синий винстон — отчего-то это странно и не сразу укладывается в голове, когда Ангел стоит рядом с Сашей в курилке, впервые за три месяца достав свою пачку sweet smell. Впрочем, удивлённый взгляд болотистых Сашкиных глаз Ангелине тогда понравился, это она не отрицает.       Она глядит со своего места, как Саша трёт ладонями лицо, откидывает чёлку и кусает губы — и отстранённо думает, что сама, сделав так, непременно размазала бы помаду и аккуратно растушёванные тени. Временами Ангелина ловит себя на мысли, что немножко совсем завидует. Эта зависть не яркая, не всепоглощающая, нет — она просто есть где-то фоном, и она сама не очень знает, чему именно завидует. Может Сашкиной свободе?       Они же вроде как в равных практически условиях — обе женщины, обеих недооценивали, обе каждый день доказывают, что они могут много больше, чем о них думают. Только, глядя на Сашку, Ангелина себя рядом ощущает деревянной совершенно, плоской и скучной как конспект по экономике — слов заумных много, понтов дохуя, а по сути та ещё муть, да и не читает никто.       Ей ведь так и говорили — в универе, на стажировке, на прошлой работе. Сколько бы Ангелина ни билась, всегда выходило из крайности в крайность — либо в чужих глазах она глупее пробки, либо слишком нудная, скучная, ещё и умничает много. Со временем, конечно, чужое мнение стало значить для неё всё меньше — она и сама добилась достаточно многого, чтобы всех несогласных слать далеко и надолго. И всё же осадок остался — вот этот на дне кружки, когда растворимый кофе допиваешь. Временами она себя чувствует этим осадком — кучей песчинок, которые уже ни на что не годятся и, как только из них выжмут всё возможное, отправятся в раковину.       Возможно поэтому Сашка так перевернула её жизнь? Ангелина задаётся этим вопросом регулярно, особенно, когда Саша остаётся у неё на ночь и перед сном упархивает курить на балкон, оставляя Ангелину в комнате. Лёжа поперёк кровати и ощущая кожей лёгкий ветерок от неплотно прикрытой балконной двери, Ангелина думает, что всё происходящее похоже на затянувшийся сон — какой-то то ли слишком замечательный, то ли абсолютно обычный.       Мелодия рабочего телефона Сашки совсем рядом резко вырывает Ангелину из мыслей, но она этому только радуется — стала последнее время частенько на чём-то залипать и тормозить. То ли устала, то ли мыслей слишком много. Она погружается в работу снова — месяц заканчивается, надо бы по хорошему браться за отчёт, чтобы не оставаться потом сверхурочно, и не мучить их обеих. Ангел не знает, радует её или нет знание, что Сашка в случае чего тоже останется с ней — может не на всё время, но точно будет сидеть час-другой, а потом попытается вытащить её из-за компа. Сама она бы скорее, конечно, сделала всё, чтобы оставаться на работе подольше — и сделать можно больше, и домой не особенно хочется. Но уже пару месяцев ловит себя на том, что ночные посиделки в офисе теперь скорее давят, чем радуют. Они, как и раньше, выматывают, глаза после такого испытания болят нещадно, и всё чаще Ангелу приходится носить очки вместо линз, вот только раньше это была приятная усталость, потому что оставалось только приехать домой и лечь спать. Теперь же усталость больше бесит, потому что сокращает им с Сашкой возможности увидеться.       Но сама Саша не возникает — Ангелина, если честно, этого ждала. Она много чего ждала — не лучшего — от этих отношений и от Сашки, и это, наверное, не очень хорошо, и она признаёт, что не верила в происходящее до последнего.       Ангелина же себя знает — она сложная. Сложная, нудная, настойчивая иногда, противная и молчаливая. Иначе не умеет, не может просто — училась этому с болью, теперь боится разучиться быть такой. Потом ведь учиться надо будет заново, а второй раз проходить через подобное Ангелина не согласна. И тут бы возмутиться, что она не ставит эти отношения ни во что, считает, что они вот прям щас закончатся, но правда в том, что она не знает, что будет дальше — закончатся эти отношения или нет, нужно будет потом восстанавливать щиты, которыми она за жизнь обросла, или можно довериться полностью и без остатка.       Она роняет голову на подставленные ладони, стараясь не смазать макияж — волосы закрывают её лицо как раз с Сашкиной стороны, и это очень мелочно её радует. Только вот Саша, договорив по телефону, тут же утыкается в него и что-то печатает — через секунду у Ангелины возле локтя загорается экран. “всё в порядке?”       Ангел усмехается, глядя на погасший уже экран, и коротко кивает, не поднимая головы от рук. Следом приходит ещё несколько сообщений. “кофе сделать?” “с сахаром” “и молоком”       Внутри становится тепло и одновременно морозно — как она вообще могла ждать от Саши чего-то другого? Ангелина прикрывает глаза и снова кивает — рядом тут же скрипит стул, в поле зрения попадает Сашкино запястье с тремя браслетами.       Перед глазами картинка медленно начинает расплываться — взгляд расфокусируется, но Ангел впервые за долгое время не торопится сосредоточиться на работе. Дима с Аней разъехались по рабочим делам, и они с Сашей пока сидят в офисе вдвоём.       Она ведь и правда ждала, что Саша будет.. другой. Первые пару недель боялась этого, но морально каждый день себя готовила — вот сейчас она поймёт, сейчас узнает. До этого узнавали, понимали — уходили. Кого-то Ангелина бросала сама, но в основном — нет. Обычно люди сами не выдерживали, на очередной идее или претензии психовали, собирали вещи и съёбывали из жизни. Достаточно быстро Ангел перестала верить, что новый встреченный на пути человек останется с ней надолго.       По кому-то она скучала до сих пор, по кому-то — и не начинала. И это, если подумать, нормальное течение жизни — люди сменяют друг друга в ритме жизни, оставляя друг в друге кусочки себя. Оттого и все люди непохожи друг на друга — Ангелина это понимает. И понимает, что она не самый сложный человек на свете, вот только легче от этого не становится.       Иногда ей так сильно хочется быть обычной — ровно до момента осознания, что обычных нет, потому что все разные. У каждого свой псих, свои закидоны и своё видение мира — она не исключение, даже не правило, она это просто она.       Только вот кто-то в двадцать три находит комфортного человека, а кто-то в тридцать два вляпывается в свою сотрудницу без веры в возможность долгих отношений. Не конкретно этих, а, наверное, всех. Разница между Сашкой и теми, кто был рядом с Ангелом раньше, в том, что с другими иногда она даже не боялась расставания, и готовить себя к нему было не так болезненно.       Здесь же её начинало потряхивать от мысли, что Саша может резко перестать быть такой — посмотрит с разочарованием, фыркнет, осмеёт. Глядя на кружку со светло-бежевой горячей жидкостью внутри, чувствуя мягкое прикосновение к макушке, Ангелина топит внутри себя дрожащий вздох и снова прикрывает глаза. Сашка лучше любой её мысли о ней — становится совестно за такое недоверие и постоянное ожидание подлянки.       Она встряхивает головой, удерживается от желания протереть глаза и возвращается к работе. Кофе на языке отдаёт молочной сладостью, а во всём теле — теплом заботы. Становится одновременно лучше и хуже — Ангелина не уверена, что её работоспособность сегодня достаточно высокая, но она хотя бы работает, это уже плюс.       За полчаса до обеденного перерыва её вырывают из офиса — нашлось нужное помещение, и Ангел не может подвести клиента, так что подхватывает ключи от машины и планирует лететь на другой конец города. Она знает, что Саша всё время следит за ней взглядом, пока она собирается в офисе — это знание отдаётся во всём теле приятной вибрацией. — Ты надолго? — голос спокойный и ровный, для них, в конце концов, в порядке вещей срываться куда-то в середине дня. — Пока не знаю, — бросает Ангелина, поправляя лёгкую куртку, и подходит к Саше. — Возможно сюда не вернусь, сразу домой поеду. — Напиши тогда, — Сашка чуть вытягивается в её сторону, хватает за край куртки и притягивает для быстрого короткого поцелуя. — Не забудь пообедать, Ангел.       Она улыбается, давит внутри желание оглянуться в пустом кабинете и мягко кивает, напоследок погладив Сашкины кудри, а затем всё же уходит. Ангелина вообще-то не особенно любит, когда ей напоминают про еду — в основном потому, что обычно напоминают настоятельно, да ещё и не отстают, пока она не поест прямо вот щас. Саша делает иначе — ей не хочется грубить в ответ, не хочется показательно фыркать, хотя она иногда тоже бывает настойчива. Сашка напоминает, но не давит — в конце концов просто ждёт, когда Ангелина начнёт чувствовать себя без еды действительно неуютно (и как только замечает), и тогда предлагает что-нибудь. Как сегодня, например. А ещё Ангел уверена, что если она всё-таки забудет поесть, то они пойдут куда-нибудь вместе — она не знает, хочет она устроить это намеренно или нет.

***

      С каждой минутой и каждым часом день наваливается на плечи, как будто к земле тянет — Ангелина глубоко вздыхает, поднимает голову и улыбается клиенту. Работа выматывает, общение с людьми выматывает ещё сильнее бумажной волокиты, и всё, чего Ангелине хочется, это прийти домой, лечь в кровать и хорошенько поспать примерно сутки. Только вот она знает, что себе этого не позволит — даже если бы было время, если бы была возможность, она бы не смогла. За столько лет тело натренировалось жить в напряжении, постоянно быть готовой к обороне — дурацкие ГТО были только началом, в школе не сказали, что это не пройдёт и не забудется, а станет ритмом жизни. Быстрее, блядь, выше, сука, сильнее, нахуй.       Потому что если остановишься, останешься далеко позади. Потому что чтобы быть на том уровне, где с тобой считаются, надо каждый день ебашить и покорять новые вершины. Потому что если не станешь царём горы, сдохнешь в подворотне.       Ангелина старается о таком думать пореже — только, когда накрывает особенно сильно, когда хочется заскулить от ощущения собственной беспомощности, свернуться клубком и перестать быть сильной. Вот тогда мысли приходят — лагерь разбивают в голове и травят ядовитыми словами голову, заставляют вжимать её в плечи, сутулиться, говорить тише. Ангелина принципиально делает наоборот — её за это и ненавидят, но она знает, что если позволит себе стать слабее хоть немножко, станет уязвимой, упадёт обязательно. Поэтому она не даёт ровной осанке искривиться, не позволяет себе прятать взгляд — смотрит всегда в глаза, будто вызов бросает. А людям или самой себе — она давно перестала понимать.       Уже направляясь в офис, чтобы забрать флешку с нужными документами, Ангел думает о том, что таких, как она, любить очень сложно. Не то чтобы это новая мысль, но теперь подобное стало приходить на ум всё чаще — Ангелина не знает, это из-за того, что Сашка стала ей слишком дорога, или просто крайняя точка, когда “пора к психологу” становится больше “необходимо”.       Наверное, всё вместе, думается ей, пока светофор горит вызывающе красным глазом. Ангел готова поспорить, что у неё самой глаза сейчас аккурат такие же.       На часах практически шесть вечера, и ребята уже наверняка разбежались по домам. Сашка, наверное, тоже к себе поехала — зачем ей в офисе торчать так долго, скорее всего все дела закончила поскорее да свалила, тем более, что Ангел ей написала, что сама поедет домой почти сразу. Ангелина знает, как Саша не любит весь официоз и правила офиса — это заметно даже в том, как она вертит и дресс-код, и субординацию. Впрочем, о субординации не Ангелине размышлять.       Господи, сколько сил она иногда прилагает, чтобы подавить мысль о том, что по сути их отношения нарушают такое количество правил, какое она никогда даже представить не могла…       А потом утром воскресенья она, сбрасывая с себя сон, смотрит на расслабленное Сашкино лицо на соседней подушке — чуть подрагивающие ресницы, приоткрытый рот, тихое сопение. Выбраться из-под не самого лёгкого Сашиного тела бывает не так уж просто — та оплетает её во сне руками и ногами, и Ангелина впервые не чувствует себя рядом с партнёром в клетке. Разве это неправильно?       О таком думать не хочется, но думается всё равно, пока город быстро темнеет, а дождь снова начинает стучать по крыше и лобовому стеклу. Ангелине хочется домой — и желательно, чтобы Сашка тоже там была. Это желание вообще достаточно странное для неё — обычно Ангел не проводила столько времени даже с теми, с кем встречалась, слишком быстро уставала. Ей как воздух необходимо личное пространство, а рядом с другим человеком, каким бы близким он ни был, нельзя расслабиться полностью.       С Сашей она пока не устала. Это немного тревожит голову — привычное поведение стремительно рушится, Ангелина сама себя не узнаёт. А может ей и правда хватает тех нескольких дней-ночей в неделю, когда они порознь… Видятся ведь всё время почти. Ангел чувствует, что не готова об этом всерьёз думать прямо сейчас.       Она заруливает в ближайший двор, где ещё не так много машин и есть возможность оставить свою на полчасика — офис в центре это не только беда с общественным транспортом, но ещё и отсутствие нормальных парковок. Если бы ещё город был для пешеходов, Ангелина бы даже не возникала, а так — очень хочется возмущаться.       Снаружи не видно, горит ли у них свет, но, уже входя в офис, она замечает полоску света на полупрозрачной двери в их отдел. Ангелина хмурится, но шагает к себе — главное не остаться тут дорабатывать то, что пришло в её отсутствие.       У Саши глаза слегка покрасневшие, под ними тёмные мешки, и обычно это не выделяется так сильно, как в тот момент, когда Ангелина входит в помещение. Общий свет почему-то выключен, зато у Саши горит настольная лампа, освещающая только её уставшее лицо и немножко стол. Ангел замирает на пороге.       Обычно из них двоих она трудоголик, она не следит за временем и световым днём. Сашка в этом отношении работу свою, конечно, любит, но пожрать и поспать считает высшим благом человечества, поэтому никогда не пропускает, кроме срочных дел. Неужели сейчас дела настолько срочные, что она не воспользовалась возможностью пораньше свалить с прямого разрешения начальницы?       Саша поворачивает голову и улыбается, откидываясь на спинку кресла — Ангелина не может понять, что чувствует. Хочется одновременно всё — и подойти к Сашке, прижать её к себе, взъерошить и без того спутанные волосы, и отругать её за небрежное отношение к глазам, включить верхний свет, и остаться на месте, вот в этом мгновении, разглядывая, как свет от лампы неровными тенями ложится на Сашкино лицо. — Ты чего тут делаешь до сих пор? — глухо и без наезда спрашивает Ангелина, снимая куртку и бросая её на ближайший стул. — Работаю, — Сашка потягивается прямо в кресле, жмурится так красиво, что Ангелина хочет её поцеловать ещё сильнее. — А что, не видно? — Видно, — она кивает, подходя ближе, зарывается пальцами в чужие волосы и мягко почёсывает, наблюдая, как лицо Сашки разглаживается. — Устала? — Мгхм, — тянет та, не открывая глаз, и пытается поймать вторую Ангелинову руку.       Ангел помогает ей, а затем чувствует чуть прохладные пальцы на своём запястье и мягкий сухой поцелуй на костяшках. От этих нехитрых Сашкиных действий внутри всё как-то странно делает кульбит — такой это концентрат нежности, что руки подрагивают. Саша, кажется, это чувствует — открывает глаза, чуть морщится и, не глядя, отворачивает лампу в сторону, чтобы свет не резал ей глаза в таком положении. Теперь её лицо видно чуть хуже, но Ангелина достраивает по памяти детали, и очень хочет остаться в этой секунде. — Какая ты красивая, Алексаш, — почти шёпотом говорит она, плавясь внутри от ситуации.       Саша мычит что-то, не отрицательное и не положительное, а просто, будто сама не определилась с интонацией — приоткрывает глаза. Ангелина знает, о чём та думает — они уже говорили об этом, хотя, кажется, чтобы проговорить всё, нужно не меньше жизни. Ангелу очень хочется, чтобы Саша поверила — не слепо, а фактам. Первый: она красивая. Второй: она умная. Третий: Ангелина её любит.       В третий Сашка, вроде бы, верит, по крайней мере, под сомнение не ставит — и Ангелину снова коротко колет чувство вины за то, что она сама довериться полностью может лишь с оговорками на бесконечные молчаливые сомнения.       Зато комплименты Сашка принимать не умеет вообще, и Ангелине от этого грустно и холодно, но не может же она её заставлять. У Саши есть два варианта реакции на комплименты: “я знаю” и “да не ври” — она их чередует в зависимости от настроения и ситуации.       Это тоже в первое время Ангела удивляло безумно — со стороны-то Сашка самая уверенная на свете, такая девочка-пиздец, которой правила не писаны, а индустрию моды она в целом ебала в рот, потому что красивым будет то, что тебе нравится, а не кому-то другому. Ангел её понимает в этом, даже согласна — и тем страннее было осознавать, что Саша эту философию не вывела из пуленепробиваемой уверенности в себе, а нарастила бронёй.       И Саша ведь прекрасно скрывает это. Ангел до определённого момента не задумывалась, почему Саша вот такая — почему в её гардеробе перемежаются мужские и женские вещи, почему она первая над собой стебётся, почему кривляется так, будто стоит на сцене всегда, почему любой комплимент от кого-либо превращает в шутку. И сперва Ангелина об этом не думала, потом стала просто подмечать — Саша явно видела долгие взгляды в свою сторону, но никак не комментировала. Но когда они всё-таки оказались в максимально близкой к кровати перспективе, у Ангела в голове будто зажёгся предупреждающий восклицательный знак.       Они в тот вечер субботы как-то абсолютно привычно решили провести все выходные вместе, и ничем это не отличалось от привычного отдыха. Отличаться начало, когда Ангел, сидя в Сашкиных объятиях, неожиданно для себя с кристальной ясностью поняла, чего хочет. В один момент осознание, что просто чувствовать чужое тепло ей мало, заставило её тормознуть сериал и развернуться для разговора.       Говорить о своих желаниях было одновременно привычно, странно и волнительно — вроде ничего особенного не происходило, но Ангел помнит, как щёки опаляло жаром сразу и от слов, и от картинок в голове. Впрочем, реальность от картинок отличалась довольно сильно, когда Саша, вернувшись из душа, потянула её на себя и поцеловала. Обе явственно чувствовали странную смесь желания и смущения с отголосками неловкости, но как только чужие губы коснулись её собственных, Ангелина перестала тогда думать.       А вот Саша была, кажется, более нервной, чем могло показаться, и заметно это стало не сразу, но в какой-то момент она оторвалась от Ангела — глаза у неё были шальные, огромные. — Предупреждаю, — её голос был ниже обычного, и Ангелина помнит, как что-то перевернулось в груди. — Если хочется меня полапать, лапай щас, а то я лягу, и всё, за что можно хватать, исчезнет. — Куда исчезнет, — Ангелина провела по Сашиным бокам выше, к груди, непонимающе хмурилась, медленно соображая. — Ну если тройка в лежачем положении — двойка, то нулёвочка становится минус первой, — фыркнула тогда Саша, а сама спустилась пальцами на край Ангелининого белья под футболкой, подцепила резинку пальцами, но дальше пока не лезла.       До Ангела доходило медленно, но всё же дошло, и она тихо засмеялась, утыкаясь носом Саше в ключицу. Пальцами в этот момент продолжила пробираться выше, провела по груди снизу, обвела мягкий полукруг. Зря Сашка себя недооценивает, подумалось тогда Ангелине, Сашка очень красивая. — Ну, знаешь, моя грудь красиво выглядит только в лифчике или когда я лежу, и то, только в определённой позе, — хмыкнула Ангелина и коснулась губами ямки между Сашиных ключиц. — Так что как раз обменяемся красивыми видами. — Не равноценный получится обмен, — Саша всё-таки подцепила застёжку Ангелининого лифчика, но одной рукой расстегнуть не вышло.       Ангел помнит, как пришлось Саше вторую руку убрать с её талии, чтобы вслепую расстегнуть все три ряда крючков — ей, наверное, никогда не понять, почему рядов именно три, неужто одного мало. Впрочем, Ангелина знает, что Саше-то самой это не то чтобы необходимая деталь гардероба, и самым удобным лифчиком она считает отсутствующий.       Ангелина больше почувствовала, чем увидела, что Саша нахмурилась, и подняла голову — у той забавно был прикушен кончик языка, а сосредоточенный взгляд она направила Ангелу за плечо. Ангелина не выдержала и коротко рассмеялась. — Практики не хватает, — Ангелина тогда поднялась на носочки, потянулась к Сашкиному уху только, чтобы лизнуть и чуть прикусить мочку, когда почувствовала наконец, как лямки ослабли на плечах. — Это предложение? — Саша выгнула бровь и аккуратно стянула с неё футболку, вешая на спинку стула; бельё Ангел стащила сама, едва не запутавшись в лямках.       Ангелина только пожала плечами, прикусывая губу. Предложение или констатация факта — она сама не знала. Может она так флиртовала, а может это просто шутка неудачная — слишком уж часто она сначала говорит, потом думает.       Но проигнорировать Сашкины слова она не могла. — Ты красивая, — продублировала она тогда собственную мысль вслух, хотя вроде и тему на тот момент уже закрыли. — С нулёвкой, первым или третьим. Мне не важно, Аль. Ты красивая просто так, сама по себе, — Ангелина дотянулась до Сашкиной вьющейся чёлки, подцепила кудряшки и чуть оттянула. — Внутри и снаружи, со всеми твоими контрастами. Даже с этим ядерным взрывом на голове, Алексаш.       Саша только смущённо хихикнула и снова полезла целоваться — Ангелина к тому моменту уже поняла, что та старается всегда отвести от себя взгляды, когда смущена. Где-то в сознании плескалась мысль остановить, сказать так, чтобы Саша поверила — Ангелина себя тормознула. Это было бы уже нарушением чужого комфорта, так что она просто поддалась — поцеловала в ответ, продолжала оглаживать всё Сашкино тело, слушая, как сбивалось чужое дыхание, когда её пальцы касались в особенных местах. Например, если провести по тонкой коже под грудью, почти невесомо, осторожно так, а потом царапнуть слегка ногтями и, склонившись к соску, лизнуть, взять его в рот, то Сашка срывается на судорожный выдох и заходится в короткой дрожи.       В реальности Ангелина прикусывает губу, отгоняя непрошенные воспоминания, и очень хочет Сашку поцеловать. — Ты красивее, — бурчит мягко Саша и тычется носом Ангелине в руку. — Нет, Сань, — она высвобождает вторую из чужих пальцев и едва касается Сашкиного подбородка. — Ты просто красивая. Без сравнений со мной, Захаровой, Мартыненко или кем-то ещё.       Она чуть кривит губы, но в этот раз молчит, даже улыбается. Ангелина не знает, что ещё с этим делать, так что просто старается почаще говорить ей комплименты — не только про красоту, конечно, потому что акцентировать внимание только на том, что от человека не зависит, идея плохая, но и об этом тоже стоит говорить.       Ангелина тихо вздыхает и всё-таки отстраняется, направляясь к компьютеру. Нужно перебросить документы на флешку, а потом можно ехать домой с чистой совестью. — Ты надолго? — спрашивает Саша, наблюдая за ней, а сама тормозит руку, не донеся до кнопки отключения монитора. — Не, — отмахивается Ангел, ища нужную флешку в столе. — Перекину файлы и домой поеду. Устала как собака.       Это тоже что-то новое для неё — говорить кому-то о своей усталости. Она так делала последний раз ещё в универе, когда можно было себе это позволить, когда вокруг были такие же стонущие одногруппники. Сейчас же сообщать кому-то, что в тебе сил осталось на донышке, ощущается новым и странным.       Саша же понимающе хмыкает, ещё несколько мгновений смотрит на неё, а затем всё же отворачивается, выключая монитор. Краем глаза Ангелина следит, как та поднимается, разминает затёкшие конечности, но, кажется, никуда не торопится — подходит к ней, тормозит за плечом и мягко начинает массировать затылок.       Мысли тут же разбегаются в стороны — прикосновение успокаивает, а человек за спиной совсем не нервирует, как это бывает обычно. Ангелина тихонько мычит, почти на грани слышимости, но пальцы в волосах замирают на секунду.       Хочется податься чуть в сторону, прислониться к тёплому живому телу, почувствовать себя наконец-то маленькой. Ангелина всегда презирала такие мысли, считала их жалостью к себе — а теперь, вот, сама стала их жертвой. Не сказать, что она об этом жалеет.       Сашка за спиной тихо посмеивается, а затем наклоняется и целует в макушку. Ангелина уже не думает о том, что волосы будут жирными от касаний — просто хочется ещё. Она разворачивается в кресле и тянет Сашку на себя, обнимая за талию — соотношение их роста как раз позволяет, и она снова радуется тому, что нашла такого человека. Хочется ткнуться Сашке носом в живот и затихнуть на какое-то время, но она не позволяет себе — измажет потом всё тоналкой и тенями, не отстираешь.       Так что она только смотрит вверх — в неярком свете всё ещё единственной настольной лампы тени на Сашкином лице размываются, становятся мягкими, ложатся пятнами на кожу. — Поехали домой? — негромко говорит она, и Сашка вскидывает брови. — Вместе? — в голосе нет протеста, нет желания отказаться, только вопрос, и это Ангелину радует. — Ты же хотела вроде… — Если хочешь могу отвезти тебя, — спокойно произносит Ангел, потому что даже если ей кажется, что Саша не против, надо уточнить. — А можем вместе поехать ко мне. Завтра всё равно на работу, а так хоть не опоздаешь. — У меня одежды нет, — Сашка улыбается, а Ангелина фыркает. — И что? Будто в первый раз у меня посреди недели останешься. Дам что-то из своего, — она молчит несколько секунд, крутя в голове шутку про возможность просто дать, но всё же её не говорит. — Но если ты не хочешь, это нормально, Саш. — Хочу, просто продумываю все ситуации, — та наклоняется снова, на этот раз клюёт Ангелину в губы и отстраняется. — Скидывай документы и поехали, чего тут торчать.       Ангелина улыбается, разворачиваясь к экрану. Внутри разливается мягкое тепло, пока она слушает, как Сашка шуршит курткой и негромко матерится, потому что нихрена не видно.       Они встречаются ещё всего ничего, но она к Сашке такую сильную нежность испытывает, что самой становится страшно. И это, скорее всего, пройдёт уже скоро, оставив после себя спокойствие и размеренность, а пока Ангелина цепляется за любую возможность быть рядом, касается и целует.       Она вообще внезапно обнаружила в себе эту тактильность — обычно такого не бывало, она чувствовала себя достаточно уверенной и независимой, а к касаниям относилась прохладнее. Но Сашки ей касаться хочется постоянно — она не совсем понимает, почему, просто хочет и делает. Без тактильного контакта будто день не полный.       Когда флешка уже лежит в кармане, Ангелина усилием заставляет себя даже не смотреть в рабочую почту — Саша стоит у двери и залипает в телефон, привалившись к косяку, и её силуэт выглядит слишком эстетично. Саша в атмосферу офиса не вписывается — вся из себя нестандартная, шумноватая и искрящаяся. Ангелина знает, что она такая далеко не всегда, и чаще бывает спокойная и отстранённая, знает, что Сашка много анализирует, думает и рефлексирует — но всё это абсолютно не мешает ей быть смешинкой в коллективе и перетягивать на себя всё внимание, почти не прикладывая усилий. Иногда Ангел думает, что это может быть такая защитная реакция — но тут же себя одёргивает, потому что не стоит всё-таки додумывать за людей и копаться в этом.       Ангелине самой становится хорошо, когда она слышит громкий смех, весёлые истории, которые Саша рассказывает с таким артистизмом, которому позавидовали бы многие актёры.       Во всём её образе Сашу ну никак нельзя принять за офисного работника — максимум студент-аутсайдер, который после универа пойдёт скорее татухи бить, чем по профессии. И при этом Саша действительно профессионал — Ангелину до сих пор поражает и восхищает несоответствие внешнего и внутреннего. Широкие джинсы и мужская толстовка никак не отражают умения вести деловые переговоры.       К сожалению иногда это играет против Сашки — когда клиент смотрит на неё и просит позвать её руководителя с просьбой заменить Сашу на кого-то более квалифицированного. Ангелина знает, что это бьёт по самооценке — сама через это проходила, иногда проходит до сих пор, когда сталкивается с непробиваемым сексизмом. Только Саша недовольства не показывает, лишь отшучивается — в такие моменты её хочется сгрести в охапку и долго говорить, какая она замечательная. Ангелина всё-таки редко себе это позволяет — сама не знает, почему. То ли боится, что пострадает репутация, то ли мысли о том, что она и без того слишком слабой выглядит в глазах Сашки, не дают расслабиться.       Прямо сейчас не хочется думать ни о чём таком — Ангелина наконец поднимается с кресла и идёт к выходу, подхватывая куртку на ходу. Смотрит, как Саша тут же убирает телефон и улыбается — видно в свете коридорных ламп. Ангелину всегда Сашкина улыбка плавит, делает мягче и будто бы легче — она не может не улыбнуться в ответ.       Уже в лифте Ангел осторожно цепляет чужие пальцы своими — без намёка, просто так, по-детски совсем — и глуповато этому улыбается. Саша ловит её отражение в зеркале и переплетает их пальцы, но не надолго, потому что лифт уже звенит отметкой первого этажа.       На улице снова дождь, и прямо перед входом уже образовалась огромная лужа, через которую все вынуждены скакать как зайцы. Ангелина даже завидует Сашке, которой, кажется, плевать, что конверсы запачкаются, но куда больше она завидует тому, как Сашка практически перешагивает лужу, не особенно прилагая усилия. А потом Саша тянет ей руку — и это отдаётся во всём теле странным покалыванием. В такие моменты забывается совершенно, что у них разница в росте почти ничтожная, а если Ангелина на каблуках, то обе выше Димки почти на десять сантиметров.       Уже выезжая на проспект, Ангелина думает, как сильно, на самом деле, ей повезло по жизни. Она эту формулировку не особенно любит, потому что объективно въебала немало сил, чтобы добиться всего, что у неё сейчас есть — но вот наличие в её жизни Сашки внутри себя она всё ещё считает чудом и везением.       Отчего-то совершенно не верится, что такое могло бы быть — что она могла бы быть с такой восхитительной в своей непосредственности и удивительной в своих контрастах Сашкой. Ангелина смотрит на её профиль, пока стоит на светофоре. Ночные фонари бликуют, и Ангел мелочно радуется, что утром решила надеть линзы, потому что от неона в темноте уже болят глаза.       А Саша разглядывает улицу, шумно зевая в кулак, и механически как-то перебирает пальцами по коленям. Некстати в голову лезут мысли об их позавчерашнем разговоре — обе с того дня почему-то предпочитают делать вид, что ничего не было. Ангелина глупо боится показать, что всё ещё переживает, а Саша, кажется, даёт ей время — по крайней мере, судя по редким внимательным взглядам, она ничего не забыла, и готова в любой момент снова поговорить.       Как раз в этот понедельник им снова пришлось работать с Белым, и Ангелина, как только увидела его заявку в документах, хотела отказать в ту же секунду. Больше всего она не хотела работать снова с ним — не то чтобы в их работе редко встречались такие персонажи, но каждый раз это вгоняло в сильнейшую тоску.       Ангел уже морально тогда подготовилась и к сальным подкатам, и к пренебрежению — кажется, удачную прошлую сделку Руслан Викторович воспринимал скорее как случайность, чем профессионализм. Это раздражало безумно — ещё больше, чем то, что Белый старался влезть в каждый угол и проконтролировать каждое действие.       Нервов он вытрепал изрядно, а с учётом того, что он потребовал, чтобы в этот раз его делом занималась лично Ангелина, один его вид начинал вызывать зуд в костяшках — а Ангел дралась последний раз в средней школе.       И когда в конце изматывающей встречи Белый подхватил её под локоть и высказал благодарность за высокий уровень квалификации и профессионально проведённые переговоры, внутри Ангелины что-то надломилось.       Она тогда не стала возвращаться к команде, только отговорилась тем, что ей очень срочно надо идти, выкрутилась из крепкой хватки и направилась сразу к выходу. Как раз в этот момент из кухни в коридор вынырнула Сашка, и Ангелина, стараясь скрыть дрожащие руки, всунула ей ключи от переговорной и постаралась как можно скорее уйти.       Куртку она тогда, естественно, не взяла — возвращаться за ней в офис, чтобы потом истерично сбежать с работы, казалось глупостью. Так и пронеслась мимо охраны на первом этаже бизнес-центра в одной только лёгкой блузке — даже пиджак оставила в офисе, потому что в переговорной было слишком душно.       Уже сидя в булочной недалеко от работы и крутя в пальцах стаканчик с кофе, она отстранённо подумала, как хорошо, что существует гугл пэй — иначе она бы скорее всего после двадцати минут шатания вокруг офиса заболела, ключи-то от машины тоже остались в сумке.       Ангел помнит, как внезапно Сашка приземлилась на стул напротив — она даже вздрогнула, потому что последние сколько-то минут совершенно не обращала внимания на окружающую обстановку, сосредоточившись на своих мыслях. Сашка же посидела молча, глядя на неё, секунд десять, а после снова поднялась — теперь на плечи Ангелины опустилась чуть прохладная ткань её же пиджака, и только в этот момент она почувствовала, как замёрзла.       Говорить не хотелось совершенно — как и идти обратно на работу, как и что-либо вообще делать. Ангел не понимала, что с ней произошло — она же полжизни с подобным сталкивалась, но почему-то именно эта ситуация совершенно выбила её из колеи, а тут ещё Сашка, такая вся замечательная, с этим её восхищённым взглядом. — Перестань, — почти грубо выдохнула тогда Ангелина, даже не поднимая взгляда. — Перестать что? — голос Сашки, такой негромкий и немного взволнованный, делал, кажется, ещё хуже. — Перестань так на меня смотреть, — раздражённо выдохнула тогда Ангелина, понимая, что выводит этим на эмоции и Сашу тоже. — Бесишь. — Хорошо, не буду, — послушно согласилась Саша, ещё несколько секунд всё равно разглядывала её, а затем отвернулась.       Действительно отвернулась — села полубоком, Ангелина почувствовала, как ей перестала загораживать свет её фигура. Сердце внутри сдавило будто ещё сильнее — она помнит это удушающее чувство. Сашка не была виновата ни в чём, а она на ней всё равно сорвалась, наверняка обидела.       Ангелине до сих пор стыдно за тот инцидент — и не только за него, но она смотрит каждый раз на Сашу, а та улыбается ей так открыто и искренне, что Ангелина не понимает, становится хуже или лучше. Иногда ей кажется, что Саша готова простить ей всё.       Тогда они долгие несколько минут провели в молчании, в течение которого Ангелина ела себя мыслями о том, как неправильно она поступает с Сашей, а Саша трижды хваталась за телефон, проверяла уведомления и тут же его откладывала. В конце концов именно Саша не выдержала этого молчания. — Ангел, — позвала она, осторожно касаясь прохладного запястья, но ответа не получила. — Мне уйти? Хочешь побыть одна?       Ангелина помнит, какой тяжестью на неё легли эти слова — по-дурацки хотелось всего и сразу. И чтобы Саша ушла, и чтобы осталась, и чтобы обняла, и чтобы не трогала, и чтобы перестала задавать вопросы, и чтобы спросила что-нибудь ещё. В результате Ангел только прикрыла тогда глаза и неопределённо пожала плечами — в целом не то чтобы Сашу этот ответ устроил. — И что же мне, решать за тебя? — тихо спросила она, явно стараясь не давить — всё равно получилось немного обвиняюще. — Хорошо, давай поговорим позже, если ты захочешь и когда будешь готова. — Какой в этом смысл, — неожиданно для самой себя выдохнула тогда Ангелина. — Всё равно никто всерьёз воспринимать не станет. А если и станет, для этого надо полжизни на куски рваться.       Ангелина помнит, как резко сгустился воздух между ними в тот момент, как Саша, уже почти поднявшаяся с места, медленно опустилась обратно, разворачиваясь к ней лицом. Несколько секунд не происходило ничего, а затем её запястья снова коснулись чужие пальцы, слегка поглаживая.       Она знала, что стоит остановиться, потому что не время и не место, потому что ещё работать идти, у Сашки встреча через несколько часов, и задерживать её очевидно не стоит. Ангелина всё прекрасно знала — но уже не могла себя остановить, слова шли будто сами, и в гуле булочной их слышала только Саша, пока сама Ангелина пыталась сглотнуть горький комок в горле. — А иначе не бывает. Либо притворяться полной дурой и подмазываться, зарабатывая влияние и деньги, и ненавидеть себя, либо получить должность своими мозгами, но прослыть сукой и стервой с недотрахом, которую ненавидят все вокруг, — грубые слова Ангелине не шли совершенно, они царапаюли что-то внутри, мешались в горле, она их выплёвывала, будто инородное что-то. — И нихуя ты с этим не сделаешь, — она как-то совсем пьяно тогда рассмеялась, а Саша была не в силах даже улыбнуться. — Потому что чтобы быть с ними просто на одном уровне, надо ебашить втрое больше, а потом ещё вопросы задают, издеваются, блять, уёбки. “Когда замуж?”, “Когда рожать?”, “А чё ты одна?”, “Не ебёт никто?”. Ебут, только, блять, морально. За глаза хватает, не хочу больше.       Ангел помнит, как тормознула себя совершенно внезапно, точно провод выдернули и убрали звук. Дышать получалось через раз, а мысли теперь мешались в единый непонятный ком, одна шла из другой, обрывалась и тут же вязалась с третьей. В этой бесконечной каше найти что-то казалось просто невозможным — а Саша всё сидела напротив и поглаживала её костяшки размеренными движениями. — Что тебе сказал Белый? — тихо спросила она, изучая Ангелинино лицо. — Ничего, — Ангел помнит, как свело губы ужасной дикой улыбкой, как в глазах Сашки мелькнуло что-то похожее на испуг. — Ничего нового, Сань. Со-вер-шен-но. — Он опять сказал, что ты плохой работник?       Ангелина даже сейчас, глядя на Сашкин профиль, не может понять, как той удаётся временами наводить такой страх — но в тот момент она испугалась. В голосе Саши была такая злость, даже ненависть, что Ангел откинулась на спинку стула в попытке быть чуть дальше. Саша не повышала голос — она даже не меняла интонации — но её взгляд в сочетании со скрытой угрозой в словах внушал какой-то странный трепет. — Нет, — выдохнула тогда Ангелина. — Ну, почти нет. Знаешь, он меня потом похвалил даже. Сказал, не каждый день можно увидеть, как женщина честно зарабатывает хорошие деньги. — Ублюдок.       Тогда казалось, что ещё секунда, и Саша сорвётся догонять давно уехавшего Белого, чтобы очень просто и по-пацански отпиздить. Ангелина никогда не радовалась подобным способам решения проблем — всегда считала, что сила это последний аргумент. И потому за изменениями в Сашкиных эмоциях следила с блёклой улыбкой. — Я даже могу его понять, — сказала она тогда, отпивая уже остывший кофе. — Когда всю жизнь находишься среди стереотипов, начинаешь в них верить вполне искренне. Я же сама мизогинию проработала не так давно и не до конца, как я могу его осуждать. — Он каждый раз смешивает нас с грязью, — слова Сашка практически выплёвывала, и Ангелине тогда стало грустно уже от того, что она испортила ей настроение. — И всё равно зачем-то возвращается. — Он возвращается, потому что с ним работают здесь только девушки. — Это не профессионально. — Ему это расскажи. — Расскажу в следующий раз. — Алексаш, — Ангелина тогда впервые за долгое время абсолютно забила на макияж, протирая уставшие глаза. — Какой в этом смысл? Мы не переубедим его, потому что он не видит в нас профессионалов. Выходов два: притвориться куклами или добраться до этого его персонального Олимпа, чтобы его оттуда скинуть. — Ты уже туда добралась, даже выше, Ангел, — голос Саши почти мгновенно смягчился, и Ангелину едва не расплавило от таких контрастов. — Боюсь, я никогда туда не доберусь.       Она до сих пор ощущает это покалывание во всём теле от понимания, какую важную вещь она сказала. Как и всегда, когда говоришь что-то, что сидит внутри очень давно и очень прочно, ощущаешь, как приоткрываешь в себе маленькое окошечко, позволяя заглянуть. И ждёшь реакции, думая, поймёт человек, насколько это важно, или нет.       Сашка тогда, кажется, поняла. По крайней мере, за фразу зацепилась, подсела ближе, почти вплотную. — Думаешь? — осторожно спросила она, чуть царапая ногтями кожу на Ангелинином запястье. — И что же надо сделать, чтобы туда добраться, по-твоему? — Не знаю. Знаю, что не доберусь. Как всегда. Буду ползти и ползти наверх, а самой вершины не достигну.       Саша тогда молчала — то ли поражённая, то ли разочаровавшаяся, Ангелина не сразу поняла, что из этого, а спрашивать, понятное дело, не стала. Просто чувствовала, что должна наконец это сказать, и раз Саша вызвалась слушать, пусть слушает. Нужно же открываться собственной девушке. — Начинаешь бежать. В детстве ещё, потому что всегда недостаточно. Всегда “почему не пять”, “что ты как свинюшка”, “сколько можно есть”, “меня не волнует, что там у всего класса, меня волнуешь ты”. И даже если от тебя что-то не зависит, ты всё равно проебалась. Просто по факту, блять, существования. И бежишь вперёд, потому что не можешь не бежать. Потому что иначе будешь дворником работать, семьи не будет, разговор с умными людьми не сможешь поддерживать, будешь с одним быдлом общаться. Никого не ебёт, хочу ли я семью или может хочу дворником работать. Просто я недостаточная. Везде, Аль. И здесь — тоже. — Лин, ты руководитель отдела в серьёзной компании, — Сашка говорила тихо совсем, мягко гладила по плечу, и Ангелина чувствовала, как где-то в горле появлялось щекочущее ощущение предстоящих слёз. — И добилась этого сама, своим умом, своими силами. Я не говорю о том, что бежать всегда вперёд, забивая на себя, это правильно, раз привело тебя сюда — нет, дело не в этом. Просто, Ангел, ты уже достигла так многого. И это не исчезнет по щелчку никуда. — Ты не понимаешь, — она говорила шёпотом, слишком боялась, что голос подведёт, и сама не верила в то, что говорила. — Не понимаешь. Саш, я не могу остановиться. Это не так работает. Если всю жизнь старался и лез вперёд, потом не остановишься, будешь лезть, пока не рухнешь и не сдохнешь. — Как с похудением, — заметила Саша, и Ангелина тогда только посмотрела на неё нечитаемым взглядом. — Что? Ассоциация. Похоже по механике.       Ангелина помнит, как её изнутри распирал нервный смех. И правда ведь, похоже. Самое дурацкое, что она, анализируя собственную жизнь, иногда слишком ясно осознаёт количество проблем в своей голове, и чаще всего именно после понимания отсутствия нормального питания тормозит себя от копания дальше. Решить она их сможет сама вряд ли, а раскапывать, чтобы просто знать, что она и тут не идеальна, себе дороже.       Она смотрела на Сашку долгим прожигающим взглядом, и не сразу поняла, что Саша глядела на неё в ответ. Им будто резко по пятнадцать стало, Ангелина чувствовала, как её внутреннее напряжение делало общую атмосферу более напряжённой, и медленно выдохнула, прикрывая глаза и откидываясь на спинку стула совсем. — Досталась же тебе я, — негромко пробормотала она тогда, улыбаясь. — Сочувствую, Саш. — Почему сочувствуешь? — ей даже не надо было открывать глаза, чтобы знать, что Сашка нахмурилась. — Да брось, — она резковато выдохнула, всё-таки снова переводя на Сашу взгляд. — Тебе как будто прям в кайф тут сидеть и со мной нянчиться. Как будто ты не заебалась за день. Как будто у тебя нет встречи через три часа.       Она поморщилась тогда от собственных слов — одновременно и от грубости, и от горечи. Она Сашке грубить не хотела, как не хотела её обижать или посылать. Лишь бы та не решила, что её выставляют за дверь — было бы ещё более тоскливо и добавился бы повод себя поругать. Ангелина не хотела Сашку выставлять — просто понимала, что сидеть с её противным нытьём вряд ли кому-то вообще хотелось бы, тем более во время тяжёлого дня.       Только вот Саша дышала слишком раздражённо, и Ангелу уже казалось, что та вот-вот встанет и уйдёт — из булочной и, может быть, жизни. Ангелина помнит дурацкую мысль: у неё приступ самоистязания, ей можно драматизировать. — Заебалась, — просто сказала тогда Саша. — Как и ты. А если я тебя оставлю одну, то чувствую, что ты заебёшь себя ещё сильнее, чем сегодня тебя заебала работа. И прежде, чем ты возразишь или загонишься — если бы я не хотела, меня бы тут не было, — она подалась вперёд, подтащила к себе Ангелинину руку, цепляя пальцы. — Мне досталась ты. Удивительная женщина, от которой я взгляд отвести не могу уже пару лет. Я иногда до сих пор не верю, что мы реальны, но сейчас не об этом.       Ангелина молчала, не перебивая, думая, что ей тоже не верится, только, кажется, причины у них разные. Она смотрела, как Саша, устав сгибаться, подвинула стул ещё ближе, оказываясь совсем рядом, и теперь держала обе её руки, уперев один локоть в стол. Ангел смотрела и не могла насмотреться — мысли всё ещё жрали изнутри, но Саша, сидящая рядом и поглаживающая большими пальцами её костяшки, немного успокаивала. — Ангел, я говорила ж уже, — она явно старалась не звучать обвиняюще, но Ангелина знала, что это просто потому, что Саша не любит повторять свои слова; это тоже мигало смутными очертаниями упрёка в свою сторону. — Ты невероятная. У меня временами крыша едет от твоих логических заключений, а то, как ты решаешь некоторые проблемы поражает воображение. А тараканы есть у всех и каждого. И у меня тоже. Это же не значит, что все от всех должны отказываться.       Глаза у Сашки в рыжем свете декоративных ламп поблёскивали, и Ангелине начало казаться, что она наконец-то не одна. Странное ощущение человека рядом стало как будто более осязаемым, реальным что ли. Будто всё это время она видела, но не чувствовала, а тут стеклянную перегородку убрали — звуки, ощущения, тепло резко появились. Как лопнули мыльный пузырь. — Я сама не справлюсь, — прошептала она неожиданно для себя и поймала Сашкину мягкую улыбку. — Мне помощь нужна, Алексаш. У меня в голове каша.       Мгновенно захотелось оправдаться, но Ангелина правда понятия не имела — как. Что тут скажешь, если она не понимает, разных вариантов и мыслей столько, что она начинает путаться, а если ещё и Сашку за собой тащить…       Но Саша ей улыбалась. Встала, потянула Ангелину за собой и обняла — крепко, но бережно, прижала к себе и стала поглаживать спину. А Ангел прикрыла тогда глаза, утыкаясь носом Сашке в ключицы, и услышала над ухом тихий голос: — Какую именно помощь ты имеешь ввиду, Ангел?       Она помнит, как слова застряли в горле, сказать вроде и хотелось, и надо было, но как сформулировать, Ангелина не понимала. Все варианты казались неправильными, к тому же она слабо в этом разбиралась, а говорить наугад было бы в высшей степени глупо, и она только шумно дышала и жалась ближе, будто это должно было решить все её проблемы. — Профессиональную? — уточнила тогда Саша, видимо, поняв, что чёткого ответа иначе не дождётся. — Или мою? — И то, и то, наверное, — Ангел подняла голову, кладя подбородок Саше на плечо; кудряшки чуть защекотали лоб и нос, но от них так приятно пахло, что она даже не поморщилась. — Хорошо, кот, — ласково почесала Саша её по затылку. — Мы обязательно со всем разберёмся. По чуть-чуть.       Такая Сашкина открытость Ангелину сбивает с толку до сих пор — кажется, что во всём есть подвох, и она не понимает, почему Саша такая осознанная. Живут ведь в одном мире, даже в офисе одном работают, откуда в Сашке столько анализаторства, непонятно.       При этом в Сашке совершенно отчётливо заметны её загоны и комплексы, которые она одновременно скрывает и выставляет напоказ. Первее всех шутит про рост и неуклюжесть — хотя Ангелина знает, какой плавной Сашка умеет быть. Во всех разговорах сходу говорит, как она переживает, и в голове ни слова — и всё равно какие-то слова находит, что для Ангелины ещё одна загадка. Любые комплименты резко сводит в шутку — Ангел признаёт, что получается смешно, но хочется говорить так, чтобы Саша точно верила.       В квартиру они добираются ещё через час — потому что вечерний час-пик никто не отменял, и колёсами по головам все летят домой. Саша за всё время поездки успевает рассказать, как прошла последняя сделка, что обсуждают айтишники и какой чай на кухне закончился. — А ещё я думаю уходить из компании.       Это Саша говорит, уже разуваясь, и Ангелина не может видеть её лица, но всё равно глазеет на кудрявую макушку. Сперва не верится, после — не хочется. Она пытается прощупать внутри себя эмоции, понять, как она к этому относится, и не получается. Чувствуется одновременно всё, и хочется глупо переспросить. — Я сделаю чай, — Ангел всё-таки вешает ветровку на крючок и шагает на кухню, стараясь придать голосу спокойствия.       Мысли бегут быстрее, чем Саша успевает что-либо пояснить, и Ангелина уже пытается понять, где накосячила, и точно ли она. Ведь что-то должно было заставить Сашу задуматься о смене работы. Условия? Зарплата? Начальство?       Прямым начальником для Саши является сама Ангелина, и если так, то, возможно, всплыло то, о чём она думала с самого начала их отношений — последнее, чего она хотела, это давить на Сашку положением. И пускай мозг понимает, что она на Сашу давит разве что своей периодической неуверенностью в себе и их отношениях, подсознание нашёптывает, что она опять во всём виновата.       Ангел ставит греться чайник, даже не переодеваясь — отчего-то нет желания привычно сбросить ощущающуюся корсетом офисную одежду и завернуться в растянутую футболку. Всё тело едва не звенит от подкатывающего напряжения, пальцы немного сводит, а кожу под тонкой блузкой холодит, хотя в квартире достаточно тепло.       Саша заходит в кухню, когда Ангелина уже разливает кипяток по чашкам — ей чай, себе кофе. Она чувствует, как на талию ложатся Сашкины ещё немного влажные после воды ладони — даже через ткань это ощущается, и хочется подушнить, что останутся следы на белой ткани, но она всё равно собиралась эту блузку стирать.       По затылку в сторону плеча Саша проходится сухими поцелуями — Ангелина бы озаботилась тем, что ещё даже в душ не ходила после работы, но Сашу это явно не парит, а у неё самой мысли забиты другим.       После услышанного касания начинают казаться чем-то, что очень скоро закончится — Ангелина безуспешно пытается найти в действиях Саши подтекст, и злится на саму себя ещё больше. — Почему хочешь уйти?       Она разворачивается, показательно держа в руках чашку с чаем — Саша тут же отлипает, позволяет поставить чай на стол и присаживается на ближайшую трёхногую табуретку. У Ангелины вся квартира такая — наполовину навороченная, на вторую разрушенная. Та будто и не появляется здесь совсем, хотя Сашка прекрасно знает, что это не так.       Ангел сама не садится, так и остаётся стоять у рабочего стола, отпивая кофе — на Сашу не смотрит, сверлит невидящим взглядом пространство и ждёт ответа. Внутри, кажется, взрывается маленькая вселенная, и это как медленная гибель вселенной — прекрасно, но очень, сука, больно.       А Саша поджимает губы и молчит — Ангелина не знает, какие там слова она подбирает, но заранее на всякий случай расстраивается. По привычке не даёт себе надеяться на хорошее, чтобы потом не было ещё больнее — хотя прекрасно знает, что в тайне от самой себя продолжает надеяться, и больно всё равно будет. — Да скажи уже, — не выдерживает она и тут же отводит взгляд. — Я не знаю, как сказать так, чтобы ты не кинула в меня чашкой. — Я уже хочу, — Ангел видит, что Саша пытается разбавить гнетущую атмосферу, но поддаваться на это у неё нет сил.       Сашка же от её тона ощутимо вздрагивает, ёжится даже, а затем поворачивается всем корпусом, упирая локти в колени, и ловит её взгляд. — Мы с тобой рядом находимся почти постоянно, — начинает она, и Саша чувствует, как холод расползается от сердца к конечностям. — И я тебя заебала, да? — она быстро облизывает губы и улыбается — выходит как-то рвано и неловко. — Нет, Ангел, — голос Саши теплеет, но остаётся серьёзным, и это нихуя не успокаивает. — Я видела, как людей губит тот факт, что они находятся рядом постоянно — дома и на работе. — Можем вне работы видеться пореже, — глухо говорит Ангелина, глядя в тёмное окно.       Она сама не знает, зачем это говорит, мозг уже всё решил, она уже поняла, к чему Саша ведёт, но зачем-то за что-то цепляется. Если Сашке так давят их отношения, что она решила уйти с неплохого места, то, возможно, лучше просто отношения закончить. Зачем изобретать велосипед, в конце концов. И всё рано Ангелина говорит, даёт надежду самой себе, тут же душит её внутри, и уже почти не слышит Сашу. Горечь какой-то непонятной обречённости застревает в горле комком. — Что это тогда за отношения? — невесело усмехается Саша, а Ангелина только жмёт плечами, она уже ничего не знает. — Я не об этом, Ангел. — А о чём тогда, — спрашивает почти безэмоционально, потому что для себя уже всё решила. — Я не знаю, как ты воспримешь это, не знаю даже, как это предлагать, — Саша секунду мнётся, и Ангелина давит в себе желание съёрничать, позволяет договорить мысль, но не помогает нисколько. — Я бы хотела, чтобы и дом у нас был общим.       Ангелина ещё несколько секунд смотрит в окно, а затем переводит взгляд на Сашку. Та сидит всё так же напряжённо, мнёт пальцы, сцепленные перед собой, поблёскивает глазами в свете кухонной лампочки. В голове набатом бьются её слова, но на лице Ангелины не отражается ни эмоции — она изо всех сил запрещает себе во что-то верить. Было бы очень глупо поверить сейчас в свою фантазию, а через минуту разочароваться. — Что именно ты предлагаешь? — осторожно и совсем уж тихо уточняет она, понимая, что выглядит, наверное, глупо, но иначе не может. — Давай съедемся? — Саша набирает в грудь воздуха, точно перед прыжком, но тут же выдыхает. — И из-за этого ты решила уходить с работы? — Я просто долго думала, — Саша впервые отводит взгляд, кусает губу. — Ну, что будет, если всё-таки съедемся. Поняла, что боюсь тебе надоесть ужасно. А если буду постоянно глаза мозолить — и дома, и на работе — то точно надоем. Так же всегда бывает, а мы ещё и в одном отделе работаем. — Я ещё не согласилась. — Тороплюсь, да?       Сашка тут же как-то сникает, тускнеет на глазах, и Ангелина хочет сразу извиниться, потому что в голове-то она всеми лапами за. Только вот это надо переварить. Она по большому счёту этому была бы только рада — она в Сашке и правда с головой уже вся. Но съезжаться с кем-то страшно.       Пугает даже не то, что придётся делить с кем-то пространство, нет — пугает, что собственные тараканы будут в бесконечном режиме "готов к труду и обороне". Кажется, что нужно будет постоянно держать себя в руках — и это при том, что рядом с Сашкой Ангелина позволяет себе расслабиться гораздо чаще и проще, чем с кем-либо ещё.       Но это дурацкое "съехаться" звучит в голове отголосками муторной бытовухи и нервного "ты опять чё-то придумала, можно по-человечески". Ангелина не хочет повторения — хотя всё её существо вопит, что с Сашкой будет по-другому.       Она делает ещё глоток кофе, уже изрядно подостывшего, отставляет его на стол и опускается на соседний стул. Саша смотрит на неё открыто и как-то чуть виновато даже, но — смотрит, и для Ангелины это оказывается главным. Она берёт Сашкины пальцы в свои, мягко касается, разглядывая переплетение их рук. — Не торопишься, Саш, — тихо говорит она, чувствуя, как волна горечи отступает, оставляя после себя опустошение, слегка подсвечиваемое радостью. — Тогда что, — Саша чуть хмурится, и Ангелине не надо это видеть, чтобы знать. — Я, — она глубоко вдыхает — решиться сказать вот так открыто о себе и чувствах очень сложно, слова словно не идут, но она старается это преодолеть. — Я испугалась, Сань. Что я тебе надоела. Что мои тараканы совсем тебя замучили. Что ты уходишь с работы из-за меня. — Не из-за тебя! — Ангелина смотрит, как Саша перехватывает её пальцы. — Не из-за тебя, а... Блять, ужасно прозвучит, когда я щас скажу, но оно не такое ужасное, как прозвучит. Не из-за тебя, а для отношений. В смысле... — Разницы не особенно много, — Ангелина не повышает голос, перебивая, и поднимает взгляд. — Хотя звучит, конечно, жертвенно. — Это не жертва, — хмуро отзывается Саша. — Это рационализм. Ты хочешь? — Чтобы ты ушла с работы? — Жить вместе. — Хочу, — почему-то одно это слово даётся с трудом, но Ангелина не жалеет. — Тогда это точно не жертва. Жертва подразумевает возложение на алтарь чего-то, что в разы превышает ценность полученного взамен. А у меня наоборот.       Ангелина смотрит на Сашу, и ощущает, как по спине бегут крупные мурашки — а возможно это просто её начинает бить крупная дрожь. Вокруг не меняется ничего абсолютно, а внутри бушует стихия — и даже странно, что в кухне все вещи стоят ещё на своих местах. — Ангел?       Саша зовёт её немного взволнованно, а у Ангела внутри мешаются эмоции. Разом вспоминаются все разы, когда она думала про Сашку плохо, когда не верила и не доверяла, когда решала всё за двоих, и срывалась. И, кажется, Саша сейчас тоже едва не решила всё за них обеих — но пришла поговорить прежде, чем что-то делать. Ангелина бы, наверное, не пришла — или пришла бы поздно. — Прости, — вырывается у неё неожиданно для самой себя.       Горло немного давит, и голос слегка сипит, но слёз нет, и это уже радует. Саша глядит на неё совершенно удивлённо, и Ангелина запоздало понимает, что та понятия не имеет о мысленных войнах, которые она ведёт с самой собой. От осознания этого тянет нервно смеяться, и она даже хихикает, но всё же отвечает на недоумённый взгляд. — Прости, что сомневалась в тебе, — Саша улыбается, но Ангелина чувствует потребность объяснить до конца — вряд ли же Саша понимает, насколько часто она сомневалась, а молчать уже нет сил. — Каждый раз — прости. Саш, ты.. Не представляешь даже, как мне жаль. — Жаль чего? — голос у Саши становится настороженным, и Ангелина мысленно хмыкает. — Того, что не могла до конца поверить, — она опускает голову, снова кусает губы. — Что думала, искала подвох постоянно. Алексаш...       Саша расцепляет их руки и двигает стул ближе, почти вплотную, тут же обхватывая плечи Ангелины и прижимая её к себе. Она всё же оставляет пространство, позволяя при желании вырваться или отстраниться, так что Ангел может заглянуть ей в глаза. — Я могла это прекратить. Могла перестать думать про тебя так, поверить. Но не делала этого. — Ты думаешь, силой воли можно кому-то довериться?       Голос у Саши такой спокойный, что Ангелина вздрагивает всем телом. В этом голосе нет упрёка, нет наставления, нет даже горечи. Лишь вопрос — и парадоксально это сильнее всего бьёт по Ангелу. Она судорожно вдыхает и всё-таки смотрит Саше в глаза. — Нельзя, наверное, — тихо произносит она, а Саша ничего не говорит, только наблюдает и ждёт. — Но сомневаться постоянно тоже идиотизм. Я ведь вижу всё, Аль, — Ангелина всё же отводит взгляд, не в силах выносить давление собственных мыслей. — И каждый раз понимаю, что… — Что? — мягко, почти шёпотом спрашивает Саша, а Ангел слышит её хриплый от молчания и, кажется, волнения, голос и жмурится. — Нет, нельзя так говорить, это неверная мысль, — вздыхает она, поджимая губы. — Потому что это неуважение к тебе и попытка вызвать жалость. — Лин, — зовёт её Саша, касается пальцами подбородка и легонько тянет на себя, привлекая внимание. — А ты хочешь вызвать жалость? — Не хочу, — она бросает это почти зло, но злится не на Сашу, а на саму себя. — Но звучит это как попытка. Самоуничижение никаким отношениям не помогало ещё, Сань. — Но если ты это чувствуешь, значит об этом стоит поговорить, разве нет?       Логика, на самом деле, есть, и Ангелина сама понимает, что — да, нужно. Только пересилить себя сложнее — ну как она скажет, что не дотягивает до Сашки. Это же огромная вывеска “пожалей меня” с мелким шрифтом “скажи, что это не так”. Ангел так не хочет, это ведь тоже своего рода манипуляция, а она этих манипуляций за жизнь пережила столько, что больше не хочется — и уж тем более противно самой кем-то манипулировать. И вот как это всё объяснить? — Я не могу. Это глупость, — Ангел вздыхает и всем телом расслабляется — сил держаться не хватает. — Я просто извиниться хочу. За то, что сомневалась в тебе. Ты ведь чудесная, Алексаш.       Последнее она шепчет совсем тихо, боясь, что подведёт голос. Ангел в целом чувствует, как слёзы к горлу подкатывают, и это совсем не хорошо, но не сказать она не может — Сашка заслуживает много большего, всего мира, по скромному Ангелининому мнению.       А Саша просто обнимает её. Медленно тянется, прижимает к себе — обхватывает будто со всех сторон, прячет в себе, и Ангелина закрывает глаза, прислоняясь головой к её плечу. Тихий голос над ухом заставляет тепло разливаться по телу, и хочется стиснуть кулаки по-детски и разрыдаться. — Хорошо, Ангел, — Саша невесомо целует её в макушку. — Мы поговорим об этом, когда ты будешь готова и когда сама захочешь. Даже если тогда это будет не актуально.       Ангелина чувствует, как слёзы скапливаются на ресницах. Эмоций так много, что она понимает — не выдерживает. Это ощущается странным — она же долгое время думала, что в ней подобные всплески умерли, всегда немного снисходительно глядела на тех, у кого слёзы вызывали даже какие-то мелкие моменты. И вот, она здесь, сама ощущает себя тем самым человеком тонкой душевной организации, который может расплакаться от любой мелочи.       Саша легко поглаживает её по плечам, изредка касается губами волос, и Ангелина позволяет себе слабость — жмётся к ней изо всех сил, понимая, что через условные сутки будет себя за это ругать. Но сейчас — нужно. Сейчас — хочется. И если Саша не против, то Ангел возьмёт от ситуации всё. Даже если потом будет смотреть на Сашку и искать признаки снисхождения или жалости во взглядах и действиях.       А вот от этого хочется избавиться. Ангелина большую часть жизни так себя ведёт, и именно сейчас меньше всего хочется снова прийти к дурацкому разговору и “ты мне не доверяешь, как я могу доверять тебе”. Это страшно — действительно страшно, Ангелина гнала от себя эту мысль так долго, что теперь, кажется, прижата ей к стене.       Она шумно вздыхает, но не поднимает головы. — Нет, Саш, — тихо произносит она, сжимая собственные пальцы так сильно, что они начинают побаливать. — Я не знаю, как это выразить, но единственное, что я знаю, так это то, что если ты дашь мне время, если я не попробую сказать, то всё закончится плохо. Всегда заканчивалось плохо.       Саша какое-то время молчит, но гладить не перестаёт — Ангел даёт ей возможность подумать, даже не двигается почти. В голове истерично бьётся мысль, что она зря это сказала, потому что теперь всё точно будет плохо, и она совершенно точно останется после этого одна. — Хорошо, — снова говорит Саша, теперь с какой-то новой интонацией, и Ангелина прикрывает глаза. — Ты говорила о чём-то, что должно у меня вызвать жалость. Насколько я знаю тебя, насколько я могу тебя знать, я могу сделать предположение, что ты уже думаешь так. Уже считаешь, что я проявляю к тебе жалость после всего, что произошло сегодня — и происходило раньше. Это так?       Ангел глубоко вздыхает, и не знает, как ответить. Саша терпеливо ждёт, а она кусает губу, пытаясь проанализировать себя же. По большому счёту Саша права, но Ангелине самой кажется, что она долго и даже в некоторой степени успешно сопротивляется этим мыслям. Однако, попытка не считается результатом, это всего лишь попытка — и в каком-то роде Ангелина её проигрывает, а значит это уже бессмысленно. — Не совсем, — всё-таки выдаёт она неуверенно. — Это как, Ангел? — голос у Сашки ласковый, но всё же уверенный — Ангелина понимает, что теперь точно не отвяжется. — Ну, — она тянет, пытаясь подобрать верные слова, но в голове обезьянка бьёт в тарелочки. — Я как бы да, но как бы нет. Я.. пытаюсь сопротивляться, — она поджимает губы и тут же начинает тараторить. — Знаю, это всё равно ничего не значит, результата-то нет, и ты, наверное, права, да, но я правда пыталась. Пытаюсь до сих пор. Иногда даже получается, и… — Ангел. Ангелина, — Саша прерывает её, прижимая ближе. — То, что ты стараешься, уже результат. Не фырчи, это правда. Даже умение играть на гитаре не приходит в секунду и с первого раза, нужны попытки, чаще всего провальные. — Отношения это не гитара. — Отношения это пиздец, — хмыкает Саша. — Но пока происходит хоть что-то, это уже плюс, тебе не кажется?       Ангел только жмёт плечами, не зная, что ответить. Она даже не знает, верит она Саше или нет, а уж самой Сашке наверняка кажется, что она говорит со стенкой, но что Ангелина может с этим поделать. Саша права, насильно мил не будешь. — Давай вернёмся к теме, — Саша легко касается губами её лба в жесте поддержки. — Ты винишь себя в том, что не доверяешь мне? — Без доверия нет отношений, — вздыхает Ангелина, поправляя выпавшую прядку. — Но ты не можешь силой воли заставить себя мне верить. — Не могу, — соглашается она и нервно ведёт плечом. — Но я же… — Ты что? — голос Саши становится будто тише, ласкает, укутывает — Ангелина всё-таки чуть отстраняется и поднимает взгляд. — Я вижу, какая ты со мной, — говорит она и борется с желанием отвести глаза. — Как заботишься, помогаешь, поддерживаешь. Спрашиваешь всегда, даже не давишь. Блять, Саш, ты со мной идеальная, а я мысленно всё время на что-то сбиваюсь, сама себя довожу. Даже сегодня, ты когда про работу сказала, я уже себя накрутила, даже слушать тебя не хотела. Ты лучше любой моей мысли о тебе, и это так отвратительно с моей стороны.       Она всё-таки не выдерживает и отсаживается совсем, стараясь не замечать, как Саша ещё какое-то время её касается, будто надеясь, что Ангелина вернётся. Сашка медленно опускает руки себе на колени, и Ангелина снова кусает губу, понимая, что опять её отталкивает. — Это совершенно по-идиотски, я знаю, — Ангелина не даёт Саше вставить ни слова, уже понимая, что её несёт. — Я отталкиваю людей — не только этим, но вообще. Постоянно. Это не специально получается, но это невозможно, пусть лучше меня считают мразью, чем поймут, что я сволочь на самом деле. Чем раньше, тем лучше. Я вообще никого не пускала к себе, а ты…       Она как-то почти рефлекторно всхлипывает, чувствуя, как жар в груди постепенно становится сгустком льда. Слёз нет, но ощущение абсолютно дерьмовое, и Ангелина мнёт пальцы, стараясь успокоить дыхание. — Ты будто выбиваешься из всего этого. Я не знаю, почему. Не знаю, почему смотрю на тебя и не могу прекратить. Думаю о тебе, и теряюсь всё время, потому что в голове привычные установки разбиваются о твою пресловутую идеальность. — Идеальных нет, Лин, я тоже человек, — хрипло выговаривает Саша, не отрывая от неё взгляда. — Я знаю, — Ангел усмехается. — Идеальная не для общества. Ты идеальная для меня, Алексашка. Такая, о какой я и мечтать не могла. Серьёзно, никогда не думала, что так бывает вообще. Я как будто даже твои дурацкие минусы люблю — и сигареты твои ублюдочные на вкус и запах, и подгорелую яичницу, которую приходится переделывать, и мятые бесконечно футболки, в которых ты летом на работу припираешься, будто утюга не существует. — Однажды эти самые минусы тебя разочаруют в достаточной степени, чтобы надоесть.       Саша говорит спокойно, но когда Ангел смотрит на неё, то понимает — внутри у Сашки тоже ураган бьётся, и та его сдерживает, чтобы не снесло их обеих. Это осознание наносит, кажется, последний удар. Ангелина закрывает глаза, чувствуя, как сердце сдавливает, а по щекам начинают течь слёзы. Секунду назад она ещё могла контролировать дыхание, а сейчас попросту его задерживает, чтобы не пускать всхлипы и дрожь.       Ей на колено ложится прохладная даже сквозь ткань Сашкина ладонь — та не приближается, потому что буквально минуту назад Ангелина от неё сама отсела. А хочется, чтобы Сашка была ближе — Ангелина утыкается носом в собственные колени, размазывая слёзы и чувствуя, как быстро забивается нос. Дышать уже сложнее, а Саша пока просто поглаживает её по горячей спине, и это удивительным образом приносит толику облегчения. — Обними меня, — находит она в себе силы пробормотать, и даже не знает, хочет ли, чтобы Саша её услышала.       Но Саша слышит, снова двигается ближе, позволяет ткнуться носом в свою футболку — хорошо, что домашняя, а то у Ангелины сейчас совершенно точно тушь потечёт, она ж смыть макияж не успела ещё.       Блузка липнет к телу, эмоциональные качели выпивают все соки, и Ангелина старается только дышать глубже, уже не думая ни о чём. Она не знает, сколько проходит времени, сосредотачивается на собственном дыхании — больше на попытке дышать, потому что нос мгновенно забивается из-за не единожды недолеченного насморка. — Ангел, — зовёт её Саша, когда она перестаёт так сильно дрожать. — Мы обе ещё можем успеть друг другу надоесть тыщу раз. Я так вообще амбассадор всего раздражающего в этом мире. Но, послушай, — она чуть отстраняется и заглядывает Ангелине в лицо. — У нас есть возможность хотя бы попытаться сделать всё. И время, которое мы будем рядом, всегда будет в тысячу раз ценнее, если всё-таки случится. — Лучше жалеть о сделанном, ма, чем о несделанном понемногу сходить с ума, — бормочет Ангелина, отводя взгляд, а после возвращая его на Сашкины губы.       Та улыбается — открыто и чисто, гладит Ангелинин висок большим пальцем, убирает липнущие к лицу волосы. А затем склоняется и осторожно целует — невесомо почти, так ласково, что щемит сердце.